Последние дни моей жизни

Несмотря на то, что Паркер меня отпустил, никто не забыл вызвать меня в суд для формальностей: обещания вести себя хорошо и больше не связываться с «плохими дяденьками». Работа с психологом для трудных подростков, благотворительные работы — суд был благосклонен к несовершеннолетним мальчикам с тяжёлой судьбой. Но страшнее всего было не пройти через весь процесс, не пересекаться с бесчисленными полицейскими в синей форме, которые обращались со мной как с животным или с каким-то «нечеловеком», испорченным юностью. Самым страшным было получить обратно телефон и увидеть не замеченную мной ранее панику. Бесчисленные беспокойные сообщения от Эрика — ему, вероятно, мало что объяснили, — в каждом из них был вопрос о моём самочувствии и, конечно, допросы: что я опять натворил, что меня дотащили аж до суда? Мне ничего не оставалось, кроме как предложить обсудить всё вечером. Но знал ли он тогда? Это постоянно теряется в моей памяти: кто на тот момент был для меня наиболее уязвимым. Ах да, это случилось буквально около года назад, но не тогда, а сейчас. Он узнал накануне моих двадцати одного, а значит... тогда было его искреннее недоумение, выраженное маленькими буквами, мечтающими о проблемах дворовых мальчишек девятнадцати лет. Сам он, совершенно точно, раскачивался на стуле, подпевая Бейонсе в колонках у своего стола, может быть, учился, а может, лишь делал вид, но писал мне сообщения без тени сомнения, что сможет мне помочь. Сможет мне помочь. Я листал телефон, удаляя навязчивые сообщения вперемешку с рекламой, пока не наткнулся на самое убийственное: «Заедь ко мне, пожалуйста. Мы поговорим». Мама никогда не писала мне СМС. Да, в крайних случаях были сообщения, но их можно было пересчитать на пальцах одной руки: смерть дядюшки Жане, ветрянка у тётушки Нэн и умершая от жары рассада. Моя мама никогда не предпочитала мёртвые буквы живому голосу — в списке не было ни одного звонка от неё. Я оцепенел. Даже сейчас, вспоминая это, у меня мурашки по коже. Тогда же ужас, который я испытал, не передать словами. Смесь неожиданного с ожидаемым — взрывная смесь в моих мыслях. Казалось, идти туда было бы хуже смерти, и я рвался бежать в противоположную сторону. Даже Паркер казался лучшим местом, чем Дом. Я не хотел идти туда, всем своим нутром чувствовал, что мне не стоило показываться на глаза матери, знал, что надо дать ей время переварить всё и успокоиться. Моё лицо на первых каналах страны! Разве я не мог сопоставить и предугадать её реакцию? Чайник. Свист. Льётся вода. Шум телевизора. Ворох смазанных звуков встретил меня, как только я открыл злополучную, вечно заедающую и норовящую развалиться дверь. Квартира наша была маленькой, всё словно на ладони предстало почти сразу, если бы её тонкая фигура не пряталась от меня на кухне. Для меня она будто застыла. Мой сделанный вперёд шаг почти заставил меня упасть, потому что я задел какого-то кота, заткнув себе рот, чтобы не сматериться при матери и не разозлить её ещё сильнее. Да, на нашей улице полно было этих тварей, которые гоняли моего любимого безымянного пса, а моя мама, наоборот, их подкармливала, а самых наглых пускала к себе пожить до момента, пока ей не надоедало. — Мам, ну сколько раз я тебя просил... Я сделал ещё шаг. Она выпрямила спину, сделала вдох, прежде чем заговорить. Я буквально слышал её движения. Мои руки уже пылали оттого, как сильно я их тёр друг о друга, испытывая неудобные для существования чувства. Она заговорит первой или...? — Зачем ты пришёл? — вопрос сначала создал порыв для ответа, но потом заставил нахмуриться. Я ведь всё правильно прочёл. Даже с моим зрением я не мог перепутать чаты. — Ты сама же позвала, — нельзя было забывать о голосе. Мама не любила, когда я мямлил или говорил неуверенно: не достойно мужчины, как она любила повторять. Я прокашлялся: — Я хотел тебя увидеть. К тому же нам правда есть, о чём поговорить, — переняв инициативу, я ещё приблизился, ярко ощущая её холод, — Мам, я скучал, — взяв её ладонь, я нырнул к её лицу, широко улыбаясь. — Как ты? Как себя чувствуешь? — её дрожащие руки вызывали во мне беспокойство. Вдруг она тоже, как и все, плакала из-за меня... Её невидимое для меня лицо не казалось опасным. Я привык видеть её подавленной и ослабевшей. Когда плечи мелко дрожали под стать рукам, когда она открывала рот, чтобы произнести слова, но замирала, не тратя силы. — Мам, — я двинулся вперёд, пытаясь крепко её обнять, но получилось наоборот: неужели и мои руки начали дрожать? — Я скучал... мы же давно не виделись, а тут такое... я правда не виноват. Я хочу, чтобы ты меня выслушала. Хорошо? Оттолкнувшие меня руки были словно нож в сердце. И всё же ранили больнее и сильнее, чем мог бы Дэниел. Она отошла от столешницы, которую крепко сжимала своими тонкими пальцами, — почти сорвалась наматывать круги по комнате, пока не обернулась ко мне: — Ты употребляешь? — мой мгновенный отрицательный ответ её не убедил. И ведь не сказать, что каждый раз, когда она видела меня на грани смерти с впалыми глазами, измождённым телом и бессонницей от боли, я молился, будь это на самом деле трава. — Почему тебя вечно нет дома? — вопросы сыпались один за другим. Постоянные нервные тики и постукивания, мама хваталась за голову, заглушая непонятный шум. Я отвечал так, как ей нравилось, она прижимала меня к себе, но стоило сказать не то, как тут же отталкивала. Я уже и сбился со счёта, сколько раз моё сердце разбивалось. — Ты все деньги тратил на это? — снова я лечу из её рук, но уже на пол: не устоял. Поднимаюсь под крики и вновь хочу её любви — единственного, что мне сейчас нужно. Однако она кричала: — Я каждый день работала ради твоих забав? Не было даже возможности вставить слово. Она неумолимо продолжала, наращивая эмоции — я предчувствовал истерику. Она становилась всё громче, теперь уже нахаживая круги по кухне. Я мог лишь безучастно смотреть и терпеть, когда она впивалась ногтями в мои плечи: я не мог ответить. Пожалуйста, перенеси на меня всю злость, все эмоции, но подари хоть каплю тепла, за которым я к тебе пришёл. Я был готов молить у её ног, хвататься за неё как за последний корабль, уходящий за горизонт из моего порта. Я не хотел ощущать своё, так заполни меня чужим, но и награди частичкой себя. — А поджог? — она встряхнула мои руки, которыми я уже в отчаянии схватился за её юбку. — Ты мог убить и себя, и тех людей! — теперь её ногти терзали мои щеки. — Как ты себя чувствуешь? — Я даже сейчас не могу тебе ответить, мама. Я понимаю тебя, ставлю себя на твоё место и всё равно понимаю всё то, что ты сама ощущала, хоть мы и разные. У тебя были причины злиться, беспокоиться, да даже если бы их не было, я бы всё принял без причины, разве что с надеждой на твои объятия... Их призрачный намёк улетел с лёгким ветром, с которым она пронеслась мимо. Её слова мешались в кашу, не неся никакого смысла, не оставляя ни одного чёткого звука. Я просто стоял без сил на том же месте, где упал и откуда вновь поднялся. Мой взгляд скользнул в сторону, когда я вышел из некоего анабиоза. Мама всё ещё ходила из угла в угол, а я почти столкнулся с ней, когда, пошатываясь, подошёл к столешнице и заметил не зачёркнутые даты на календаре. Мама сидела на строгом лечении, её маленькая привычка, которую она сама называла "обрядом", заключалась в том, чтобы зачёркивать крестиком дни, когда она принимала все лекарства. Ни вчера, ни сегодня эти даты не были зачёркнуты — этот тёмно-белый пустой календарь пугал. — Мам! Ты не принимала таблеток? — я был искренне обеспокоен, не заметив, как она дёрнулась от моего громкого и взволнованного голоса. Её накалённые до предела нервы быстро отреагировали. Она остановилась. В одну секунду я обогнул её, вытаскивая из шкафа аптечку. Лёгкая молния поддалась на этот раз с трудом, и часть содержимого высыпалась на пол. — Стой на месте! Я всё уберу… Благо ничего не разбилось, но я бросился всё поднимать не за тем, чтобы она не увидела меня со шприцами в руках. Да, хорошая отсылка к героину, сказал бы я, потягивая косяк марихуаны. Но когда я начал всё расставлять по местам, звук пронзительного свиста уже вскипевшего чайника разрезал тишину. Мама любила старомодные вещицы, такие как старый чайник для плиты, и он её устраивал, сколько бы я ни покупал электрических. Вот бы заткнуть всё музыкой. Взять лежащие в моём кармане наушники, включить их на полную и тихо подпевать… Hard times gonna make you wonder why you even try Чайник. Свист. Вода и свет. Всё снова посыпалось из рук. Зачем я всё это собирал, когда вдруг увидел летящий в меня чайник? Тело среагировало быстрее разума, по инерции, по отточенным рефлексам, словно в меня летел тяжёлый кулак, но не настолько обжигающий. Я защитил лицо и руки — самое важное. Я мог калечить себя как угодно, но Диди всегда повторял, что самое ценное во мне — это правая рука и лицо. Даже на мгновение стало противно, что в такой момент включились его установки. Не то чтобы я дорожил своим лицом, но бизнес без милой улыбки не построить. Я подставил спину. Сильный удар, горячий пар, жжение, боль. Hard times gonna take you down and laugh when you cry Я даже не могу представить, что было ощутимее: боль, потеря сознания или её крики. До сих пор не могу понять, как она, своими тонкими, никогда не предназначенными для тяжёлой работы руками, которые аккуратно каждый день собирали букеты из нежных цветов, смогла поднять громоздкий чайник, как ей хватило сил его кинуть. И всё же… почему именно я стал её целью? These lives and I still don't know how I even survive Почему именно я, уже наполненный страхом, смятением и болью от их непонимания, сейчас лежал на полу, сворачиваясь всем телом от боли и ощущая жжение, что будет преследовать меня вновь и вновь? Hard times Как я всё уронил из рук, так и мысли не мог собрать вместе с валяющимися склянками, чтобы помочь своей матери. Именно ей, не себе. Она явно была не в себе: столько дней без лекарств, которые раньше не пропускала ни дня, услышав столько грязи и лжи про своего единственного сына — явно это ей нужна была помощь, не мне. Я не мог. Я был без сил. Я бесполезен. Я здесь ничто. Пока я не услышал её борьбу с сознанием: она осела на пол в чьих-то объятиях, не сильно сопротивляясь. Руки этого человека потом переместились и ко мне. Как он пытался снять с меня одежду, куда-то метнулся за мокрым полотенцем, и многое ещё, чего я не замечал, — был занят, крича от боли. Спина ныла, шипела, вздувалась, опухала, покрывалась ссадинами, краснела, выгибалась дугой от той боли, что ей причинили. Если бы не хватавшиеся за края раны пальцы, что вонзались всё глубже и глубже, пытаясь вырвать плоть, мне бы даже не пришлось скрывать ощутимые шрамы под чернилами. Hard times На полу рядом с разбитой от удара плиткой всё так же лежал чайник, пролетевший пару метров и летавший, как космонавт. Вода, давно разлитая по полу, уже остыла, и моя одежда быстро пропиталась ею. Будь моя воля, я предпочёл бы не видеть и забыть обо всём случившемся. И даже Господь был ко мне благосклонен: я большую часть времени лежал, зажмурившись. Но то, что мне не посчастливилось увидеть, я не забуду никогда: её обмякшее, неестественно упавшее тело, закатанные наверх глаза и приоткрытый рот, повторяющий только одно — моё имя. Моё имя, что стало для неё проклятием.