Лёд

      Первый полет с Птенчиком едва не обернулся для Сигюн катастрофой. Она была еще совсем девочкой, да и он всего месяц, как оставил гнездо. Неопытному Всаднику приручить молодую птицу проще, чем взрослую, матерую. Несколько подачек, ласковые уговоры и вот пушистый доверчивый комочек уже садится на руку, царапает коготками ладонь.       Сигюн не пожелала ждать сопровождающих, которые подстраховали бы и обеспечили безопасность, и отправилась в свой первый полет одна.       О, это был восторг! Ветер, мягко холодивший перья, теплые лучи Эритрэ на спине, леса и поля под животом. Два беззаботных и бестолковых ребенка кувыркались в небе, захлебывались воздухом и наслаждались своей связью.       Песочного коршуна Сигюн заметила за миг до того, как тот упал на них сверху. Закрутил Птенчика в клубок из боли и паники. Их общей. Разъединиться со своей птицей напуганная Сигюн попросту не смогла. Опыта не хватило.       Все закончилось благополучно. Дворцовые птицы отогнали коршуна, который напоследок не забыл больно клюнуть оглушенного Птенчика в темя. Сигюн тогда возненавидела всех коршунов в целом и этого в частности и долго не могла побороть свою неприязнь. Но на всю жизнь запомнила, как красиво сияла Эритрэ на кончиках черных перьев, как подсвечивала темную и страшную тень. За мгновение «до» коршун был прекрасен.       Локи стоял на балконе, омытый лучами Соль, и, упершись руками в широкий парапет, смотрел на спокойную морскую гладь. Без доспехов его облик не казался таким давящим и массивным. Но даже в простых рубахе и штанах он был коршуном. А Асгард — его добычей.       Она подошла. Встала рядом. Его устремленный вдаль взгляд казался спокойным и отрешенным. Локи был где-то очень далеко отсюда. Или очень глубоко в себе.       Установившуюся тишину нарушало лишь слабое дыхание моря. Даже чайки не оглашали окрестности скандальными криками.       Тихий монотонный плеск волн убаюкивал, заглушал собой остальные звуки, но через некоторое время Сигюн стало казаться, будто она слышит что-то в нем самом. Звон мечей и приглушенные крики. Словно Последнее море торопилось донести до них свежие вести на своих белых барашках.       — Асгард встречает свою царицу, — промолвил Локи. — Не слишком-то они рады.       Он продолжал стоять, словно бы и вовсе не собирался присоединяться к своей союзнице. Словно не желал насладиться болью ненавистных асов.       «Что же ты медлишь?» едва не вырвалось у Сигюн.       — Мне некуда спешить, — ответил Локи на невысказанный вопрос. — Не планирую участвовать в бойне. Незачем.       — Как думаешь, твоя мать тобой гордилась бы? — бросила Сигюн с тихой ненавистью.       Локи обернулся к ней всем корпусом. Еще месяц назад ярость, полыхнувшая в его зрачках, напугала бы ее до дрожи. Теперь же она лишь подхлестнула ее собственную. Сигюн не отвела взгляда.       — Может и гордилась бы, да мы с ней никогда не встречались. Не трудись, Сигюн. Все равно до моей совести тебе не достучаться.       — Потому что у тебя ее нет?       Он склонился к ней, коснулся губами уха. И издевательски протянул:       — Совершенно верно.

*

      Локи одевался вдумчиво, не спеша. Без помощи магии. Тени — три сразу — подавали ему элементы доспехов: нагрудник, наплечники, наручи, плащ. Устрашающего вида шлем.       Сигюн смотрела на него и думала об асах. Простых горожанах: мужчинах, женщинах, детях и стариках. О Торе и Сиф. О напыщенных придворных, эйнхериях и дворцовой прислуге. Сколько их сегодня умрет, не пожелав склониться перед новой царицей? Или недостаточно проворно пав на колени?       Легкое прикосновение к голове вернуло ее в реальность. Сигюн подняла глаза. Локи, уже полностью одетый, смотрел на нее с ожиданием. Уж не пожеланий ли удачи чаял?       — Не поцелуешь даже? — спросил с кривой ухмылкой. — Что ж, воля твоя. Прощай, Сигюн.       Она очнулась лишь услышав за окнами знакомый визг ладьи. Ушел. Вернется ли? Неподаренный поцелуй жег губы. Непролитые слезы — глаза, а отчаянное желание сделать хоть что-то зудело на кончиках пальцах.

*

      Спальня. Гардероб. Костюм для верховой езды. Короткая пробежка по дому с пыхтевшем в затылок Фенриром, двор, конюшни. Молчаливый конюх запряг для нее Берн. Сигюн вывела ее наружу, запрыгнула в седло. Ударила сапогами по бокам. Еще. И еще.       Перед рунным кругом разогнавшаяся было лошадь резко подалась вбок. Сигюн едва не вылетела из седла. Выругалась. Дернула поводья, разворачивая заупрямившуюся кобылу. Подъехала к кругу снова, хотя уже знала, что там найдет.       Локи, конечно, позаботился о том, чтобы строптивая жена под ногами не путалась. Сигюн слезла с лошади, подошла к кругу. Стена. Прозрачная и неодолимая.

*

      Она сидела на каменных ступенях, подставив лицо изредка пробивавшимся сквозь плотные облака лучам Соль. Хорошо было. Тепло. Зима в Асгарде заканчивалась.       К обеду на крыльцо выполз Ёрм. Следом порскнул из дверей Эйк.       — Давно не был во дворе, — Ёрм устроился рядом, свернул тугими кольцами длинный хвост. — Что происходит, Сигюн?       — Война, — она вытянула ноги поудобнее. — Я не стала его целовать на прощание. Теперь вот жалею.       — Война? — в ужасе переспросил Ёрм. — Но… Что ж ты молчала!       — А что бы изменилось?       — А господин?       Сигюн кивнула в сторону города. Ёрм был понятливый, поэтому не стал даже спрашивать, за кого и с кем воюет Локи. Он просто присоединился к ее молчаливому бдению.       Море, до этого гладкое и спокойное, сердито вздохнуло, плеснуло на берег тяжелой волной с шапкой из сероватой пены. И снова все стихло.       — Снег пошел…       Ёрм ткнул пальцем в медленно плывшую к земле снежинку, похожую на звезду из лаборатории Локи. Вторая опустилась Сигюн на нос, третья — на плечо. А потом снежинок как-то сразу стало очень много.       — Ни разу не видел снег в Асгарде. Странно как.       Снег заметал серые прибрежные камни, исчезал в морской глади. Эйк с восторгом носился по двору, ловил снежинки на высунутый сиреневый язык. Снег напоминал ему родину.       Пустынное морское побережье просматривалось с высоких ступеней хорошо, и Сигюн увидела их издали. Четверо золотых всадников и одна оседланная лошадь направлялись прямиком к их дому. Сигюн и Ёрм не двинулись с места. Эйк оставил свои забавы и, вбежав на ступени, прижался к ее боку.       Рунный круг всадники преодолели безо всяких сложностей. Подъехали вплотную к крыльцу, но спешиваться не стали.       — Прошу поехать с нами, леди, — без улыбки произнес командир, указывая на свободную лошадь. Двое эйнхериев мрачно рассматривали Ёрма, третий, с жадностью, — роскошную шубку йотунхеймского лиса.       — Ступайте в дом. Велите Фенриру охранять двери, — наказала друзьям Сигюн. Они повиновались молча и охотно.       Сама же она медленно поднялась на ноги, качнулась с пятки на носок, разгоняя застоявшийся ток крови. Спустилась по ступеням.

*

      Город был покрыт снежным саваном и пуст. Никто, кроме пяти всадников, не оставлял следов на чистом покрывале, не пачкал его, не месил сапогами и сапожками до грязно-серой каши. Не визжали счастливо дети, комкая в ладошках нежданную благодать. Не ворчали торговцы, стряхивая с открытых прилавков мокрый снег.       Зато попадавшиеся тут и там мертвые солдаты были надежно укрыты белым одеялом, уютным и мягким.       Командир то и дело одаривал ее хмурым взглядом. Словно ждал какой-то реакции. Вопросов хотя бы. Сигюн ни о чем не спрашивала. Просто смотрела вокруг и думала о том, что все дети Одина были монстрами. Один страшнее другого.       Золото Гладсхейма под хмурым небом поблекло, выцвело. Сигюн со своим молчаливым эскортом подъехала на лошади прямо к облитой чернотой пожара галерее. Вход в нее охраняли два мертвых эйнхерия. Сигюн спешилась и в сопровождении стражи проследовала во дворец.       Кого она найдет на жестком золотом Хлидскьяльве? Поразмыслив, поняла, что вариантов, пожалуй, было целых три. И все они были в равной степени ужасны. Во всяком случае для нее.       Перед дверями в тронный зал стояли эйнхерии. Живые, как ни странно. По кивку командира распахнули перед ней двери.       В тронном зале царил полнейший разгром. Прекрасный мраморный пол был изрублен выбоинами, колонны, часть из которых и вовсе отсутствовала, оплетала сеть глубоких трещин, а украшенный ликами царской семьи потолок обвалился тяжелыми кусками штукатурки.       У подножия трона, образовав широкий полукруг, стояли немногочисленные асы. Уцелевшие эйнхерии, кое-кто из придворных, Сиф с тяжелым мечом в руке, Огун. Хеймдалль.       На троне восседал Тор. С залитой кровью половиной лица и темневшим в ней провалом глаза. Без привычного молота, но с Гунгниром в руках, царь Асгарда прожигал ополовиненным взглядом своего пленника.       Увидев его, закованного в цепи, с тяжелым ошейником на шее и скрывавшим половину лица намордником, Сигюн вдруг как-то успокоилась. Все было именно так, как и должно было быть. Как уже случалось в тысячах иных реальностей.       Закономерный итог.       Она прошла мимо маленькой толпы, молчаливо и свирепо взиравшей на сцену. Сиф, заметив ее, вскинула голову, вгляделась внимательно. Сжала губы в тонкую линию. Тор же смотрел только на Локи и, казалось, не замечал никого больше.       Сигюн подошла ближе. На скуле у Локи расцвел багряно-лиловый синяк. И что-то подсказывало Сигюн, что не Хела его тяжелым кулаком попотчевала.       — Сигюн, — обратился к ней Тор, продолжая буравить взглядом брата. — Твой муж виновен в измене Асгарду и приговорен к смерти. Его последней просьбой было увидеть тебя. Приговор будет исполнен немедленно. После того, как мы починим Биврёст, я верну тебя на родину, если захочешь. Ты также можешь остаться в Асгарде и жить в Гладсхейме, ибо его дом и все имущество будет уничтожено. Попрощайся, если есть на то твое желание.       Сигюн подошла к Локи, с которого никто не пожелал даже намордник снять. Заглянула ему в лицо. Ответный взгляд был полон безмерной, невыразимой тоски. Сигюн протянула руку, коснулась изуродованной скулы. Локи на миг зажмурился. Коснулся ее руки своей, закованной в холодное железо. Цепи звякнули негромко и мелодично. Пробитые на плече доспехи влажно блестели.       Сигюн отступила от Локи на шаг. Повернулась к Тору. Его лицо выглядело ужасно, а раскуроченнная глазница вызывала жалость и тошноту.       — Не думала, что в справедливейшем из миров приговаривают к казни без суда, — звонкое эхо ее голоса отразилось от разбитых сводов и потрескавшихся колонн. — В чем вина моего мужа?       Стоявшая ближе всех к трону Сиф одарила ее суровым взглядом. Огун нахмурился. Тор же кивнул, признавая ее право знать.       — Он повинен в предательстве, гибели наших граждан и разрушении Радужного моста. Это достаточное основание?       Сигюн упрямо покачала головой.       Асы зароптали. Все они ее сейчас ненавидели, все ждали, что Тор прикажет прогнать ее прочь и покончит, наконец, с этим фарсом. Но Тор медлил. Должно быть из уважения к ее боли, которую понимал, должно быть, как никто.       — Хеймдалль, — попросил он. — Покажи ей.       Страж моста протянул руки, развернул ладонями вверх. Сигюн накрыла их своими. Дрожавшими от того, что ей предстояло увидеть.       Утро. Хеймдалль стоит на своем посту, наблюдает за мирами. И немного — за Асгардом. Когда Врата осыпаются ржавой трухой, выпуская на свет Соль старшую дочь Одина, он узнает об этом первым. Взывает к Тору.       Хела идет к Гладсхейму, убивая всех, кто пытается преградить ей путь. Походя, играючи. Беспощадно.       Картинки проносятся перед Сигюн с большой скоростью, но недостаточно быстро, чтобы упускать детали, которых она не хотела бы видеть.       Вот Тор отдает приказ об эвакуации, коротко спорит с Сиф — она хочет биться с ним вместе, уговаривает ее позаботиться об их народе. Они должны уйти по Биврёсту в другие миры, а после Хеймдалль заберет Меч, навечно заперев Хелу в Асгарде. Перепуганные мужчины, женщины и дети, гомон брошенных домашних животных и стоны позабытых стариков.       Паника. Давка перед Вратами Биврёста. Хела ненадолго задерживается на ступенях Гладсхейма. С напряженным лицом вскидывает вверх руки, словно большую тяжесть поднимает. В золотую полусферу Биврёста, пробивая ее насквозь, прямо из вод Последнего моря вонзается громадный острый шпиль. Хеймдалль едва успевает спастись. Асы оказываются в западне. Хела с довольной улыбкой поднимается во дворец. Ее черная разбухшая тень ползет за ней уродливой змеей, прожигая камень, как кислота.       Тор встречает сестру в тронном зале. Хела некоторое время препарирует его взглядом. Смеется.       — Променял меня вот на это? Старый дурак! — ее смех, дикий, злобный и безумный, мечется между колоннами.       Тор без лишних разговоров раскручивает Мьелльнир, бросает, целясь ей в голову. Хела ловит молот рукой. Удерживает. Улыбается.       — Какое барахло! — она нажимает пальцами на гладкий серебристый бок молота, пускает по нему сеть из черных трещин. Тор наблюдает за ней, тяжело и шумно дыша. Словно она не молот его сжимает, а горло лучшего друга. — Слабый правитель — слабое царство.       Белая вспышка ослепляет Сигюн даже внутри чужой памяти. Когда картинка складывается заново, дети Одина уже друг друга убивают. У Хелы получается гораздо лучше. С каждым новым па их смертельного танца ран на Торе становится все больше. Кровь струится по глубоким колотым ранам на его плечах и груди, сочится из множества узких порезов на руках и ногах. Но он, упрямый и гордый, все не сдается. И тогда Хела звереет окончательно.       Она ловит его каким-то невообразимо-ловким захватом, обвивает рукой шею и валит на колени. Хватает за волосы, заставляя выгнуться назад и всаживает в глаз короткий острый стилет.       — Взгляни, во что ты превратил Асгард, недоносок! — шепчет она почти нежно, проворачивая нож в его глазнице. Тор мелко вздрагивает, но не кричит. Сигюн от увиденного почти выворачивает наизнанку. — Жалкая тень былого царства. И ты жалок, слаб. Не властвуешь над мирами, не берешь богатой дани и рабов. Да еще смеешь пускать сюда, в высший мир, всякую шваль, привечать ублюдков и полукровок! Ну вот, стал похож на папочку.       Хела обходит Тора по кругу, наслаждаясь своей работой. Она говорит, говорит, говорит. О том, как наведет порядок, вернет Асгарду его истинное величие. Разберется с недостойными.       В тенях вдоль стен крадется Локи. Осторожно, бесшумно. Чутко прислушиваясь к речам новой царицы. Тору помочь не пытается, на сторону Хелы тоже не встает. Но смотрит на изуродованного брата со странным выражением во взгляде. Шепчет что-то бесшумно, выводит руками какие-то пасы.       Тор конвульсивно дергается, когда Хела выдергивает кинжал из его глазницы. Она снова тянет его за волосы, заставляя запрокинуть голову, примеривается ко второму глазу.       Откуда-то снаружи доносится шипение и низкий рокот. Хела вздергивает голову, ее лицо перекашивается.       — Никуда не уходи, мы так славно болтаем, — говорит она Тору почти ласково. Идет в сторону открытой террасы.       Локи тут же выскальзывает из-за колонны, подкрадывается к измученному Тору. Протягивает руку, помогает подняться с колен.       — Я создал иллюзию Сурта, это ее отвлечет ненадолго. Идем же, брат. Времени мало!       Тор упрямо мотает головой.       — Уходи отсюда, Локи. Сейчас же. Она тебя убьет.       Локи с неверием и раздражением смотрит на него. Словно желание Тора сохранить ему жизнь — внезапное и возмутительное откровение.       — Я тебя не брошу. Биврёст разрушен, но есть другие лазейки. Уйдем в одну из них.       Тор хватает его за вторую руку.       — Вот ты и уйдешь! И выведешь асов. Я задержу ее насколько смогу. Обещай мне, что позаботишься о Сиф и нашем народе. Только ты сможешь их защитить!       — Тор…       — Обещай!       Локи кивает, но как-то неохотно и непокорно. Тору довольно и этого. Крепко держа Локи за обе руки, он произносит слова. Рубленные и странные. Непонятные Сигюн. От первого же слова Локи вздрагивает. Смотрит на Тора расширившимися зрачками.       — Детте эр митт лорте. Такк брар. Сын Одина и Фригги, мой родной брат. Ступай. И за все меня прости.       Сигюн опознает лишь половину сказанных слов. Но смысл остальных ей вполне ясен.       Тор отталкивает Локи от себя, стремительно и сильно. Отворачивается. Локи отступает обратно в тени. Сигюн успевает рассмотреть его лицо, на котором неистовое ликование мешается с... болью.       Тор поднимает с пола упавшее копье Одина. Встает прямее.       — Рада, что ты меня дождался. — Хела возвращается в зал в изрядном раздражении, — когда с тобой закончу, обязательно найду шутника, которому вздумалось меня дурить. О, его смерть не будет быстрой. Но тебе я надумала оказать милосердие, мы ведь не чужие. Сопротивляться не советую — больнее будет.       — Бедная сестра, — сквозь боль улыбается Тор, — долго же ты молчала, раз произносишь столько слов. Скучно было в Междумирье?       Хела с урчащей яростью выбрасывает прямо из рук длинные мечи и со страшным лязгом скрещивает их с копьем Тора. Продавливает, заставляя его отступать шаг за шагом, пока за его спиной не оказывается колонна. Под тяжестью мечей Гунгнир прижимается к горлу Тора. Сигюн хочет зажмуриться хоть на миг. Но не может.       Локи возникает за спиной Хелы словно из ниоткуда, набрасывает ей на шею тонкий золотой волос. Дергает на себя.       Хела извивается и рычит не хуже взбешенной химеры. Ее голова по-прежнему на месте, а на шее выступает лишь пара капель темной крови. Она изворачивается и, продолжая прижимать одной рукой Тора к колонне, умудряется забросить вторую назад и пробить мечом плечо Локи. Он вздрагивает, но не отпускает. Сдавленно шипит:       — Тор! Ее тень!       Тень Хелы, отделившись от своей хозяйки, подбирается к тени Локи, замахивается на нее чем-то похожим на кинжал.       Тор подныривает под свое копье, которое под нажимом Хелы звонко впечатывается в стену, падает на одно колено, выхватывает из голенища сапога небольшой серебряный кинжал и вбивает его в мечущуюся по полу тень. Хела тут же застывает на месте, неподвижная и покорная, а Локи делает сильный рывок.       Голова в ореоле черных спутанных волос падает на плечо, прокатывается по руке и с влажным шлепком хлопает по полу. Глаза остаются открытыми, смотрят на Локи со злостью и укоризной.       Тор тяжело поднимается с пола, улыбается Локи, болезненно и криво, но очень искренне. Локи улыбается ему в ответ. Они безмолвно обмениваются какими-то фразами, понятными лишь им двоим. Так похожи на братьев теперь, над телом убитой ими сестры.       И тут происходит невозможное. Рот Хелы искривляется, открывается и произносит всего одно слово:       — Предатель.       Ее глаза гаснут, теряют осмысленность. Но направление последнего взгляда прослеживается хорошо. Улыбка Тора тускнеет. Он смотрит на Локи. Очень пристально.       — Тор, ты же не…       Договорить Локи не успевает. Тяжелый удар кулака едва не валит его с ног. Второй — разбивает губы. Локи медленно выпрямляется, сплевывает на пол сгусток крови. Смеется. Весело и зло. В его руках появляются длинные обсидиановые мечи.       — Что, ж, пусть будет так. Но, ты, верно, позабыл, брат мой. Я больше не твой раб.       Тор с рычанием бросается ему навстречу.       Они бьются, остервенело, но совершенно беззвучно. Крушат дворец, словно сговорившись завершить начатый Хелой разгром. Сигюн впервые видит, как силен и опасен ее муж, как страшен в гневе. Но и Тор, израненный и изуродованный, лишившийся своего главного оружия, ни в чем ему не уступает.       Их короткий и яростный поединок заканчивается быстро. Локи делает Тору подсечку огненной плетью, тот грузно валится на пол, а Локи усаживается сверху. Приставляет к беззащитному горлу острый меч.       — Ну что, Тор, — говорит он с победоносной усмешкой, — сократим поголовье отпрысков Одина до нуля?       Тор с бессильной злостью сжимает кулаки, по которым вдруг пробегают маленькие белые молнии. Зажмуривается. Локи смотрит на его руки с почти детским любопытством.       Пока в него не ударяет ослепительная белая молния. Он заваливается набок, да так и остается лежать. Тор стряхивает его с себя, встает.       — Хочешь убить, так убивай, а не треплись, — хмыкает он, несильно пиная Локи ногой.       Осматривает разгромленный тронный зал. Подзывает робко выглянувшего из дверей молодого эйнхерия.       — Принеси-ка для моего дорогого брата самые прочные оковы. И намордник, пожалуй, — эйнхерий с поклоном уносится выполнять поручение. — Не желаю слушать его лживые речи.       Хеймдалль выпустил ее руки. Сигюн на миг огорчилась — его ладони были теплыми.       — Довольно тебе этого, Сигюн? — спросил Тор с мрачным торжеством в голосе.       Она не ответила. Отвернулась от Хеймдалля и Тора. Взглянула на самое худшее из творений Одина.       Хела хотя бы была честна в своей черной злобе и жестокости. Локи же стелил мягко. Подлый, лживый и такой же безжалостный, как его сводная сестрица. На которую по странной иронии Один сделал его таким похожим.       Он упрямо избегал ее взгляда. Не желал, видно, перед смертью видеть в ее глазах осуждение и неприязнь. У всех свои слабости.       У Сигюн было два пути. Остаться собой и не мешать Тору вершить правосудие. Оплакать и попробовать жить. Позаботиться о Ёрме и Эйке в конце концов. Их жизни она еще могла уберечь.       Или же… стать кем-то другим. Кем-то, кто и близко не был похож на Сигюн из Альвхейма. Уподобиться.       Она развернулась к Тору, невольно закрывая собой Локи. Услышала тихий выдох за спиной, словно он и не дышал вовсе до этого момента. И негромко, но отчетливо произнесла:       — В беде, что пришла сегодня в Асгард, нет вины моего мужа.       — Как ты смеешь! — Сиф сделала шаг вперед. Глаза ее гневно сверкали, — как смеешь оправдывать его? Взгляни, что он натворил!       Очевидно, расположения царицы ей больше не видать.       Остальные лица были хмурыми, раздраженными. Усталыми. Асы просто хотели, чтобы все это закончилось поскорее. Один лишь Хеймдалль смотрел на нее с совершенно непонятным одобрением в янтарных глазах.       Сигюн ничего не ответила Сиф. Она поймала взгляд Тора. Ее речь предназначалась только ему и никому больше.       — Не будь поспешным в своих суждениях, лучший из асгардских царей. У меня есть ответы на все твои обвинения. Есть они и у моего мужа, которого ты даже выслушать не пожелал. Так послушай же хотя бы меня.       — Не пожелал слушать ложь пойманного за хвост змея, — ядовито вставила Сиф.       Тор поднял вверх руку, призывая ее помолчать. И негромко, но веско произнес:       — Я тебя слушаю.       Выдох и вдох, простое, незаметное действие, изменившее в ней все. Сигюн выдохнула честность, справедливость и доброту. Вдохнула лживость, двуличие и беспринципность. И заговорила.