Jiya jale, jaan jale. Том I

Поверни назад, Не спускайся В свой собственный ад, И покрепче навеки Запри эту дверь. Ну а если решился, то знай: Там ни слову, ни жесту не верь. Там вода из огня, И мечты обращаются в яд, Рассыпаясь осколками Новых потерь. Но я вижу твой пламенный взгляд, Кто тебя остановит теперь... Рок-опера Орфей - Поверни назад

Центральная больница Токио, ночь десятого октября 1994 года.       После бурной встречи отца и дочери, поскольку Хотару наотрез отказались выписать сей же момент, Соичи твёрдо решил остаться на ночь в больнице (что случалось и прежде). Как бы его ни пытались выгнать врачи и медсёстры. Кто бы что ни говорил. Правда, не в палате («Хотару уже взрослая девушка!» — возмутился лечащий врач и потребовал от мужчины спать в кабинете, раз он не желает уходить), но рядом с дочерью.       Хотару была счастлива. Это было как в старые и славные времена, когда папа приходил и рассказывал на ночь сказку или объяснял ход своего очередного эксперимента.       Или когда мама приходила и читала книгу, расчёсывала волосы и заплетала косу на ночь.       Отец и дочь выпили столько травяного чая, сколько никогда раньше не выпивали, а Хотару всё плакала, рассказывая, как скучала всё это время после пробуждения. В ответ на вопросы дочери о своём длительном отсутствии Соичи ссылался на врача, который утверждал, что слишком ранняя встреча может навредить нервной системе Хотару.       Не хотелось уходить из кабинета отца, но пришлось. В противном случае врач грозился задержать выписку, вынужденно прибегая к шантажу. Только такое краткое расставание, даже при условии, что расстояние пустяковое, далось тяжело. Но голову пришлось держать высоко. Обоим.       Хотару и не думала ложиться. Она открыла окно в палате и смотрела на постепенно темнеющее небо. Тёплый воздух застыл, будто карамель. Сладкий, но не такой удушающий, как запах духов Елении.       Завтра, завтра её заберут. Она снова будет дома.       Единственное, что омрачало возвращение домой, так это кошмары, о которых Хотару не решалась никому рассказать. Ведь одно слово, и эта противная Еления не отстанет от семьи Томоэ! Страшные сны угнетали девочку, но иначе было нельзя. Не хотелось быть сумасшедшей в глазах единственного родного человека.       Неожиданно на город обрушилась гроза. Ещё мгновение назад воздух был тёплый и сухой, а сейчас… Несмотря на буйство стихии, Хотару не хотелось закрывать окно палаты.       Она испытывала желание не просто вдыхать воздух полной грудью — нет, хватать горстями, чтобы запихнуть его, как вату в игрушку, в лёгкие и дышать. Дышать свежим воздухом. Не кислородной смесью. И быть живой.       Хотару заново привыкала к ощущению ветра на лице. Ей хотелось, как древней танцовщице, улизнуть на улицу и кружиться под этим дождём, лихо плясать в свете молний, чувствовать босыми ногами землю, холодную, но в тоже время тёплую, родную и живую.       Очередная молния разрезала небо на осколки. Хотару жадно всматривалась в окно и прислушивалась к шагам в коридоре — никого. И тогда она решилась.       Девочка схватила плеер с кассетой, плед и обула мягкие туфли. С пижамой можно потом что-то придумать. Главное, выйти на улицу. Папа вроде уснул, ничего страшного не случится, если она немного побудет на улице, вспомнит, каково это, быть живой девочкой.       Она скользила по коридорам. По-прежнему ни души. Будто для неё все исчезли. Скорее — на улицу, танцевать, кружиться, чувствовать стихию. Чувствовать себя.       Ещё немного — и Хотару оказалась снаружи. Перебежками она добежала до глубины больничного парка, и тени деревьев надёжно скрыли беглянку.       Тогда Хотару сбавила темп, лапы елей и кустов можжевельника густой стеной укрыли её от посторонних глаз. Остановившись, она повесила плед на ближайшую ёлку и скинула туфли. Вспышка молнии осветила напряжённое бледное лицо девушки с аметистовыми глазами. Ступни приятно холодила земля, а дождь усиливался, и гром звучал всё ближе и отчетливее.       Хотару рассмеялась и включила на полную громкость любимую песню. Она закружилась, представляя себя танцовщицей, ведьмой, волшебницей из сказки.       — Наши крылья подрезаны. Мы не можем взлететь. Зачем мы согласились на этот договор? — неслось из динамиков наушников.       Дождь уже лил как из ведра, раскаты грома стали оглушительными, а вспышки молний ослепляли. Но Хотару всё кружилась. Ей слышалось в шуме ветра конское ржание. Ветер подхватил девочку, заставляя немыслимо изогнуться, а Томоэ подпевала певице, смеялась, ловила капли дождя, глотая их жадно, словно истощённый путник.       Босые пятки с силой стучали в ритме мавританской песни. Хотару вертелась волчком, запрокидывая голову. Свобода! Она свободна и жива.       Схватив с ветки мокрый плед, Хотару играла им, как цыганки своим платком. Трясла плечами, головой, стучала пятками. Свобода.       Все тревоги отошли на второй план.       На высокой ноте песни обессиленная Хотару Томоэ упала на землю и закрыла глаза.

***

      — Помоги, умоляю, — над ухом звучит отчаявшийся юношеский голос.       Хотару открывает глаза. Она в каком-то доме. На кровати мечется женщина из тех самых снов-кошмаров.       — МАМА! — кричит с мукой женщина.       — Что происходит? — девочку охватывает ужас. К чему привели танцы?       — Спаси её. Умоляю тебя, — снова просит голос.       — Что с ней? Здесь есть телефон? Надо вызвать доктора!       — Нет! Подойди к столу. Видишь на нём розовое зелье? Напои жрицу им и забери осколок Тьмы из неё.       — Как? Я не умею делать операции, — Хотару готова расплакаться. Ей всего двенадцать лет.       — Делай, что я говорю! Ты умеешь, я знаю!       — Хорошо. Здесь два розовых зелья. Какое взять?       — В маленькой пробирке. Здесь хватит на один глоток.       — Хорошо, — неуверенно отвечает Хотару.       Босые ноги оставляют за собой след из грязи и крови. «Порезалась где-то», — мелькает мысль.       — Что дальше? — спрашивает девочка, аккуратно приподнимая голову женщины. В глаза бросаются следы крови на красивом лице, искаженном болью.       — Дай выпить зелье и позови осколок, — снова велит голос.       — Да, — Хотару устраивает голову жрицы на подушке. Затем берёт в одну руку пробирку, другой зажимает крепко женщине нос. Как мама, когда заставляла пить горькие лекарства.       Женщина приоткрывает рот, чтобы сделать глоток воздуха. Хотару вливает зелье, уговаривая немного потерпеть.       Женщина на кровати успокаивается.       — Что дальше? — спрашивает Хотару.       — Вытяни руку над её сердцем и позови осколки, — велит голос. — Слышишь меня? Позови их.       — Как? — девочка готова расплакаться.       — Просто позови их любым заклинанием, каким знаешь!       — Но я не знаю ни одного! — девочка не выдерживает и плачет.       — Как ты можешь не знать заклинания, если именно ты из милой девочки сделала кровавую жрицу? — голос не успокаивается и срывается на крик. Хотару сильнее вжимает голову в плечи и закрывает лицо руками.       — Но я не знаю, — шепчет Томоэ.       — Значит, она умрёт именно Чёрной королевой.       — Нет. Эта леди не должна умереть! — восклицает Хотару, отнимая руки от заплаканного лица. — Послушай, я не знаю, кто ты, но ты служишь этой милой леди. Так дай мне подсказку, что делать.       — Не должна, но умрёт, если ты не применишь заклинание.       — Какое?       — Любое, какое сможет вытащить осколок из сердца, — мягкий юношеский голос не просто жёсткий. Он жестокий в своём требовании.       — А подойдёт из сказок? — неуверенно спрашивает Томоэ, поглаживая холодную кисть.       — Любое. Главное, читай скорее, — голос требователен.       — Да, — Хотару делает глубокий вдох, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. — Значит, вытянуть руку над сердцем?       — Да, и позвать!       — Хорошо, — снова глубоко вздыхает девочка, будто перед прыжком в воду. — Я попробую. Дорогая леди, простите, если я ошиблась в заклинании. Я не волшебница, я только учусь*(1).       Своей волей, своим именем и кровью я, Хотару Томоэ, приказываю тебе, Тьма и отчаяние — выйди и соберись в руке моей камнем, чёрным и фиолетовым, тяжёлым и лёгким. Подчинись мне, и уйди из этой женщины, что лежит под моей рукой, — Хотару вытягивает руку, как приказал дух. — Моей волей и властью я приказываю.       Только вместо ожидаемого эффекта, как в романах Толкиена, или же Желязны, Хотару отбрасывает назад чёрное сияние, заставляя весьма ощутимо приложиться спиной о стену. От боли всё меркнет в глазах девочки.

***

      Переполох, поднявшийся в больнице по причине исчезновения несносной девчонки, заставил Елению прервать её вечерне-ночной ритуал красоты, из-за чего, само собой, она не пребывала в благодушном расположении духа. Какая жалость, что ей всё ещё приходится прибегать к условностям и ритуалам человеческой природы! Но выхода не было... Ухоженная изящная психолог, взяв черный мужской зонт и накинув свой дорогой итальянский плащ с шелковой подкладкой, пошла рыться по всем закоулкам, чтобы обрести пропажу. И так уж вышло, что именно она и догадалась проверить пролесок перед больницей. Там, на холодной земле под ровными каплями дождя, спала Хотару, на лбу которой запечатлелась морщинка: девочке снился не самый добрый сон. И Еления от души желала, чтобы это был кошмар... один из тех, что заставляет покрыться лоб холодной испариной, а сердце трепетать как пичужку. О, Еления знала толк в кошмарах! Натягивая на лицо маску елейной заботы, женщина склонилась над девочкой и потормошила её. Никакой реакции... Сон цепко держал свою жертву. Психолог едва не зарычала сквозь стиснутые зубы. Звать на помощь? Ни за что. Она активнее тряхнула девочку:       — Хотару. Хотару, да очнись же ты наконец!       Девочка открыла глаза и недоумённо взглянула в лицо Елении. Женщина видела, как растерянность и недоумение сменились явственным раздражением.       — Что такое? Зачем ты опять пристала ко мне? — грубо оттолкнула её соплячка и встала, подбирая мокрый плед, похожий скорее на тряпку, и нашаривая смявшиеся и облепленные сырой землей мягкие туфли. Интересно, это её просто запах духов раздражает? Или она всё же видит глубже интуицией? Разум девчонки, конечно, не мог раскрыть ей тайны Елении, но в её агрессии был подтекст, бесивший женщину... Она-то думала, что идеальна, и войти в доверие к Хотару не составит труда. Овладев собой и проигнорировав грубость, Еления, словно тень, приблизилась к девочке, принимая её под сень широкого зонта, и сказала самым нежным и спокойным голосом, на который только была способна:       — Я всего лишь беспокоюсь о тебе, Хотару. Представь, какой ужас обнаружить пустую палату и не знать, куда ты подевалась? Не похитили ли тебя? А вдруг ты бы забрела далеко и потеряла бы сознание?       — Я в порядке, — резко бросила несносная девчонка, накидывая на плечи грязный плед и ласково оглаживая его, будто большую ценность. — Тебе не о чем беспокоиться.       — Как это не о чем? Ну хорошо, мне не о чем? А твоему отцу?! — искренне возмутилась психолог. Возможно, она не очень хорошо контролировала свои силы: девчонка вздрогнула, моргнула и недоуменно уставилась, будто увидела что-то не из этого мира. Сцепив зубы, Еления свистяще вздохнула. Глупости всё это. Даже если девчонка что-то и заметила, то подумает, что ей примерещилось.       — Ладно. Идём, — после короткой паузы девочка дёрнула плечами и направилась обратно в сторону больницы, захватив плеер. — Папа встал, значит?       — Да, он ищет тебя по всей больнице, — Еления в модных туфлях на высоком тонком каблуке не успевала по размокшей земле за девочкой и стала быстро отставать. Подавляя чертыхания, она выжала из себя: — Хотару, давай поговорим о том, что происходит.       — О чём? О том, что я решила почувствовать себя живым человеком, а не экспонатом кунсткамеры? — язвительно откликнулась Томоэ, лишь ускоряя шаг. Несносная девчонка! Она это специально!       От злости Еления даже нашла в себе силы идти быстрее, и план Хотару оторваться потерпел крах.       — Если тебе нужны прогулки, то так и скажи. Для этого не нужно сбегать из больницы! Представь себе, мы все отвечаем за тебя! — сердито бросила Еления, выдавая интонациями истинные чувства: эта девчонка, как и её отец, страшно бесит её своей гордостью, язвительными замечаниями, диким нравом и необузданностью.       — За меня отвечает только мой отец. На этом разговор считаю оконченным. Не подходи больше ко мне, — Хотару влетела в холл больницы, где на удивление, несмотря на объявленную тревогу, не было никого, кроме старой уборщицы, спокойно и меланхолично натиравшей пол.       Девчонка обернулась, её аметистовые глаза с презрением вперились в Елению. Как глаза той богини, что сначала пообещала, а затем отняла право вечной молодости и царствования над миром. Так и хотелось вцепиться в это лицо, выцарапать глаза, чтобы больше так не смели глядеть на неё.       — Пока тебя не выпишут, я буду к тебе приходить, хочешь ты того или нет, — сладко улыбнулась Еления, не сдерживая, впрочем властного злого огня в глазах. — Так что смирись, Хотару.       — Ни за что!       Девочка топнула ногой и побежала в палату, оставляя за собой следы из грязи. Старая уборщица пробормотала себе под нос что-то весьма нелестное и быстро сменила место уборки, зачищая неопрятные следы влажной сырой земли на светлом больничном кафеле.       Витиевато выругавшись под нос, Еления оттряхнула на пол налипшие на плащ комья земли и направилась в свой кабинет, размышляя над тем, что же предпринять дальше.       ...она не почувствовала, как уставилась ей вслед старуха-уборщица. Её глаза сверкнули чёрным древним огнём. Диктейская пещера*(2), остров Крит       Аполлон пребывал в пресквернейшем расположении духа, сидя на полу пещеры, где ранее скрывался верховный бог Олимпа от алчных очей своего отца, пожирателя собственного потомства. Последний разговор с воительницами оставил на его душе тягостный осадок, и более всего его терзали гневные синие глаза Минако... Смертная девочка, наследница великой силы... Как там говорила Медея? Дети с могущественной силой, верящие в лучшее?       — Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа*(3), — растерянно пробормотал Аполлон строчку из стиха земного поэта, и сам подивился этим сентиментальным словам. Он — бог. Могущество, опыт и знания на его стороне, и не какой-то там девчонке призывать его к ответу. Тем более, ему не в чем себя упрекнуть. Чертова Геката. Она бы им ещё их разговор пересказала без экивоков, и то вреда было бы меньше, чем от её ехидных фразочек, оставлявших слишком большой простор для воображения воительниц. Нахмурившись, Аполлон стал вспоминать тот занятный диалог, состоявшийся незадолго до вторжения ведьмы в клуб "Эдем".

*****

      Когда Аполлон возник в сиянии света, Геката мрачно взирала на остатки фресок и алтарей в пещере. Любопытные смертные, гулявшие здесь на экскурсии, уже ушли ввиду позднего часа. Можно было не таиться.       — Зачем ты меня звала, Трёхликая?       — Затем, что у меня есть некоторая информация. И я хочу ей поделиться, — в кои-то веки богиня была любезна. Видно, союзник в делах был нужен ей позарез.       — Я слушаю, только говори быстро, — настроение у Феба было отвратным. Он видел Минако с другим мужчиной: она смеялась его шуткам и улыбалась ему так, как никогда ему, всемогущему богу. И почему-то это его задело.       — Я нашла его, — загадочно промолвила Геката, растягивая полные губы в довольной улыбке.       — Кого его?       — Сатурна. Спящего потомка и самого бога, — радость Гекаты стала раздражающим ответом на его удивление. Кажется, он позволил себе измениться в лице.       — Подожди, Сатурн же живее нас всех. Она в Аиде, — возразил он, бесцеремонно усаживаясь на какой-то из алтарей Юпитера.       — Нет. Это не истинный Сатурн. Это Эреб, захвативший власть при Титаномахии*(4). Не забыл же, что была такая война богов и титанов? — с насмешкой спросила химера.       — Помню. Не отвлекайся, — сурово ответил Феб.       — Захочешь освежить память, загляни в земли варваров, посмотри на Пергамский алтарь*(5), — с внезапным сочувствием и явной насмешкой бросилась в ненужный экскурс богиня. За дурака, что ли, держит? — В любом случае, я расскажу тебе кое-что. Это я за десять тысяч лет наблюдений вывела.       — Рассказывай, — нетерпеливо бросил Аполлон, начинаясь раздражаться длинным вступлением.       — Титаномахия завершилась поражением и падением титанов. Но Эреб, этот первый владыка Аида, не пал. Нет. Он разделил себя с помощью своей жены, сестры и любовницы Нюкты*(6), на несколько частей. Впал в неистовство, когда Аид, сын Хроноса, захватил подземное царство. И тогда же, в очередной раз прибегнув к помощи Нюкты, Эреб подменил отпрыска Аида. Да, мой милый Феб, у Аида и Прозерпины была дочь — Макария, приносящая блаженную и светлую смерть. Что же ты так удивляешься? Я живу уж точно подольше тебя.       Аполлон наигранно пожал плечами, осознавая, что богиня по праву своего более древнего возраста слегка куражится.       — Но продолжим, — смакуя каждое слово, возобновила свой рассказ Геката. —Макария была убита. Настоящая Макария, а не та, что правит сейчас Аидом под именем Сатурна. Гнусный осколок Эреба, жаждущий бесконечных войн и крови. Спустя время Прозерпина родила эриний. Да, тех милых девочек, которые пришли за смертным Орестом*(7). Помнишь ещё такого? Ты спас его, укрыв в Дельфийском храме. Но не суть. Вот тут в планах Эреба что-то пошло не так. И Прозерпина вновь родила дочь, получившую имя Макария, а вместе с ней и сына, близнеца — Сабазия. Он же Дионис. Как мило, верно? Семейство счастливо. Но вот беда — Юпитер недоволен. Да и опять младшее поколение богов мутит воду. И что в итоге? Верно. Падение Олимпа. Затем падение королевства Серебряного тысячелетия, которому клялись служить все. И сейчас мы имеем то, что получили — разрозненность богов, героев и пророков, абсолютно необученных потомков богов. Мелких, но способных создать новое великое государство. И в будущем оно получится у них. Я видела это в воспоминаниях маленькой Астат, — глаза Гекаты загорелись странным огнём, а языки трёх лиц поминутно облизывали губы, пока сжимались и разжимались тонкие узловатые пальцы. — Мы живы там, Лучезарный. Живы и счастливы. Пусть и принеся клятвы.       — И это всё, что ты мне хотела рассказать? — Аполлон насмешливо приподнял брови. Он рассчитывал услышать что-то поинтереснее. Придется подстегнуть богиню. — Если так, то я пошёл обратно.       — Подожди. Он спит здесь, в этом мире, под вечными льдами варваров.       — Кто?       — Аид. Истинный повелитель мира мёртвых. Аид, брат Юпитера и Нептуна. Я знаю, где он. И как его вызволить, — глаза Гекаты горели диким возбуждением, пугая кипевшими вместе с ним за незримой гранью наваждением и безумством. — Слышишь меня, Феб?       — Слышу. И считаю, что ты сошла с ума. Старые боги умерли. Вернуть их не под силу никому, — Аполлон легко спрыгнул с алтаря и повернулся спиной к собеседнице. — Прости, но это мне не интересно.       — Даже то, что я нашла потомка настоящей Макарии? — вкрадчиво поинтересовалась Геката, подходя ближе и внезапно обнимая со спины мужчину. Аполлон едва сдержал дрожь. — Ну же, скажи, что ты совсем не хочешь выслушать эту информацию.       — Не хочу.       — И наказать Эреба и его потомков за твоё изгнание?       — Ты что хочешь, Геката? — Аполлон грубо сбросил руки богини со своей груди и повернулся к ней лицом. — Чтобы что я сделал?       — Помоги мне, Лучезарный. Тьма живёт всегда. Но и ей нужен грамотный правитель, знающий границы, — в чёрных глазах проскользнула мольба. — Я хочу вернуть истинных правителей и пробудить последнего потомка. Она нужна. Нужна, чтобы мольба Серенити и Эндимиона не осталась безответной. Чтобы их маленькая глупая дочь вернулась туда, в тридцатый век. И все были счастливы. Я не хочу большего. Максимум — пусть ко мне вернётся моя Медея.       — Слишком много хочешь. Геката, это невозможно, — осторожно, но твердо ответил Аполлон. — Поэтому я отказываюсь.       — Невозможно вернуть Аида? Или же дочь Серенити и Эндимиона? — уязвленно спросила Трёхликая женщина.       — Считаю, что всё из этого невозможно. Поэтому я забуду этот разговор, Геката.       — Ты более жестокий, чем я. Ты меня разочаровал, Феб, — Геката круто развернулась на пятках. Она явно с трудом сдерживала злость.       — Я жестокий? Не я же прошу каждый раз столько жертв, что выкашиваю целые города!       — Ты ошибаешься, снова. Аполлон, я предлагаю тебе подумать. Вот увидишь, мои слова подтвердятся. До встречи, — Геката сделала несколько шагов, исчезая в сумраке пещеры.

*****

      Несмотря на отказ богине, что-то все же зацепило Аполлона в разговоре, и он передал его содержание Офиону и Эриноме, рассчитывая на толковый совет. Жестокий... Почему Геката назвала его жестоким? Только потому, что он реалист и не желает гнаться за иллюзорными тенями былого могущества, стремясь сохранить то, что осталось? Потому, что он не желает ввязываться в дрязги Тартара? Аполлон тяжко вздохнул. Возможно, что Геката все же права... Он ошибся. Но он вынужден быть крайне осторожным. Если развяжется бессмысленная и беспощадная война богов, то одна юная человеческая девушка окажется в этих жерновах. И тогда сияющие огни синих глаз могут померкнуть... Аполлон обхватил голову руками. Он стал чрезмерно сентиментальным от пребывания среди людей. Ему стоит быть тверже. Семнадцатое октября 1994 года, дом Томоэ.       Хотару уже неделю находилась дома, и за это время отец ни разу с ней не поговорил. Только велел догонять программу в школе и опять ушёл с головой в эксперименты.       Папа был недоволен ночной вылазкой Хотару. Девочка заметила, что за годы в его волосах прибавилось седины, а под глазами залегли тени беспокойства. «Будто опять большой эксперимент ставит, но терпит раз за разом неудачу», — с досадой подумалось ей, и эта раздражающая мысль крепко засела у неё в голове, заставляя сердце тревожно биться.       Помощница Соичи Юджил была настырна, как и Еления. Они все чего-то ждали, требовали и согласовывали с отцом: Еления программу восстановления девочки, Юджил детали проживания Хотару в собственном доме. Девочка бесилась ужасно. Но, будто этого ей было мало, появилась ещё и эта противная старуха Ци, которую папа выписал, чтобы она присматривала за дочерью.       Теперь Хотару не знала, чем себя занять. Ей нельзя было лишний раз обратиться к отцу, заходить в библиотеку или лабораторию. Нельзя было слушать громкую музыку (всего лишь раз включила альбом Metallica, подумаешь, что подпевала! И ничего не громко, а очень даже прилично!), смеяться, шуметь... и как-либо напоминать о себе.       «Будто и не выходила из комы», — с горечью подумала Хотару, впиваясь пальцами в подоконник раскрытого окна. Аметистовые глаза жадно вглядывались в осенний пейзаж, стараясь ухватить уходящие краски осени: багровые и охряные мазки листьев, тёмная, почти чёрная, зелень елей, высаженных около дома, ярко-голубое небо, тусклое золото солнца.       Тёплый ветер нежно коснулся лица девочки, и Хотару вдохнула воздух, наполненный прелыми ароматами и городом: бензином, выхлопными газами и мокрым асфальтом.       После той грозовой ночи чувства Хотару обострились: она чувствовала фальшь легко, будто просто видела её. Чувствовала время. Чувствовала, как можно обойти многие препятствия, даже ещё не зная, что её ждёт.       — Хотару, закрой окно, простынешь, — раздался противный голос Юджил, и девочка скривилась.       — Я хоть дышать в своём доме могу? Или и этим опять мешаю отцу? — раздраженно отозвалась она.       — Хотару, делай, что говорю. Твой иммунитет ослаблен, тебе надо восстанавливать силы и учиться. Пойдём, пришли учителя.       — Пусть поднимаются сюда. И принеси чай, раз уж явилась, — Томоэ обернулась и наградила тяжёлым взглядом эту вездесущую женщину с рыжими волосами и красными глазами. — Что встала? Варишь кофе отцу, сделаешь чай мне. Раз уж я настолько слабая.       — Я сделаю чай. С мёдом. И принесу лекарства, — Юджил, как и Хотару, не скрывала раздражения.       — Будь любезна.       Когда Юджил ушла, Хотару закрыла окно, подошла к секретеру и достала письменные принадлежности и учебники. Сложив всё на большой низкий стол в центре комнаты, она села, ожидая начала занятий. Время и воздух в комнате будто замерли.       Учителя сказали, что первую часть экзаменов можно будет сдать уже на рождественских каникулах.       Соичи был доволен, Юджил и Ци с наигранным добродушием улыбнулись успехам девочки, но Хотару всё хмурилась: скверное состояние души не прошло.       — Хотару, ты молодец. Продолжай, ты сможешь быстро нагнать программу, — отец потрепал девочку по макушке, чего никогда себе не позволял. — Мне надо ещё поработать над проектом.       — Пап, пусти меня в библиотеку. Мне скучно, — Хотару была готова умолять о праве почитать. Что ей эти глупые комиксы, которые регулярно приносятся в комнату? Какая любовь да романтика! Лучше что-то химическое. Или около того. Ну хотя бы жизнеописание Менделеева.       — Нет. Не заставляй меня сердиться. Маленьким девочкам положено читать романтические истории. Вот их и будешь получать.       Почему в хмуром взгляде серых глаз отца мелькнули аметистовые огоньки? Или это только показалось Хотару в неверном свете ламп?       Отец, Юджил и Ци ушли, оставив Хотару снова одну. А девочка, сжав кулаки, стала активно размышлять, как не закиснуть в этой паутине типичных глупостей для девочек: сладости, книги и комиксы про любовь?       На ночь Ци принесла таблетки и горький чай — хоть один человек помнит, что девочка любит. Приложив к губам палец с призывом молчать, старуха достала из-за пазухи и быстро спрятала в кровать к Хотару книгу. Убедившись, что девочка приняла все лекарства, Ци ушла.       Хотару стала изучать внезапный подарок. Под пошлой розовой обложкой с каким-то невнятным названием «Любовь под облаками» оказалась скрыта книга, призванная скрасить тоску: «Легенды и мифы Древней Греции». Раньше книга была бы всего на пару часов чтения, а сейчас, не зная, когда подвернется следующая, придётся книгу растянуть. Какая пошлая ирония для человека, привыкшего поглощать книги целыми сериями!       Хотару не хотелось спать. Она уже пару дней как выкидывала таблетки, делая вид, что приняла, и старалась не пить свой любимый чай, едва пригубив. Где-то в глубине души интуиция гудела пароходной сиреной, что ничего нельзя пить и есть в доме: дом отравлен.       В открытом окне сквозь легкие занавески виднелся серп наливающейся Луны. Кажется, что ночь с грозой и танцами была так далеко!       — Couci-couça. Alors vous êtes le descendant dont Hécate a parlé? Et qu'en est-il de vous?       Невнятный шёпот сбил девочку с мыслей и заставил смежить веки, хотя ей так хотелось смотреть на Луну.       Хотару заснула, и книга выпала из её рук. Ветер смягчил звук падения томика, не дав ему стуком перебудить дом.       Пройдя в комнату неслышной тенью, Ци аккуратно проверила, спит ли девочка, затем подоткнула ей одеяло, спрятала книгу и закрыла окно.       Владычица довольна результатом её работы. Надо бы проверить, как там Нехеления.       Над Токио сгущались тучи. Приближалась очередная гроза. Мыс Фонтур, Исландия, семнадцатое октября 1994 года.       Елении было холодно. Безумно холодно. Не помогало даже то, что женщина укуталась в триста слоёв одежды: холод пробирал до костей. Но до конечной точки путешествия оставалось немного.       Нет, её не интересовал маяк, являющийся самой северной точкой на этой земле. Елению интересовала пещера неподалёку, около залива со сложновыговариваемым названием.       Добраться сюда оказалось не трудно. Тяжелее было отбиться от спутников, предупреждающих о сложностях похода. Будто её это пугало. Сложнее было взять имя той женщины, что подобрала Нехелению, бывшую королеву Мёртвой Луны. Благо оно созвучно: Еления Сиритская, одинокая женщина, работающая на какую-то государственную организацию, увлекающаяся спиритизмом и мифологией. Сложнее было искать информацию, хотя какие-то остатки и были здесь, на этой маленькой грязной планетке.       Однако Нехеления нашла информацию, избавилась от смертной и отправилась сюда, на самый север: вернуть былое могущество и достать Золотой кристалл у этого мальчишки Гелиоса.       И отомстить. Девчонке с аметистовыми глазами. Её отцу. Богине Сатурн. Её прислужнице Цирконии.       Отомстить Серенити. Гнусной дочери Селены. Месть. Сладкая и долгожданная.       После можно подумать о том, чтобы сохранить молодость, красоту и силу. И о том, чтобы завоевать Землю и править.       Пока нужно было дойти до пещеры, где живёт король троллей — древний гальд, помнящий события столь большой давности, что это даже пугало.       Нехеления брела среди скал, озёр и мелких речушек. Цель была уже близка. Подходящий источник для омовения королева увидела почти сразу. Необходимо было привести себя в порядок, ведь плата королю троллей нужна была особая.       — А, неужто человек? Ну входи, я расскажу тебе сказку, — проскрежетал низкий хриплый голос. Нехеления вошла в пещеру и увидела самого уродливого старика на свете, которого могло породить чьё-то больное воображение или бесконечные занятия чёрной магией: горбатый, с каменными морщинами, огромным носом до земли и маленькими бегающими глазами. С этим отталкивающим обликом резко контрастировала искусная корона из мрамора и наручи из золота, украшенные россыпью драгоценных камней.       — Король троллей, гальд Маннелинг, скальд Тьмы. Приветствую тебя, — Нехеления присела в неглубоком реверансе, чуть разведя в сторону полы тяжёлого чёрного шёлкового плаща, открывая взору белоснежные колени.       — Так, ну и кто же меня так именует? Я всего лишь безобидный старик.       — Королева Мёртвой Луны Нехеления, — женщина гордо распрямилась и тряхнула гривой волос. — Или я не ошиблась и пришла не к королю, а к его слуге?       — Не ошиблась, — напускная любезность и игривость старика исчезли, уступив место подозрительности. — И что же понадобилось королеве от меня?       — Сила, власть и магия. Взамен ты получишь плату — моё тело, — Нехеления скинула плащ, легко скользнувший к ногам по обнажённому телу. Взору короля троллей открылась роскошная фигура королевы с высокой полной грудью, карминовыми ареолами твёрдых сосков, тонкой талией, крутыми бёдрами и венериным холмом, покрытым тёмными волосками. — Или плата не достаточно хороша?       — Хороша, — тролль жадно облизнулся. — А уверена, что выдержишь мой напор, королева?       — Неужели ты думаешь, что не смогу? Я тебе не крестьянская девка, какую ты просто отымеешь и тут же употребишь на ритуал, — полные губы скривились, искажая совершенное лицо до неузнаваемости и делая на мгновение его страшной маской. Но эта маска мигом пропала, будто её стерли ластиком. И снова лицо было совершенно. Как кукольное.       — Ну как скажешь. Плата вперёд, — короткие ручки жадно потянулись вперёд, но ухватили лишь воздух.       — Нет, ты можешь пощупать, полизать, если хочешь. Но сначала дай просимое, — Нехеления с лёгкой улыбкой на губах сделала шаг назад.       — Дам. Половину. Потом плату, — с досадой буркнул тролль.       — Тоже наполовину? — смоляные брови иронично взлетели вверх.       — Женщина, ты хочешь всего и сразу? Ну так я дам тебе, — рыкнул король троллей, после чего сорвался с каменного трона и принялся носиться по пещере. — Силу, власть и магию? Хочешь? Так получи!       Тролль с руганью хватал разные склянки, шкурки змей и ящериц, золото, серебро и различные драгоценные камни. Затем он остановился около очага, где горел огонь, на секунду замер в раздумьях, а потом скинул в небольшой бронзовый котелок все ингредиенты, щелчком пальцев увеличил огонь и принялся бормотать заклинания.       Глаза Нехелении блестели как александриты, жадно наблюдая за процессом.       Вспышка огня — и вместо котелка с отваром на углях лежало ожерелье в виде перевёрнутой короны асимметричной формы на тонкой, казавшейся невесомой цепочке: золотое, с кровавыми рубинами, чёрными гагатами, оплетённое зелёным камнем змеевиком, с холодным блеском бриллиантов и сапфиров.       — Дай шею, застегну украшение, — с ухмылкой сказал король троллей.       Нехеления покорно встала на колени и тут же задохнулась от жара металла, прикоснувшегося к коже. «Только бы не остался ожог!» — мелькнула у неё паническая мысль.       — Жар перейдёт сейчас в тебя. Камни будут поддерживать силу и магию. Власть добудешь сама. Потерпи. Потому что я хочу свою плату, — язык старика нервно облизнул губы, а пальцы проворно расстегнули штаны, являя на свет весьма увесистое хозяйство.       — Что же, получи плату, — женщина выпрямилась, стараясь меньше вертеть головой.       — О, нет, дорогуша. Ты пришла сюда и предложила плату как обычная девка, так и иметь я буду тебя как девку, — рассмеялся король троллей. — Не закричишь ни разу во время секса, так уж и быть — добавлю чутка магии. А ну-ка, легла и раздвинула ноги. И давай быстрее. Давно у меня такой красотки не было.       Нехелении ничего не оставалось, кроме как выполнить требование. «Пускай пройдёт первое насыщение, потом ему понравится моя плата», — усмехнулась в мыслях женщина, принимая на жестком холодном полу пещеры нужную позу.       Резкий и грубый толчок во влагалище заставил её вздрогнуть и стиснуть зубы. Нельзя было издавать звуки. Король троллей должен был слышать себя. И только себя.       — Да, выдержала. И что будешь делать дальше? — сказал король, слезая с распластанной и покорной Нехелении.       — О, теперь предлагаю тебе получить плату королевы, а не крестьянки, — женщине стоило больших усилий встать и отряхнуть волосы с самым что ни на есть скучающим видом. — Ты удовлетворил первую похоть. А теперь я предлагаю тебе получить удовольствие.       — Интересно, как? — спросил тролль, подойдя к камню, на котором материализовались бутыль вина и два кубка. Он налил себе щедро вина и сделал большой глоток.       — О, я покажу тебе. Это будет не пять минут, а значительно дольше.       Нехеления приблизилась и стала раздевать тролля, снимая затхлую почти закаменевшую с течением времени одежду. Взору обнажилось весьма некрасивое грузное тело, похожее на сплетение мощных корявых корней кряжистых дубов.       — Неужели ты предпочитаешь этот облик, король Маннелинг? Старого тролля, а не мудрого сильного мужчины? — аккуратно поддела древнее существо женщина.       — Хочешь сильного мужчину?       — Хочу тебя. Любого.       — Тогда показывай свои трюки как есть. И не трогай наручи!       — Как скажешь. Тогда проводи меня на свою постель. Вряд ли ты спишь тут.       — Далеко не пойдём. Вот тебе кровать, — глумливо ответил тролль, создавая щелчком пальцев толстую перину на каменном полу.       — Что же, и она сойдёт. Ложись. На спину, чтобы всё видеть, — обольстительная и многообещающая улыбка заставила тролля отставить в сторону кубок с вином и лечь на перину. — Прекрасно. Начнём же.       Нехеления взяла кубок с вином, чуть пригубила, но пить не стала. Плавным пленительным движением она разлила содержимое кубка по старому сморщенному телу, плеснув чуть больше на окаменевший от возбуждения фаллос короля.       — Ты что, ванну с вином мне решила устроить? — голос тролля был полон удивления: давно такого не было. Аж со времён Аида.       — О, почти. Сейчас увидишь, мой король, — александритовые глаза блеснули возбуждением.       Женщина взошла на перину и опустилась на колени. Она начала с медленных и осторожных поцелуев, которыми стала покрывать безобразное морщинистое лицо, спускаясь постепенно по телу вниз, проводя то языком, то губами. Прерывистые и глубокие вздохи тролля, как и его твердый фаллос в тонких пальцах с красными ногтями, были лучшим доказательством верности действий женщины.       Ласки продолжались, но внезапно распаленный король с силой перевернул Нехелению на спину и обрушился с ласками на неё. Его грубый шершавый язык царапал кожу, местами до крови, которую тут же радостно слизывал.       Нехеления в полной мере дала ему насытиться ласками, её телом и жаром.       В этот раз можно и нужно кричать обоим.       — А ты ничего. Слушай, может, ну его, эти все твои планы? — просипел король, когда они лежали на перине посреди пещеры, тяжело дыша после бурного завершения. — Оставайся со мной. Дам всё, что пожелаешь.       — И в качестве кого мне остаться? Твоей наложницы? — лениво поинтересовалась Нехеления.       — Жены и спутницы. Ты сильна, вынослива. Можешь родить мне много сыновей, — толстые короткие пальцы тролля поглаживали её венерин холм.       — А что потом?       — Потом будем править. Подай вина, что-то в горле жжёт, — тролль убрал руку и устроился поудобнее на перине. — Давненько я так не трахался.       — Да, и я тоже, — с загадочной полуулыбкой ответила Нехеления, вставая и наливая ещё вина. — Глотни, дорогой.       — Благодарю. Так что, примешь предложение? — спросил король, почесывая свободной рукой горло: жжение усиливалось, пить хотелось всё больше, становилось труднее дышать.       — Конечно, приму, — глаза королевы Мертвой Луны блестели как у кошки, дорвавшейся до валерьянки. — Что с тобой? Тебе нехорошо?       Троллю мигом стала ясна первопричина недомогания.       — Во имя Локи, что ты сделала, женщина? — разнёсся по пещере его рык.       — Всего лишь дала тебе своё тело, — с довольной улыбкой ответила Нехеления, накидывая плащ и завязывая ленты. — Что-то не так?       — Ты пахнешь вином и хлебом. Так почему мне так хреново? — заорал тролль, пытаясь швырнуть кубок в королеву. Но сосуд лишь позорно упал на половине пути, разлив рубиновое вино по белоснежной перине.       — О, я всего лишь приняла ванну до прихода к тебе. И намазалась маслами, смягчающими кожу, — Нехеления прошлась вдоль пещеры, наблюдая, как корчится король троллей. — Драгоценные масла ириса, амбры, мускуса, лаванды. Полыни. Безвременника.       — Ты отравила меня!       — Да. А что делать? — с извиняющимся видом Нехеления развела руками. — Ты не дал и половины, а натешился вдоволь. Так позволь теперь поблагодарить тебя, гальд Маннелинг.       — Злобная сука! Да будь ты проклята! — тролль зашёлся в кашле, выплёвывая кровь и куски лёгких. — Чтоб ты сгорела в огне Серенити и её отродья!       — Не переживай. Твоё желание не исполнится. Никогда!       В один миг Нехеления оказалась около умирающего тролля.       — Я заберу своё. По праву сильного.       Александритовые глаза стали чёрными.       За стенами пещеры раздались раскаты грома и яростный вой ветра. Толща горы зашлась в судорогах землетрясения от смерти последнего короля троллей.

***

      В Токио в своей постели резко села Хотару и в ужасе прижала руку к губам.       В доме звездочёта Астат замерла в первобытном ужасе от прокатившейся волны смерти.       Вороны храма Хикава с громким карканьем сорвались с веток, пробуждая Рей.       В ужасе и страхе пробудились Усаги, Мамору, Медея и Сецуна.       Проснулись в растерянности Франсуа и Эжен.       Закричала от увиденного кошмара Минако в объятиях Алена.       Уронила из рук миску с тестом Макото.       Зашлась криком страха Ами в своей пустой квартире.       Оборвали на полуслове разговор Харука и Мичиру.       Вздрогнула в своём храме Геката.       Замер, не в силах поверить в происходящее, Аполлон.       Остановили на середине эксперимент Соичи Томоэ и Юджил.       ...и торжествовала Нехеления, пока природа оплакивала смерть последнего короля.