Омраченный

      Дитон подозрительным взглядом смотрит на Альфу взвинченного донельзя и, кажется, готового разорваться. То ли от гнева, то ли от непонятного смущения.       -Что произошло?       Дерек упирается руками в стол, холод железными вставками бередит кожу. Его глаза вспыхивают красным и, как в сломанном механизме, гаснут.       -Кто ест боль?       Дитон останавливает шаг, задумчивым взглядом ведет по напряженным скулам, по гуляющим желвакам и слышит утробное рычание.       -В каком смысле?       Дерек смотрит так, будто у ветеринара рак головного мозга, потому что иначе объяснить смысл заданного вопроса не может. Дитон слегка улыбается, встает напротив, повторяет чужую позу.       -Я имею в виду: физическую или ментальную?       Волк хмурит брови, делая свое лицо еще более страшным, и прикрывает глаза. В теле удивительно пусто, все чувства смазаны и расплывчаты, он ощущает непривычную расслабленность и, что кажется ему еще более ужасающим, невесомую радость.       -Всю.       Дитон продолжает изучать бесконтрольно дрожащие руки и сведенные плечи. Он смотрит на человека и на волка внутри него, видит столкновение полного непонимания, желания сбежать, ужаса и чего-то до абсурдности неправильного.       Хейл облизывает пересохшие губы.       -У него была тень.       -Тень?       -Лиса,- Альфа отрывает постоянно падающий на столешницу взгляд, оглядывая каждый темный перелив в посещении,- лиса улыбалась.       Дитон стопорится, мнет губы в задумчивом жесте, ищет что-то на полке с книгами.       -Ты уверен, что это была лиса?       Дерек кивает, потирает переносицу.       -От нее так несло. Отвратительно.       Ветеринар склоняет голову набок, переставая листать старый потрепанный фолиант. Хейл уверен, что человек перед ним понимает, что он имеет в виду, но все-таки договаривает:       -Хаосом.       Дитон разворачивает книгу. Ее корешок тихо скользит по металлическому столу, оставляя после себя пыль. Дерек неуверенно всматривается в нарисованную очевидно кем-то древним картинку, двойным дном накладывающуюся на реальность.       Тощая черная лиса с бездонными глазами спиралью вывернута в пространстве. Бесконечные ряды зубов искривлены полумесяцем, на них кусками плоти застыли истерзанные существа. Хейл пальцами обводит бесконечные хвосты и когти, лезвиями впившиеся в собственное тело. Он почти слышит смех.       -Это Ногицунэ.       Дерек насколько может иронично изгибает бровь. Как будто это что-то ему объясняет. Дитон вздыхает, растерянно стучит пальцами по краю старых истерзанных страниц.       -Темный древний японский дух.       Альфе хочется пожать плечами, развернуться и исчезнуть в темноте своего логова, потому что древний означает, как минимум, целое тысячелетие, а темный - то, что он очень и очень опасный. И злой.       -Тогда нам надо спасти этого пацана и изгнать эту доисторическую хрень...       -Нет, ты не понял.       Дитон смотрит куда-то сквозь череп Хейла, и от этого ему не по себе. Он вопросительно склоняет голову набок.       -Он ни в кого не вселялся. Это его тело.- Дереку кажется, что над ним издеваются.- Что-то вроде переходящего сознания, когда ты бесконечно рождаешься снова и снова. Так что убить его не получиться.       Снова и снова он вспоминает маленькие морщинки у самых уголков медовых глаз, розовые полоски кожи на кончиках пальцев, где были содраны заусенцы, сухие обветренные губы с трещинками крови и шрамами от чересчур глубоких укусов.       Дух? Внешне он был похож на разбитого ребенка. Возможно, Скотт именно так и думает. А все потому, что его Альфе не хватает крови, той самой неистинности, которую можно прочувствовать, когда сам станешь чем-то грязным.       Если нельзя убить, значит нужно изгнать, заточить, заставить исчезнуть.       Дитон смотрит на него так, будто Дерек сошел с ума и собирается совершить непоправимую ошибку.       -Я понимаю, что ты боишься, но Ногицунэ лучше не провоцировать. Радуйся тому, что он просто тебя объел.       Волк внутри виновато скулит, заставляя слегка дерганным жестом провести по спутавшимся волосам.       -Но его же нельзя просто оставить в городе. Что он может сделать, если...       -Он может сделать, что угодно, если начать его беспокоить,- голос ветеринара скальпелем скользит по границам мозга,- и никто не сможет с ним справиться. Не нужно подгонять бедствие, Дерек.       У Дерека в ушах тишина, он вспоминает чужой голос, кривую улыбку и искрящийся взгляд, запах, пропитанный горечью и безумием. О том, что кое-кто закончил с благотворительностью.       Дитон как-то обреченно ухмыляется, наблюдая за гротескным изменением лица Альфы, и захлопывает книгу.       -Раз уж это все-таки случилось... Тебе следует собрать всех. И Банши в первую очередь.

***

      Он любил сумерки.       Полутень, закрывающую остатки исчезнувшего солнца. Бесконечную пелену слившихся облаков. Запах сырости.       Он считает секунды до того момента, когда фонари зажгутся. Щелкает пальцами в момент их вспышки и радостно улыбается.       Стайлз не имеет ничего против одиночества.       Сигарета тлеет, бесцветно исчезая на слегка затянутым туманом асфальте. Горький привкус тянется по горлу в пустоту его обветшалого тела.       Ногицунэ всегда развлекался по-крупному. Масштабно. Но эта жизнь, вырезанная по парадигме матери, была абсолютно для него неправильной. Обычно, Бог был к нему более справедлив.       Обычно, у него вообще не было родителей.       Он находил это удобным. Сейчас же Стайлз испытывал постоянный дискомфорт, потому что иррациональная привязанность, появившаяся с рождения, мешала ему даже просто дышать.       Однако позже, видимо, кто-то над ним решил сжалиться. И в этот раз он мог уверенно сказать, что Богом это существо точно не было. Бог не забирает человеческие жизни.       -Я не буду уговаривать тебя бросить, если твой отец не возражает. Но можно вопрос?       Чужие серо-зеленые глаза почти сливаются с действительностью, обрамленной видом сумеречного леса и выцветшего пустого пространства трассы. Сидя на барьерном ограждении, Стайлз смотрит на Лидию снизу вверх.       -Валяй.       Она поправляет рукой, спутавшиеся из-за влажности волосы, и, одернув рукава кожаной куртки, садится рядом.       -У тебя же была какая-то причина, чтобы начать? Ну,- она заминается, подбирая слова для разъяснения,- например, хотел выглядеть круто, взбунтовался против отца или просто вдруг потянуло. Было ведь у тебя что-то такое?       Стилински проворачивает в руках сигарету, прожженными концами слегка касаясь остывшей кожи. Огненные волосы нелепым ядовитым пятном мелькают в уголках его глаз.       -Голод.       Мартин поворачивает к нему взгляд, пытаясь прочитать хоть какое-либо выражение на абсолютно безмятежном лице. Но она видит лишь старую растянутую толстовку, вылезающий из-под нее воротник рубашки и порванные в нескольких местах черные джинсы.       Лидия хочет переспросить, но причина ей кажется слишком личной, чтобы позволить себе подобную грубость, и она виновато опускает голову. Стайлз улыбается уголками губ.       -Знаешь же про то, что во время войны курили, чтобы приглушить чувство голода?       Банши неуверенно кивает, прикусывая нижнюю губу. Отчего-то она начинает чувствовать беспокойство, ей кажется, будто ее заточенные и покрытые лаком ногти без предупреждения сорвали струп с едва зажившей раны.       -С тех пор, как умерла моя мать, я постоянно голоден.       Лидия вздрагивает, по неясной причине вспоминая яркую улыбку и теплые касания самого близкого ей человека. Голос Стайлза эхом гудит у нее в ушах.       -Словно война все еще продолжается, отрезая все пути к насыщению. Такая причина тебя устроит?       -Прости...       -Не парься.       Стилински взмахивает рукой, будто это не имеет никакого значения, и опрокидывает голову назад. С каждым его вздохом небо становится темнее на одну тысячную, неуловимо приближаясь к кромешной тьме.       Это место было ему знакомо. Он часто приходил сюда, когда отец еще не спалил его за покупкой сигарет по фальшивому паспорту. Потом Ноа сам стал приносить домой целые блоки.       А все потому, что боли нигде не было. Один лишь мутный океан печали, странной негой томящийся под кожей и на кончике языка.       Клаудия была больна, у Клаудии было то, что позволяло Ногицунэ с рождения оставаться сытым. Касания рук, поцелуи перед сном, объятья.       Благодаря ему она продолжала дышать свободно, радуясь каждому новому дню, пока под длинными рукавами рубашки маленького Стайлза чернели вены.       Она продолжала тянуться к нему, даже когда считала, что он пытается уничтожить ее и что он чудовище. Слова матери резали по живому, заставляя радостно улыбаться.       И тогда он понял, что это тело неправильное.       Тысячи лет Ногицунэ искривлял чужие жизни, повергал их в отчаяние и хаос, шедшие об руку со смертью. Всегда страдали другие.       Сейчас же страдал только Стайлз.       -Так, зачем ты позвал меня?       У Лидии красивые черты лица, ухоженные волосы, изящная фигура. У Банши же безумно пронзительный голос.       Боли так мало, так мало в этих сигаретах, так мало в собственных шрамах, так мало, что он готов рыдать, а не злиться.       -Я хотел попросить тебя кое о чем.       Ногицунэ сломался, когда ему дали это имя. Он искривился, отразился от собственного зеркала неправильной стороной. Его вечный постулат оставался прежним, ему по-прежнему нужна была боль, чтобы быть счастливым, чтобы быть собой, чтобы быть сытым.       Но теперь она исходила из его собственного тела.       -Ты можешь покричать для меня?       Стайлз чувствует паническую влагу на своих щеках, и пусть дождь должен был давно начаться, асфальт продолжал оставаться сухим.       Он прикусывает указательный палец, сгорбившись и превратившись в разбитый силуэт, поглощенный ставшим почти черным туманом.       Ему нужно было то, от чего ему же было так плохо.       Это был парадокс.       Парадокс Стайлза Стилински.       Лидия онемела, превратилась в абсолютно беззвучную статую на несколько жалких секунд, длившихся бесконечность.       А потом она закричала.       В ее голове эхом звенел вопрос:       Ты можешь покричать за меня?