Омраченный

      -Что ты несешь?       Чужие глаза прожигают в Дереке дыры злости и непонимания. Иной Альфа еле сдерживает лезущие наружу когти, рвущие тонкую кожу губ клыки, его глаза полыхают красным.       Абсурдный инстинкт Макколла - стремление защищать всех и каждого.       Он яростно рычит, хочет вцепиться в Хейла зубами, но даже шага вперед не делает. Потому что Эллисон переплетает их пальцы. Холод ее кожи бликами контрастирует в его голове, создавая пробелы между человеком и волком.       Скотт выдыхает, заставляя радужку медленно гаснуть вслед за постоянно исчезающим в пелене туч солнцем.       Эллисон встает перед ним, имитируя щит, но это больше напоминает ненужную жертвенность, чем заботу. Ее черная одежда сливается с утренней полутьмой, вырывая большую часть тела из пространства. Черты превратились в резкие геометрические линии, расчерченными полосами покрывающие лицо.       -То, что ты говоришь, действительно правда?       Дерек смотрит в ее глаза, не прерываясь, прокладывая собственную уверенность через чернильный зрачок, замочной скважиной открывающий пустошь его брошенного сознания.       -Правда. Поэтому,- он окидывает взглядом каждого, прожигая единственную полосу света, падающую наискось сквозь панорамные окна,- вы должны прекратить с ним общаться. Неизвестно, что он пытается сделать и как захочет вас использовать.       Скотт прикусывает губу, цепляется за Эллисон подобно утопающему. Запахи в помещении перемешались, дождь ритмичными обрывками разбивает сумасшедший стук заточенных под коркой плоти сердец. Постоянный шум превращается в тишину из смеси дыхания и ветра.       Пока чьи-то высокие каблуки не заставляют ее треснуть.       Лидия сжимает кулаки, ее ногти впиваются в ладони, оставляя багряные полумесяцы. Огненные волосы пожаром светяся среди окружающего тумана, прорябившего своим телом стены.       -Дерек.       Альфа смотрит на нее и видит перед собой Банши, видит натянутые связки внутри красного горла, чувствует неподдельно яростный, но безмятежно спокойный тембр перешедшего за грань голоса.       -Чего ты так боишься?       Лидия делает шаг вперед, ее линия прямая и непрерывистая, направленная на волка, заточенного в прутьях бесконечной клетки.       -Что такого сделал Стайлз, чтобы ты так испугался?       Он чувствует ее дыхание, ее пальцы касаются его груди разрядами презрения.       Хейл делает шаг назад. Воспоминания скользят исчезающей болью по внутренней части черепа, пытаясь избежать реальности. Он помнит фантомные почти ледяные прикосновения, рваными ранами оставшиеся на его лице и через которые исчезло все то, что так не хотел отпускать.       Ногицунэ забрал ее. Забрал боль, которую Дерек хранил годами в своем сердце, пытаясь искупить вину за чужую смерть.       -Я...       Его голос напоминает помехи в старом радио с почти севшими батарейками. Как он мог признать, что иррационально боялся исчезновения памяти, своего прошлого и того, за что успел зацепиться, пока падал в бесконечную пропасть самоуничижения.       Дерек испугался того, что ему стало легче.       Хейл остановился, скважины его зрачков схлопнулись, оставив двери в разум закрытыми. Он уперся в стену лопатками, вскинул подбородок пытаясь скрыть дрожь собственного голоса от человека, чувствующего каждое искажение.       -Я просто хочу защитить этот город. Это моя обязанность.       Банши читает ложь в первых отзвуках и криво улыбается. В отличие от Эллисон она похоже не собирается принимать его слова, как данность. А все потому, что Джексона, эгоистичного Джексона, заботящегося о своих вещах, здесь нет. Нет того, кто попытался бы ее остановить.       -Раз ты хочешь защитить этот город, я не думаю, что мне стоит тебя слушать. Ведь,- она разворачивается на каблуках, элегантной походкой направляясь к выходу,- защищать меня ты не собираешься.       Альфа смотрит ей вслед, сжимает зубы. Где-то в животе вертится, изгибаясь, злость, порождённая упрямством, недальновидностью и обреченной безотказностью. Он закрывает глаза, чтобы не видеть, сосредотачивается на чувствах и ощущениях, заставляет инстинкты волка скулить.       Тонкий запах сигарет тянется от чужого касания на груди.       Стайлз словно паразит приклеивается к каждому.       -Не знаю, что он успел сказать тебе перед тем, как мы встретились, но лисы обманщики. Ногицунэ тебя одурачил.       Лидия останавливается, целиком не оборачиваясь, сжатые губы отражением оконной решетки тянутся на ее лице кривым росчерком. Она молчит, и Дерек пытается вложить в эту пропасть хоть одну горсть речного песка.       -Ты больше не слышишь то, что должна слышать. Люди не могли перестать погибать, он просто тобой пользуется. Пойми, я не хочу...       -Я слышу.       В вязкой серости окружающего пространства ее голос звучит ужасающе одиноко, почти бесчувственным ножом скользит в образовавшейся тишине. Скотт отрывает от пола прилипший тяжелым грузом взгляд, в котором сквозит непонимание. Эллисон только хмурит брови, ее тонкие пальцы нервно скользят по предплечью своего волка.       -Что ты имеешь в виду? Разве ты не говорила, что голоса исчезли?       Арджент в смятении, от губ и до глотки - все пересохло. Лед ее образа, выточенный каменный пьедестал трясется изнутри, пойманный в ловушку истеричной тахикардии.       Лидия же как никогда спокойна. Ее сердце отбивает заиндевелый ритм вальса. По-настоящему вымороженный.       -Я думала, что они пропали, но оказалось, что их нет только, когда я со Стайлзом. Раньше это не имело никакого смысла, но сейчас,- Мартин улыбнулась печалью, насквозь провеенной горьким молоком одуванчиков,- все стало ясным.       Дерек оторвался от стены, тяжесть его тела стала невыносимой, мешала нормально дышать. Он подошел к столу, оперся на него предплечьями, согнулся, пряча голову между руками, будто пытался защититься, спастись от слов Банши, от звука ее голоса.       -Думаю, ногицунэ съедает их.       Скотт вздрагивает, делает неосознанный шаг назад, неожиданной петлей рушит конструкцию составленную Эллисон из узлов их пальцев.       Мартин словно знает, словно несмолкаемый шепот проходит через чужие головы, чтобы затем вернуться к ней. Она переводит глаза на Макколла и их неясный смешанный цвет роем бесчисленных голосов вянет опавшей листвой между ними.       -Так же, как и проблемы Скотта.       Истинный Альфа дергается, выражение его лица палитрой мрачного спектра меняется каждые две секунды, спотыкаясь друг о друга и создавая нелепые гримасы.       Он и правда говорил с ним так долго и так бессмысленно, что ссыхалось горло, стирал зубы в крошку своего прошлого, белой пеленой покрывая чужой мутный взгляд. Не исчезающий. Застывший напротив на ставшие бесчисленными часы.       Лидия прорезает окружающих людей, мягким, но все еще слегка истеричным тембром.       -Даже если Стайлз — тысячелетнее изголодавшееся зло, это не значит, что он не умеет сдерживать себя.       Глаза Дерека стекленеют, он выпрямляется, превращается в каменное изваяние. Он не может понять, как подобное вообще возможно, как самый разумный среди них человек может защищать монстра, естественный инстинкт которого — смеяться, пока уголки губ не треснут, заставляя разойтись по швам тонкую кожу щек.       Стилински всего лишь инородное нечто, прогнившим ребром вставшее в их идеальную композицию, опорочившее, омрачившее их связь, превратив кровавые нити в серые.       -Ты больше веришь недавно встреченной лисе, чем мне, чем нам?       Вывернутый наизнанку вопрос гадким скрежетом вырисовывает круги на черепе. Лидия растягивает ухмылку, будто не верит в то, что Альфа посмел задать ей этот вопрос.       -Безусловно, я доверяю вам, но это не значит, что мне нужно следовать вашей воле,- Мартин делает оставшиеся пару шагов к двери,- я просто буду делать то, что считаю нужным.- Она смотрит на Хейла, все еще с той же беспощадной дерзостью.- Если я понадоблюсь, кричите громче, так, будто вот-вот умрете.       Дерек всем телом чувствует удар двери о ее же каркас. Эллисон хватает Скотта за кисть, кивает чужому альфе с полной уверенностью.       Не только волкам, охотникам тоже страшно. Эта единственная черта, с которой они обычно идут вырывать друг другу глотки, сближает их мысли ближе, чем на сантиметр.       -Тебе ведь все равно: хороший он или плохой, верно?       Эллисон кивает настолько выверенно, что Дереку кажется словно она ждала этого момента с самого начала. Скотт повторяет ее жест, его кулаки сжаты, раздавленные собственной беспомощностью.       Макколла трясет от одной только мысли, что его дружба была для кого-то едой.

***

      Он выдергивает провод от наушников, с треском среди стен падающих на кровать. В его доме всегда пусто, в теле до омерзительного сыро.       Стайлз листает вкладку прогноза погоды, пальцами ударяя по экрану, глотает строки с усилием спасти кому-нибудь жизнь. Он разочарованно выдыхает, злостно сжимая зубы на легкую облачность без осадков.       Всего три дня до того, как дождь закончится.       Стилински блокирует экран, превратившийся в чернильное пятно, отражающее пространство, и бросает мобильник вслед за наушниками.       Его комната напоминает утес, расколовшийся надвое. Бесчисленные листы бумаги, книги, распечатанные файлы и блокноты идеальным хаосом раскиданы по одной половине, отличаясь от другой перфекционистической пустотой.       У ногицунэ одна личность, две жизни и уже третья непишущая ручка.       Стайлз цокает языком, откидывая ее в ряд использованных. Из приоткрытого окна доносится едва различимый стук первых капель, запах дождя перемешивается с гниющей листвой, с не опавшей рябиной, с волчьей шерстью. Он берет в руки чашку, в ней множественными кругами отмечены часы почти также размеренно, как в песочных.       Стилински ступает на лестницу, телом ощущая изменения связи с Альфой. Нить истончилась, растрепанным мулине без части самой себя, но пока что еще держащейся.       У демонов нет планов на будущее, но это не значит, что они не предполагают следующих шагов своего противника. Ногицунэ чувствует легкое удовлетворение в животе, ногицунэ чувствует приближение чего-то веселого.       Шаги по лестнице ритмичным эхом отдаются по всему дому, разыгрывая контраст для музыки в голове. У Стайлза тонкий, но все еще хриплый голос.       -Every time I stand to leave my cage

Всякий раз, когда я пытаюсь покинуть эту клетку –

      Он проходит на кухню, ставит грязную чашку под мощную струю воды, проводит по ее бокам пальцами, заливая рукава рубашки. Ткань липнет к телу, создавая неприятные мурашки, бегущие до локтей.       Ногицунэ ставит чайник.       Другой посуды, всегда испачканными горами сваленной в раковину, почему-то нет. Он открывает ящик для столовых приборов, высматривает в нем хоть что-то нечистое, нечитаемым взглядом уставившись вниз.       Вода в чайнике начинает кипеть, легким шумом заполняя тишину, подобно мелодии до этого выпавшей из такта.       Стайлз берет в руки нож, на котором замечает едва видимый мыльный развод. В зыбкой темноте он больше напоминает естественный блик огня. Газовая камфорка полыхает адовым синим пламенем. Он проводит пальцами по его грани, задумчивым взглядом наблюдает за отражением. Мокрые рукава раздражают кожу на узких запястьях, и он не спеша закатывает их.       Пар выбивается из горла чайника вместе с металлом, касающимся бледной корки. Аккуратный тонкий порез без всяких нерешительных разделений ран голодным ртом раскрывается на предплечье. Изуродованные вены кричат в сумраке вечера о чем-то совсем им несвойственном, и Стайлз безразличным движением своего маленького клинка заставляет их снова заткнуться. Расковыренная плоть улыбается, кровавыми потоками стекая в раковину.       Он слышит лишь ее непрерываемые слова, превратившиеся в часть ставшего привычным фона.       -In my broken body I stay

Остаюсь в своем сломленном теле.

      Ногицунэ бросает нож под потоки воды, дрожащими пальцами касаясь еще не успевшей затянуться раны. Черные линии ползут по коже уродливыми трещинами. Стайлз улыбается, выключает вскипевший чайник, моющим средством проходится по стенкам раковины и по темному лезвию. Возвращает все на свои места.       Дождь становится только громче.       Он заваривает зеленый чай, кидает в него три ложки сахара, в еще одну чашку наливает крепкий горький черный и ставит ее перед собой на стол.       Теплый нежный вкус касается его промерзших уст, заставляя расслабленно улыбнуться. Привкус боли импульсом скользит от запястья.       Сейчас ему почти абсолютно все равно, что им всем от него нужно.       -Я подумал, что тебе такое понравится.       Тьма рядом с лестницей отделяется, становясь меньше, делает уверенные шаги к столу, пока не становится абсолютно различимой в косом бледном свете, проникающем с улицы.       Питер ухмыляется, взлохмачивает немного мокрые из-за дождя волосы и садится рядом, отодвигая деревянный стул. Он берет в руки чашку, делает безобидное усилие над собой, чтобы пролить чай в горло.       -Неужели ты знаешь все и обо всех?       Стайлз греет ладони о ставшие теплыми грани, изучает каждый изгиб на лице напротив.       -Нет, я знаю лишь о том, что говорит мне боль.       Хейл передергивает плечами. У юноши перед ним уставшее лицо, откровенно болезненный вид и покрытые кровью руки. Своим поведением он больше напоминает маленького психопата, чем загнанного мальчишку.       -И то, что я люблю крепкий черный чай без сахара, она тебе тоже сказала?       Питер язвит, но его цепкий взгляд остается тем же. Стайлз делает еще глоток и блаженно улыбается, заставляя глаза бывшего Альфы загореться ярким небесным цветом.       -Так красиво.- Стилински не отрывается от двух синих нимбов, вертикально развернувшихся по чужой радужке.- Просто ты мечтал о нем в коме в перерывах между тем, как клялся отомстить.       Резкий переход и смена тем, знание того, что у других под коркой. Хейл неопределенно хмыкает, ему непреодолимо хочется выпить всё до дна, не оставить ни единой капли и в то же время разбить на мелкие кусочки скрежещущий на зубах фарфор.       -Так ты что-то от меня хочешь?       Питер отставляет чашку в сторону, откладывая раздражающий выбор. Перед ним целое тысячелетие зла, голодное настолько, что изъедает само себя по кусочкам.       Питер повторяет чужую улыбку.       -Я пришел отдать тебе дань.       Стайлз недоуменно склоняет голову набок.