Омраченный

      Между отвратительным и прекрасным никогда не было особой разницы, потому что отсутствие одного порождало другое.       Зло же имело обе эти стороны. Поразительно мерзкое, до ненависти привлекательное. Ядовитыми цветами штрихует чужой разум, пробуждая жажду, интерес и страх, что растение пустит корни, оставит тебя без крови, изъест плоть до сухого дна.       Существо напротив было полностью высохшим, до онемения незаполненным. Питер не видел в нем черт, свойственных древним и темным духам, одно лишь сплошное ничто, питающееся собственными паразитами.       Выжато, растрескано, уничтожено.       Стайлз был по-настоящему пустым.       -Дань?       Питеру кажется, что он видит разорванное зубами мясо на бледных предплечьях. Приевшаяся кровь матовыми стяжками окольцовывает запястья.       Жаль ли ему других, если не жаль самого себя?       Хейл сглатывает. В темном помещении не видно чужого взгляда, лишь бездонные глазницы, переполненные сумеречной чернотой. Он уверен, что именно так выглядит последняя инстанция разрушения.       -Дань.       Самоуничтожение.       Стилински задумчиво хмыкает, запрокидывает голову назад и слегка надрывно смеется. Бывший Альфа слышит противный клекот, бесчисленными лапками насекомых лезущий через уши в горло, пробирающийся под разгрызанную их острыми зубами истрепанную плоть. Его почти тошнит, но он только улыбается, растягивая заостренные кончики розовых губ.       Это зло не привлекательно, но все еще вызывает почти дикое отвращение.       -Ты до сих пор не пришел в себя? Какой сейчас век по-твоему? Восемнадцатый?       Питер смотрит выразительно по-отечески, самодовольно, готовый предложить то, от чего другой никогда не сможет отказаться. Ногицунэ на это лишь криво ухмыляется, чернильные дыры глаз перемещаются с потолка на собственные руки, цепляются за размытые силуэты пальцев.       -А в восемнадцатом веке ты получал дань?       Хейл слегка царапает кожу когтями, нервы отчего-то вытянуты, перетянутой леской задевают сердце, заставляя его дрожать. Он отвечает иронией на сарказм, хватаясь за бесполезную храбрость и еще более бессмысленную убежденность в своих действиях.       Стоило ли обращаться к тысячелетнему злу на «ты»?       Стилински прикусывает ноготь большого пальца, невидимым взглядом сканирует пространство. Он говорит так, будто перед ним все еще пустота, разрываемая дерганной тишиной в пробелах между дыханием и тем, когда никто не дышит. Его голос не насмешливый, не холодный, не ностальгический. Он так же, как и весь Стайлз - абсолютно никакой.       -По крайней мере, тогда он не был таким раздраженным и расстроенным и не совершал столько глупостей.       Хейл ощущает себя потерянным, потому что ничего не понимает, потому что ничего не знает. На миг ему кажется, что пространство изгибается, путается, съедая ощущение равновесия и ощущение собственного существования. Из легких пропадает воздух, из под рук - гладкая поверхность шлифованного и покрытого лаком дерева. Зачем он вообще пришел сюда?       Чужая аритмия сбивает с толку, больные хрипы затихают, а затем снова кричат, срывая композицию выставленных ударов. В этих руках метроном давно бы сошел с ума.       Ногицунэ отрывает пальцы ото рта, скользит ими по краю чашки, словно это способно отвлечь его от того, что когда-то было, вернуть в тихую реальность, где есть только черный и зеленый чай.       Только волк и лис.       -Так что ты хочешь от меня?       Лис, который не может остаться в долгу по глупым старым традициям, превратившихся в пыль неизбежных законов.       Волк улыбку не давит, истерика гаснет на периферии, возвращая покинутые ощущения. Он берет в руки отставленную чашку, делает глоток все еще горячего чая, не отрываясь от изгиба губ на бледном лице.       -Убей Дерека.       Изгиб не меняется. Совсем. Питер щурит глаза, раздраженно цепляясь зубами за фарфоровую стенку. Стайлз устало выдыхает, кладет подбородок на ладонь, подаваясь вперед и выглядывая из тьмы на едва мерцающий просвет.       -Питер, это называется сделкой.       Хейл натыкается на глаза, словно вырезанные из топленого янтаря, не остывшей смолой тускло светящиеся над огнем, и его пробирает дрожь.       У омертвевшего телом зла не могут быть такие красивые глаза.       -Это довольно забавно, чем тебе не нравится твой синий? Разве он не более глубокий и эмоциональный, чем отталкивающий красный?       Питер ошибся.       -Хотя это твое дело, конечно, кем быть,- тепло яркой, но томной радужки маяком зависло в пространстве,- грешником с чувством вины или без него.       Зло перед ним было невыносимо омерзительным ровно настолько, сколько и невыносимо привлекательным.       -Я соглашаюсь на неопределенный срок. В конце концов, процессом надо наслаждаться.       Питер ошибся.       Зло перед ним не было высохшим.       Стайлз улыбается, пальцами размазывая по губам зеленый чай. Пальцы же волка дрожат, создавая колебаниями беспокойные темные волны.       Зло было голодным.       -Тогда до этого времени твоей данью мне будешь ты сам, верно?       Хейл дергается, разбивая чашку на многочисленные осколки, в которых ядовитыми цветами чернеет его отражение. Стилински грустным взглядом утыкается в пол.       -Нет, я...       -Зачем мне кто-то еще, Питер? Разве ты не идеален?       Хейл чувствует озноб спиной, его сердце грозится сойти с ума, он хочет сбежать, но ноги почему-то превратились в ватные столбы, желающие расспасться крошкой под невыносимым весом своих костей. Хейл смотрит на растерзанную чашку, чувствует на языке горький привкус заварки.       Аконит.       Как глупо. С чего он вообще взял, что сможет договориться с этим чудовищем на своих условиях? Питер улыбается. Даже если и так, Дерек все равно умрет. Для того, чтобы снова стать Альфой, нужно чем-то пожертвовать.       Литр своей крови, два чужой.       Он видит два тусклых янтаря в полумраке, и шестым чувством убеждается, что все сделал правильно.       Стайлз хмурит брови, складывая руки на груди.       -Давай быстрее вырубайся, скоро отец должен приехать, а мне еще убирать за тобой.       Питер слегка смеется. Его приветствует чернота.

***

      Он смотрит на стену и не видит в ней ничего. Кремовые обои, пара старых фотографий в деревянных рамках с запыленными стеклами. Напротив него никого нет.       А кто там должен быть?       Скотт раздраженно хватается за волосы, упирается лбом в ладони. Он чувствует тошноту, из висков кто-то тянет нити, пытаясь выплести осознанность и принося только неприятную зудящую боль. Щеки намокли всего от пары раздражающих дорожек слез.       Этому всему нет причины.       Тогда почему он чувствует, что его предали?       Макколл озлобленно скулит, остервенело трет лицо. Жжение засело под ногтями и веками, бесконтрольно чешутся десна. Он подскакивает, открывает морозильник, достает оттуда ведерко мороженого.       Ванильный пломбир с карамелью и грецкими орехами. На этой неделе Скотт узнал, что именно такое Стайлз и любит. А что еще он любит?       Боль.       Он захлопывает дверцу, срывает пластмассовую крышку, превращает равномерность в кашу. Сладкий холод ударяет по всему телу, заставляя раздражение медленно отступить.       Разве Стайлз предавал его?       Вчера они просто разошлись около школы, пообещав встретиться в понедельник. Альфа почему-то знает, что так все и будет, что его друг придет, закинет руку ему на плечо и поведет в класс, рассказывая какие-нибудь дурацкие истории из своей жизни.       Тысячелетней, мать твою, жизни.       Макколл вгрызается в ложку, скоблит ее норовящими выйти клыками. Его сводит с ума от абсурдности происходящего. От мороженого идет ледяной пар, промерзлыми тенями заставляет прийти в себя. Орехи царапают ранимую внутреннюю поверхность рта, мягкой шелухой скользят по горлу.       Скотт признается самому себе, что его просто использовали.       Он смотрит на карамель тягучей патокой скользящей между белыми вымороженными холмами и вспоминает радостные глаза. Был ли он для Стайлза таким же, как это мороженое?       Альфа поджимает губы, захлопывает крышку и выбрасывает недоеденное ведерко в мусорку, бросая испачканную ложку в раковину.       Он вспоминает Лидию, смотрит на свои руки, вцепившиеся в грань столешницы. Мог ли темный дух, дух хаоса, разрушения и боли сдерживать себя ради простого общения со старшеклассниками?       Скотт повторяет вопрос вслух и невесело смеется.       Возможно, для Лидии эти отношения сравнимы с наркотической зависимостью. Тишина для нее - спасение, неяркий побег от своего второго «я», от несмолкающей всю свою жизнь Банши.       Макколл понимает это, но считает неправильным. Для подобного не стоит быть подвергнутой опасности, не стоит бояться каждую секунду ради мнимой свободы.       Скотт не хочет, чтобы его друзей использовали.       Он достает мобильник из заднего кармана, роется в контактах, жмет на экран так, будто вся его жизнь была чередой глупых и наивных ошибок.       -Дерек, думаю, что смогу помочь тебе.       Альфа стискивает зубы, обводит взглядом ставшую навсегда одинокой гостиную.       В понедельник он снова встретит Стайлза, и тот снова закинет руку ему на плечо, рассказывая нелепые истории, пока они будут идти в свой класс. Но Скотт больше не будет другом для Стайлза, а Стайлз — другом для Скотта. Только волком и лисом.       Макколлу не нравится вкус предательства, вкус пломбира с карамелью и грецким орехом.       -Да, я справлюсь.       Альфа прячется в собственную конуру, путая эмоции и факты. Ему совсем не хочется отвечать на закопанный среди тонны грязи почти риторический вопрос: есть ли разница между нерассказанными тайнами и предательством?       Он сбрасывает вызов, кидая телефон на стол.       В той же тонне грязи плавает расплывчатый от тяжелой собранности ответ с ухмыляющимися зигзагами букв: ты ведь не сказал ему, что сам оборотень.       Скотт выглядит уставшим, потерянным и разбитым. Он бессмысленно смотрит на ставший пустым стул рядом с собой.       Сегодня Скотта Макколла впервые предали.