Омраченный

      Питеру кажется, что мир свихнулся, вывернулся наизнанку, задохнулся в собственной скорлупе, а затем попытался сжечь самого себя. Воздух пропах керосином, газом, бензином в виде дикой смеси, льющейся в горло безостановочно. Кожа растянулась, покрылась угольной коркой, жаром разрывая нескрытое мясо на оголенных руках. Когти ненужным пластиком выплавились из тела, пуская кровавые дорожки по собственным предплечьям. Сердце превратилось в муфельную печь, разгоняя керамические трещины по почти распавшимся в пепел костям.       Ему больше не хотелось улыбаться, потому что губ не было. Обрывки кожи язвами повисли на лице, напоминая сорванную кору просохшего насквозь дерева.       Дом распадался на части, черными искрами прожигая пути к отступлению. В этом мире не существовало ничего, кроме огня и боли.       А затем все исчезло.       Питер смотрит в чужие глаза, безмятежным пламенем выстланные по радужке, на темнеющие на бледном лице вены, на кровь из прокушенной губы, струей стекающей по подбородку.       Стайлз делает шаг назад, упирается в стол руками, запрокидывая голову и закрывая глаза. Минуты тянутся бесконечной пыткой у него в голове, стелятся сумасшествием на обратной стороне черепа. Он ощущает сладкий привкус на языке и жжение слез в уголках глаз.       Питер же не чувствует ничего. Ему кажется, что он что-то потерял, позволил исчезнуть чему-то важному, потому что начал испытывать то, чего никогда в его жизни не было.       В груди поразительно пусто, пусто там, где раньше теснота перехватывала дыхание, вековой тяжестью приковывая к земле.       Он чувствует облегчение.       Осознание дрожью сводит скулы, заставляя устремить перед собой почти оживший взгляд. По чужой белоснежной коже до сих пор ползут чернильные змеи, росчерками пера выкалывая жилы. Хейл смотрит на ногицунэ, заходящегося почти истерической лихорадкой. Хейл смотрит на ногицунэ, смотрит, как он улыбается.       Его трагедия была почти целиком съедена.       Стайлз впивается в собственную шею когтями, приводит в чувство опьяневший разум. По крайней мере сегодня собственную кровь ему лить не придется.       -Когда ты убьёшь его?       Питер все еще теряется в ощущениях, вспоминает искаженное лицо Дерека. Его мягкость, его самозабвение, его абсолютная не-жертвенность тянули мысли Альфы в беспросветную пропасть страха потерять то, благодаря чему он стал таким, как сейчас.       Дерек не хотел отпускать прошлое. Дерек боялся отпускать прошлое. Дерек гнал от себя того, кто был ему больше всего необходим.       Но это его ошибка.       -Ты никогда не жуешь прежде, чем проглотить?       Питер улыбается, он думает, что ногицунэ так же, как и его племянник излишне самонадеянный. Тысячелетняя жизнь учит недооценивать своего врага или недооценивать его возможности, словно зло собирает в себе все погрешности длительно-обветшалого существования.       Ногицунэ появился только потому, что люди не хотели принимать свою вторую сторону.       -А ты не думал о том, что вокруг Дерека вьется целая стая собак, которая при случае сможет укусить даже тебя?       Стайлз отталкивается от стола, тыльной стороной ладони утирает кровь. Мрачное утреннее солнце серыми разводами отражается на клетчатой черно-белой рубашке. Он натягивает сверху толстовку мягкого коричневого оттенка, рукой поправляет растрепавшиеся волосы.       7:43, понедельник, легкая облачность без осадков.       У Хейла в ушах отбивается тишина по стрелкам, несуществующих у электронных часов. Фиолетовые цифры врезаются на выбеленный от пустоты разум прожженными крестами.       -Если кажется, что не можешь что-то проглотить...       Стайлз поднимает с пола рюкзак, дергает на себя железную пропитанную холодом утра ручку. Он лишь слегка мажет взглядом по фигуре, застывшей изваянием на его кровати.       -...нужно раскрыть рот пошире.       Этот мир естественен в своей первобытности. В нем не существует того, что не может быть съедено.       Хейл усмехается.       Стилински исчезает именно в тот момент, когда в комнату попадает яркий солнечный свет.

***

      Айзек задерживает дыхание и в чужую сторону почти не смотрит. Зов опустошения тошнотворным запахом заполнил каждый миллиметр классной комнаты.       Лейхи ощущает себя по горло в стоячей воде с переполненными илом легкими.       А все потому, что от Стайлза разит болью за километры.       Бета мысленно крестит Скотта, сочувственно прислушиваясь к неправильной пульсации, замедленной до состояния не протекающего болота. Они не могут пошевелиться, двинуться, сделать что-то не так, отклониться в сторону хотя бы на полувдох.       Хаос стекается в лужи грязи остатками самоконтроля.       Это все сводит с ума до состояния невыносимости. Скребет под ключицами, ящерицами ползает в позвоночнике. У Айзека аллергия на рябину и все, что отрицает его спокойное существование.       Он лезет за мобильником, бесшумно стучит пальцами по сенсорной клавиатуре.       «Можно мне домой?»       Дерек не отвечает. Прочитал, но не отвечает. Отбитый стиль стесняшки цундере Дерека.       На доске плывут цифры, перемешиваются с буквами, неясными знаками и запятыми. Лейхи понимает математику ровно настолько, насколько ему позволяют глаза. Сейчас же они не видят ничего вменяемого, ясного, человеческого.       Бета раздраженно смотрит на телефон.       «Нет».       Он в этом не сомневался.       Макколл похож на увядший цветок, выдернутый из перегноя и с поломанным телом всунутый в глиняную трещину. Губы растрескались, в глазах полопались сосуды, красными звездами вспыхнувшие на белке. Он грызет ручку, нервно стирая алюминиевый корпус, превращая серебро в неясно грязный цвет.       Стайлз рядом с ним выглядит обычным, тем однонедельным Стайлзом, которого он успел запомнить и срок годности которого уже истек. Он чертит в своей тетради графики, переписывает с доски с усердием, свойственным ботаникам, цветы не разводящими.       «Скотту плохо».       Бета уверен в том, что от одного только прикосновения к этим худым и тонким пальцам скрутятся ставшие жухлыми листья, свернуться пожелтевшие стебли, разрывая самих себя на мелкие части.       Будут молить о смерти у Смерти.       «Я рядом».       Айзек вслушивается в пространство, радиусами мерит мир, ставший топью одной дряхлой забитой годами бесчестия лисы. На стоянке рядом со школой слышится идеально равномерный бессознательно приятный стук.       Альфа рядом. Пока Альфа рядом можно дышать свободно, даже если это кажется невозможным.       Слежка? Лейхи считает это нелепостью, дуростью, самообманом, потому что следить за этим невозможно. Процент боли в воздухе превышает количество кислорода, стремиться обойти азот. Еще чуть-чуть, и он задохнется.       «Дальше я сам».       Он подскакивает вместе со звонком, машинально кивает Стайлзу, бормочет что-то нелепое про учителя по химии, директора, дополнительные, Эллисон и про свидание, о котором Макколл благополучно забыл. Обо всем, что никак Стилински не касается. Тот лишь взмахивает рукой на прощание.       Стайлз выходит из класса, улыбается все еще оборачивающемуся Айзеку и идет в противоположную сторону. Единственное, за что ногицунэ любит возраст этого тела - это тело посещает место, отнимающее солнце.       Листва прогнившими трупами валяется под ногами, оголенные чернильные ветви бесцельно протягивают руки к почти идеально чистому голубому небу, вновь начинающему испаряться. Оно, как и эти листья, цветное лишь на жалкое время.       Стайлз неприязненно щурится, натягивает капюшон толстовки. Джип его матери напоминает проржавевшую консервную банку, найденную на дне затонувшего корабля. Там наверняка должны были быть скелеты и уже никому не сдавшееся яркое золото.       В машине каждая деталь отдает легкой болью чужих воспоминаний, воспоминаний его семьи.       Семьи, которая испортила его разум.       Он выворачивает к своему дому, бережно проводит пальцами по рулю и вылезает, схлопывая корпус с дверью. Стайлз достает из заднего кармана джинс сигарету. Закатное солнце жжет края зажигалки, поддаваясь искусственному огню.       В его голове раздаются детские крики, протяжные стоны сгорающих заживо тел. Шипение раскаленного металла, врезающегося в кожу, треск покрытых огнем досок, острыми концами сдирающие кожу. Кипячение крови, льющейся через нос и заливающей глаза.       Прерывающееся дыхание.       Сигарета на вкус, как пепел.       -Ты сталкер?       Голос ногицунэ сорванный, хриплый, удивительно бархатный. Такой, будто он кричал целую вечность.       -Я тебе так сильно понравился?       Тишина слегка дергается, у тишины, ничего ему не отвечающей, нахмуренное лицо и поджатые губы.       -А, я понял. Ты из тех, кто любит на расстоянии?       Дерек слабо рычит, делает шаг вперед из леса на другой стороне дороги, заставляя Стилински слабо улыбнуться. На Альфе его извечная черная кожанка, серая футболка и рваные джинсы. Стайлз недоуменно изгибает брови, не решаясь спросить, похожая ли у него одежда, или он ее совсем не меняет.       Хейл сжимает кулаки, становится все ближе и ближе. Он чувствует от ногицунэ знакомый, иррационально близкий запах. Запах своей семьи. Дерек останавливается в одном жалком метре.       Закатное солнце освещает лишь половину лица, отбрасывая на другую геометрически неровную полутень. Медовые глаза превращаются в золотые, напоминая древние монеты, поднятые с утонувших кораблей. Бледные губы искривлены в легком изгибе, сброшенный капюшон оголяет тонкую шею.       Стайлз это скульптура, чертово напоминание, насколько зло может быть привлекательным. Хейл чувствует нежность белоснежной кожи пальцами, чувствует больной разрыв сонной артерии. Всего одно простое движение, и он выломает все хрящи и трахеи из этого хрупкого тела.       Стилински чужой хватке не сопротивляется, безразличным движением подносит сигарету к губам.       -Откуда этот запах?       Глаза Альфы полыхают красным, и в этом красном ногицунэ видит отражение своего лица. Дым от сигареты струится по держащим ее пальцам.       -Питер поделился. У тебя такой смекалистый дядя, сразу переходит к делу,- Стайлз выпускает попавший в ловушку никотин вместе с облаком вечернего пара ему в лицо,- не то, что ты.       Дерек сильнее сдавливает гортань, но ничего не меняется, золотые монеты все так же глубоко, как и раньше, не подняты со дна даже на сантиметр. Он чувствует боль, которая сопротивляясь его прикосновению, циркулирует в чужих венах.       -Если ты хотел следить за мной, то стоило просто жучок подкинуть, ваша семейка такая старомодная.       -Что с Питером?       Когти Дерека впиваются в хлипкое горло, пускают бордовые росчерки вниз скапливаться пятнами на воротнике. Альфа ощущает инородную расслабленность, абсолютную безмятежность, не нуждаемость в дыхании. Ногицунэ недовольно поджимает губы.       -Все с ним прекрасно. Ты не собираешься отпустить меня? Я не из тех, кто заводится от асфиксии.       Хейл отдергивает руку, встряхивает ей в воздухе, надеясь избавиться от пульса, фантомной отдачей поселившегося у него в ладони.       Стайлз снова затягивается, затягиваются царапины на его шее, оставляя едва заметные белые полумесяцы. Дереку от чего-то не нравится, что они не исчезают, остаются вечными метками для этого тела.       -Если вопросов больше нет, то я пойду.       Стилински тушит сигарету о собственную ладонь, безразличным взглядом провожает ее падение на землю. Собирается уходить.       -Ты сказал, что закончил с благотворительностью, но все еще ничего не сделал.       Стайлз смотрит на него, и в этом взгляде читается непонимание.       -Ты правда..?- он устало вздыхает, кладет руки в карманы, поворачивает голову в противоположную от солнца сторону.- Я жду подходящих условий. То, что хаос имеет для меня особую ценность, ты точно знаешь.       Альфа скользит по траектории глаз ногицунэ, ногицунэ смотрит на почти завершившую свою фазу луну.       Стайлз вынимает из заднего кармана джинс телефон.       18:02, понедельник, легкая облачность без осадков, два дня до полной луны.       -Я ничего не планирую, Дерек, я просто больше ничего не останавливаю.       В конце концов, для хаоса нет определенного часа. Есть только ночь.