Омраченный

      Эллисон смотрит ему в глаза, эти чертовы глаза, похожие на высушенные ягоды физалиса. Раньше она считала их невозможными, сейчас же она считает, что, кроме выстраданного одиночества и бесконечных огней покинутых душ, в них нет ничего особенного. Ничего естественного.       Это неправильно. Это вызывает параноидальное желание вырезать их из чужого черепа, невыносимо медленно, колоть, до зуда в груди хватаясь за попытку услышать рваный звук, вскрывающий, растрескивающий ветки, беспросветной паутиной оплетающие его сознание.       Она морщится, подбирает выпавшую из бледных рук книгу, протягивает перед собой с самым безразлично холодным выражением лица, на которое способна. Фальшь перетекает сквозь обложку какого-то излишне заумного математического фолианта, касаясь тонких пальцев.       Эллисон кажется, что она играет роль шута перед подвешенным за шею трупом.       -У тебя все нормально?       Охотница знает, что он издевается. Выевшими плоть в груди сверчками смеется, не размыкая губ. Кровь застыла на ребрах, ставших решеткой для изголодавшихся по смерти птиц.       -Нормально.       За спиной у Эллисон лук, ее стрелы вымазаны отвращением, ядом удовольствия пронзающим гнилое тело. У ногицунэ нет причин, чтобы не улыбаться.       Он обходит ее, лишь слегка кивая на эхо, его последними словами отозвавшееся в помещении. Библиотечные полки превратились в угнетающие ряды пыли, в прессованные крики вывернутых наизнанку деревьев.       Ей абсолютно нечего ему сказать.       -Подожди.       Арджент разворачивается, крутится на каблуках, втаптывая мякоть черных сапог в выцветший паркет. Ее движения резки и выверены, заточены под мгновенный удар. Стайлз останавливается, оборачивается лишь на половину, приподнимает одну бровь в вопрошающем жесте. Он совсем не боится ее слов, острых и резких, скользящих по выдернутым из мышц предплечья сухожилиям тупым смычком.       Ногицунэ благодарен собственной иррациональности.       -Не приближайся к Скотту.       Он знает: глупо спрашивать очевидные вещи, но этих слов так мало, так ужасающе мало, что они даже не царапают его цепкий слух. Стайлз растягивает губы в улыбке, прижимая книгу к груди в псевдозащитном жесте.       Жалкая игра, пародия на еще живое, петля на шее слишком тугая, чтобы не смеяться.       -А иначе?       Эллисон смотрит так, будто он прикончил ее отца, растерзал всех ее друзей, оставил их искромсованные куски на солнце в жаркий летний день под бесчисленный рой червей просто для того, чтобы посмотреть, как меняется цветовая гамма их телесной изнанки под яркими лучами.       -Я убью тебя.       -Вы не можете убить меня, пока существуете сами, Эллисон.       Охотница сжимает кулаки. В ее глазах вечное существование зла не имеет смысла, потому что люди не чудовища, а чудовища - нелюди. Парадоксально оригинально, так по-человечески. И так омерзительно.       Арджент очевидно принимает все на свой счет, потому что ее семейное дело - истребление метаморфозной тьмы. Ей кажется глупой идея того, что люди порождают материальный грех, если, подобно оборотням, могут принимать его облик.       Не то, чтобы это мешало ей спать со Скоттом.       Ее мышление начинается с пуговиц на блузке и заканчивается Мессией. Максимум на что способна Арджент - чья-то жертва. Но она никогда не будет ее собственной, поэтому слова Стайлза для нее пусты и бессмысленны. Привычная провокация какой-то твари.       Эллисон считает, что монстры не хотят умирать в одиночестве.       И ногицунэ не может не признать, что это правда. Единственная истина, до которой она дошла неверным путем.       -Тогда я заставлю тебя ненавидеть собственное существование.       Стайлз хмыкает, для него это больше похоже на шутку, чем на прямую угрозу. Нелепую иронию, скрытую под слоем злости.       -Чтобы научиться любить свою жизнь, мне не хватит и сотни тысячелетий.       Эллисон ступорится, смотрит в физалисные глаза, словно выжавшие сами себя и схлопнувшиеся за зрачком. До боли в груди больные, до стертости на губах истеричные.       Стилински усмехается, отворачивается, книга в его руках становится неподъемной проекцией собственных физических ощущений.       Чем дальше, тем ближе к коллапсу избитых переживаний.       Его хотят убить, его существование хотят уничтожить. Но это все - один невыносимо долгий звук скольжения смычка, которым он и был порожден.       Стайлз получил от Эллисон то, что хотел.       -Ты уж постарайся,- он машет ей рукой на прощание,- у разбитой жизни иногда удивительно приятный вкус.

***

      Дерек думает, что Стайлзу нравится это место.       Он сидит на барьерном ограждении, установленном лишь на одном краю безжизненной трассы. Дорога в этом месте падает вниз, совершая крутой разворот между кажущейся бесконечной пустошью и непроходимым участком леса.       Он не двигается почти четыре часа, бесконечным взглядом упирается в кривые стволы деревьев, голыми сучьями пронзающими ставшее низким серо-синее небо.       Хейл не чувствует запах Питера, не видит сигареты в чужих руках, но Альфа внутри него застывает, почти не дышит, утробно хрипит, осознавая: хищник перед ним голоден. Хищник перед ним никогда не будет сыт.       Слежка Дерека - бесполезное действие, по сути ни на что не направленное, аргументированное одним только собственным неподконтрольным интересом и еще более неконтролируемым страхом. Он знает, что Стайлз его чувствует, слышит каждый вздох, каждый удар сердца, дрожание ресниц и скрежет зубов, но ничего не делает.       Хейл знает, что люди врут. Большая часть того, что они говорят, — красивая мантия из невозможных событий, рекой утекающей в тусклую бессмысленность.       Нельзя смотреть, как горит огонь вечно, потому что в итоге ты ослепнешь. Нельзя смотреть, как течет вода вечно, потому что в итоге ты потеряешь связь с реальностью и утонешь. Нельзя, нельзя, нельзя... Но Дереку кажется, что ногицунэ способен вечно смотреть на лес, целыми веками, гребанными эрами, пока от него не останутся одни лишь щепки.       Хейл видит в этом нечто мистическое и не может оторвать глаз. Начисто забывая про собственное «нельзя». А все потому, что прямо сейчас Стайлз похож на потерянного ребенка.       Дерек вглядывается в затуманенный вечерней мглой профиль и поправляет самого себя.       Ногицунэ похож на потерянного ребенка.       Его фигура, криво устремленная вверх, почти такая же, как и поломанные ветки. Ветки, отброшенные деревом, как что-то абсолютно ненужное, вредящее всему остальному, подобно плесени.       Было ли у него хоть что-то, кроме роли сына шерифа? Кроме постоянного голода и полупрозрачной улыбки на растрескавшихся губах?       Дерек уверен, что у Ногицунэ ничего нет, не было и никогда не будет.       Хейлу не по себе, он не может перестать думать, хотеть, желать кому-то настолько отвратительному тепла. Альфа недовольно скулит под коркой, выражая бессилие.       Волк сходит с ума, словно вокруг него изменяется гравитация принятых решений. Тело пробирает дрожь, каплями росы опускаясь на начавшие чернеть последние держащиеся листья. Рядом со Стайлзом зажигается одинокий фонарь, мягким немного оранжевым цветом опаляя покрытую мраком землю. Он поднимает свою голову к небу, на котором нет звезд.       Дереку без причины хочется выть.       Экран раздражающе светится в темноте, Айзек пишет, что Дитон что-то нашел, что Эллисон сошла с ума, а Скотт продолжает быть собой, пуская все на самотек. Хейл Лейхи не отвечает, засовывает телефон в карман, окидывает взглядом ставшую зацикленной идиллию.       Альфа исчезает, оставляя после себя едва заметный запах пота, смолы и сомнений, заставляя Стилински едва заметно улыбнуться.       -Это было похоже на свидание.       Четыре часа безмятежности.       Стайлз встает, бьет по онемевшим ногам ладонями и направляется в лес. Между днем и вечером всегда есть сумерки, но между вечером и ночью ничего нет. Темнота сгущается с каждым движением век, превращается в абсолютную пустоту, созданную лишь для того, чтобы хоть кто-нибудь потерялся. Разорванные вены земли пиками стволов стволов сливаются с пространством. Ветер становится сильнее, скрипят деревья, сгибающиеся под его весом.       Ногицунэ ощущает в воздухе непроходимую тоску.       Он делает шаг вперед, заставляя остальной мир исчезнуть. Почва под его ногами радостно гудит, смеются покрытые проржавевшим мхом деревья. Скелеты листьев перемешались с умирающими, толстым слоем цветной гуаши покрывая сырую и мягкую землю.       Странно, когда тебя встречает нечто немое.       Стайлз видит перед собой тело, у которого отрубили голову. Но Неметон не плачет, словно этой ране слишком много лет, чтобы ощущать ее боль.       -Кто тебя так подкосил, бро?       Корни, спускающиеся в преисподнюю, часть ствола, касающаяся мира живых, и никаких ветвей, способных дотянуться до небес. Смотря на окружающий лес и его высокие шпили, ногицунэ невесело улыбается.       У Древа развился комплекс неполноценности.       Стилински хочет подойти ближе, но слышит неправильный, неестественный звук и ощущает рваную боль. Он опускает взгляд вниз, смотрит на капкан, железными зубами вцепившийся в его ногу.       Ногицунэ выдыхает сквозь сжатые зубы.       Видимо, не один он голодный.       Пальцы касаются ржавых острых концов, позволяют разгрызть ладони, пуская вместе с кровью черных воздушных змеев. Капкан недовольно разжимает челюсти, позволяя Стайлзу подойти вплотную и, ядовитым взглядом осмотрев пень, победно на него усесться.       Грязная кровь, подобно чему-то святому, впитывается в кору, и ногицунэ ощущает в воздухе удовлетворение. Он трет переносицу, размазывая по лицу красное.       Неметон нельзя найти, если он сам этого не хочет. О Неметоне нельзя узнать, если друид о нем не расскажет. В голове у Стайлза крутятся зарвавшийся ветеринар, смазливая охотница и одно противное дерево.       Стилински недовольно тычет в него пальцем.       -Каким характер поганым был, таким и остался.       Лес колыхается, мерцают светлячки, забравшиеся в мох, беззвучно раскрывают рты ночные птицы.       Друиды исчезли, предав самое дорогое, оставив в одиночестве на нерушимую вечность.       Ногицунэ ложится на спину, смазанным взглядом изучает небо, становящееся звездным только отсюда. Пальцами изучает ставшие видимыми круги, нежно проводит по ним скрюченными фалангами.       -Ты же знаешь, я всегда к тебе возвращаюсь.       Неметон — его личный склеп, личная усыпальница из раза в раз, наполняющаяся его предсмертным дыханием. Неметон — его лучший, но очень ранимый друг.       -Ладно, прости, что пришел только сейчас.       Древо обидчиво сипит, создавая нелепый скрип в окружающем пространстве. Оно такое же голодное, как и он сам, ненасытное до чужой крови.       -Не будь таким вредным,- Стайлз смотрит на луну, кажущуюся почти идеальной,- так или иначе всего через день здесь кто-то умрет.       Его друг молчит, обдает едва заметным теплом заживающие царапины. Ногицунэ смеется.       -Ты никогда не умел извиняться.