Омраченный

      Стайлз не был Стайлзом, если не совершал глупых ошибок, ни на что масштабное, по идее, не влияющих. Единственное, к чему они приводили — это длительные нотации, излишне оскорбительные подколы и издевающийся смех.       Продолжительность жизни никак не соотносится с врожденной неуклюжестью.       Это ногицунэ понял, когда, идя по совершенно пустынной дороге и ни на что, собственно, не отвлекаясь, сумел врезаться в столб. Стилински на то время было четырнадцать и списать подобную оплошность на детскую недоразвитость казалось уже просто напросто невозможным.       Но сейчас, когда лис уже перестал считать свой возраст, а Стайлзу в скором времени должно было исполниться восемнадцать, совершать глупости и забывать про очевидное стало чем-то нормальным, до приедливости обыденным.       Поэтому он лишь недоуменно смотрит на стоящего возле лестницы отца, прожигающего его нервным взглядом.       -Что это?       Ноа неопределенно кивает в сторону, очевидно намекая на что-то связанное то ли с его телом, то ли с его одеждой. Стайлз небрежно оглядывает самого себя, будто все еще не понимая, и отвечает, наигранно медленно открывая рот:       -Кровь.       Шериф вздыхает, трет переносицу, его плечи размеренно поднимаются, прежде чем заново опуститься.       -Чья?       -Моя.       Ответы ногицунэ настолько односложные, что усомниться в их правдивости кажется невозможным. Ноа знает: Стайлз лжет только в случаях, когда истина не имеет смысла. Сейчас же во взгляде Стилински сквозит почти детская определенность. До одури наивная и беспринципная.       Словно он хочет, чтобы его за эту правду избили.       -С тобой все в порядке?       Ногицунэ кивает, с каким-то неизбежным унынием ступает на лестницу, утешающе похлопывая отца по плечу.       -Я просто в капкан наступил, не парься.       Шериф щурится подозрительно, повторяет чужой жест, сильными пальцами хватаясь за тонкое предплечье. Они вглядываются друг другу в глаза, рассматривают иррациональную связь, объединяющую их хрупкие тела и контрастные души.       Ноа видит на дне чужих зрачков тень, бесчисленными пастями изголодавшихся тварей пожирающую пустоту. Он помнит, что это. Видел так часто, что почти растерял неизбежное чувство страха, приходящее всякий раз, когда лис взирал на него точно так же, как и сейчас.       Так, будто случится нечто плохое.       -Мне следует что-то знать?       Стайлз моргает, и это действие кажется настолько неестественным, словно все его тело лишь восковая фигура, избитый мешок костей с хрустальными вставками. Оно выводит из тишины, разрывает материализовавшуюся горечь в горле.       Его сын все еще смотрит ему в глаза. От него пахнет осенней сыростью.       -Не беспокойся, пап,- Стилински слегка улыбается, пытаясь утешить искусственной мягкостью чужие покрывшиеся бетоном нервы,- полицию это никак не коснется. Все нормально.       Шериф слышит в этом предложении собственные искаженные мысли и поджимает губы, расслабляя сковавшие бледную кожу пальцы. Телесная связь рушится оборванным контактом, перегружает разрывом проводов грудную клетку.       -А с тобой?       Ногицунэ улыбается, смеется почти беззвучно, прикрывая бездонный рот тыльной стороной ладони. Ноа чувствует себя запертым между неясной сущностью и стеной, упирающейся в лопатки актом обреченного беспокойства.       -Я? Я всегда в порядке.       Плохо или хорошо.       Больно или нет, счастлив или нет, жив или нет — все это не имеет значения.       Пока он сыт — он будет в порядке.       Ногицунэ поднимается наверх, спиной разворачиваясь к застывшему в неизвестности отцу, свистит, тактом сбивая свернувшийся в легких воздух. Запах горящих костей, дикой печалью перемешавшийся с ароматом фиалок, пьяным дымом пропитал дом, выбиваясь сквозь щель под дверью его комнаты.       Стайлз скидывает свою толстовку на Питера, рассевшегося на кровати. Тот недовольно хмурит брови, когда въевшаяся грязь мажет по лицу серыми разводами раздражения, и перебрасывает тряпку на пол.       Ногицунэ весело хмыкает.       Хмурить брови - это у них семейное.       Хейл брезгливо морщится, окидывая фигуру Стилински откровенным взглядом. От бардовых пятен на штанах несет тухлой забродившей в собственной мгновенности кровью.       -Где ты вообще нашел капкан?       Стайлз лениво расстегивает молнию, стягивает прилипшие к телу брюки и снова швыряет их в Питера, который недовольно чертыхается, отодвигаясь в сторону. Джинсы уныло впечатываются в стену.       -В лесу, конечно же. Ардженты постарались.       Стилински копошится в шкафу, перебирает руками аккуратно сложенные стопки с одеждой. Бывший Альфа задумчивым взглядом изучает оголенную спину. Россыпь родинок ядовитыми пятнами прожигает кожу, множество мелких шрамов почти невидимыми мазками покрывают широкий холст. Рубцы стягивают поверхность, создают нелепые линии, соединенные в потерянные образы.       Питер видит в этих созвездиях вскрытые ножом раны, гноящиеся разрывы и обширные гематомы. Бесконечное желание ощущать боль.       -Почему ты оставляешь их?       Ногицунэ останавливается, вытаскивает обычную синюю футболку вместе с первыми попавшимися штанами и не спеша их натягивает. Питер успевает заметить почти торчащие ребра. Он покрыт шрамами от и до.       -Можешь ведь регенерировать до конца?       Стайлз разворачивается к нему лицом, скрещивает руки на груди, плечом облокачиваясь на стену. Лис выглядит сонным.       -Могу,- он зевает в раскрытую ладонь,- но разве так я не выгляжу более жалким?       Хейл открывает и закрывает рот. Ему совершенно нечего на это ответить.       -Что важнее,- ногицунэ упирается взглядом в свою кровать, на валяющиеся на полу вещи и слегка растерянного злого волка,- ты собираешься ночевать здесь?       Хейл пожимает плечами, откидывает покрывало в наглом приглашающем жесте. Стилински хмыкает, перебирается через чужое тело ближе к стене, обнимающим жестом хватается за краешек одеяла.       Питеру на мгновение кажется, что от этой болезненной милоты у него треснет челюсть.       Куда все это время смотрит Дерек, он понять не мог, не хотел и уже даже не пытался.       Стайлз закрывает глаза, бормочет тихое «споки» и трется щекой о мягкую поверхность хлопка. Бывший Альфа картину в сердце запечатлить не пытается — получается произвольно. Длинные подрагивающие ресницы, растрескавшиеся розовые губы, чуть вздернутый нос и белоснежная кожа, выстланная чернильными каплями. Если бы Хейл за всю свою жизнь хотя бы один раз держал в руках кисть, он непременно бы вывел этот эфемерный момент на бумагу. Сквозь поры, затрудненное дыхание и несуществующие прикосновения.       -Ты уже жил здесь когда-то. Почему уехал?       Ногицунэ молчит, человеческая усталость топит в нем силы лишь на мгновение разомкнуть свои ставшие единым губы.       Он слишком долго всматривался вдаль. Слишком долго изучал заостренные пики деревьев, пронзавшие подбрюшее ставшего бесцветным неба.       -Точно не из-за матери. Тому, кто может есть боль чужих воспоминаний, это без надобности.       Слишком долго водил пальцами по коре, отсчитывал, бесконечно сбиваясь, годичные кольца своего безголового друга.       Он гряз в туманах, падал со звездами на колени, зарывался пальцами в могильную землю.       Почему он покинул это место?       Стайлз приоткрывает глаза, мед тягучей патокой льется по радужке, расцвечивая тьму в янтарное золото.       -Отцу приставили пистолет к горлу.       Он ел, ел и ел, пытаясь выжрать воспоминание из головы того, кого не мог принять, но так не хотел отпускать. Тянул за руку, нелепо улыбался, кидаясь детскими оправданиями, и просил уехать.       -А я подумал, что если у меня есть семья, то она не должна исчезнуть раньше меня самого.       Их было так много, так много тех, кто пытался убить его. И в момент озарения чужим бессмертием они воспользовались его слабостью.       Стайлз мнет одеяло, разворачиваясь лицом к бывшему Альфе. Питера пробирает озноб, расплавленный металл грозится выжечь его насквозь.       Ногицунэ пытался сохранить то, чего прежде никогда не имел. И пусть это чувство было абсурдным, новым и совершенно для него неестественным, он принимал его. И тем труднее было ему понять:       -Почему ты хочешь убить члена своей семьи?       Хейл потерялся в гипнотическом взгляде, искривленная внутри застывшего тела душа выворачивалась наизнанку, рвала собственные куски на части, раскраивала границы.       Если бы Ноа Стилински умер, ему бы не пришлось голодать так долго.       Если бы Дерек Хейл умер, Питер давно бы стал Альфой.       -Почему ты до сих пор сам не убил его?       Питер молчит. В десяти сантиметрах от него медленно затухает кажущееся святым сияние, ставшие непосильными почти прозрачные веки медленно опускаются вниз, схлопываются с пространством.       Питер слушает неровный стук, слушает дрожащее дыхание.       Иногда Стайлз слишком много болтает.

***

      Дерек отстраненно смотрит на пейзаж из серых крыш и разбросанных недостроек. Безоблачная мглистая марь пеленой затянула город, подобно обрывку полиэтилена.       Альфа думает, что его легкие почти онемели.       Рой голосов превратился в звенящую тишину, переставшую иметь хоть какое-то значение.       У Арджентов был план. Опрометчивый, самоуверенный, показушный. Как и всегда, почти полностью обесчеловеченный.       Дерек пьет виски, дрет зубы о стенки рокса, нервно вспоминая переполненный презрением взгляд Банши. Ее слова кислотой лились на подкорку, до сих пор разъедая то самое скрытое, что Альфа устал лелеять от окружающих, то, чему так долго не давал зажить.       Улыбка ногицунэ похожа на трещину поперек лица, втягивающую в себя все самое больное и отвратительное. То, что выстраданной пластинкой царапало струпы на изрезанном прошлом Дерека.       Хейл думает, что эти мысли удивительно рациональны. Хейл думает о тонких пальцах с зажатой между ними сигаретой, о бледных отметинах собственных когтей на хрупкой шее и глазах, одиноко застывших в бессмысленном акте смотрения за горизонт.       Альфа думает о том, почему его сердце готово разорваться.       -С чего вы взяли, что подобное вообще должно сработать?- голос Айзека, как и всегда, переполнен насмешкой и наигранно скрытым скептицизмом.       Голос же Криса Арджента ровный, спокойный, жестокий.       -Потому что уже срабатывало.       Дерек ставит рокс излишне громко, пуская по нему вязкие трещины. Скотт оглядывается через плечо, тот самый мы-никому-не-причиним-вреда-Скотт, который теперь готов пойти почти на все ради Эллисон, по-детски прикусывает губу и отворачивается. Дитон рассматривает вместе с охотницей карту, не обращая ни на что внимания, задумчиво обводит несколько районов кругами.       Хейл не хочет знать, как кто-то настолько бессердечный смог добраться до Неметона.       Альфа чувствует себя лишним, ощущает, что то место, где он сейчас, неверно, что его действия неправильны, что это все — желчно презренное скитание в попытках найти персональную дорогу в ад. Он не хочет поступать так, это даже отдаленно не напоминает благие намерения.       Дерек не хочет, чтобы цель оправдывала средства.       -Нельзя все решить иначе?       Эллисон бьет ладонью по столу в каком-то нервно-припадочном жесте, Маккол кладет свою руку сверху в избито-романтическом жесте, пытаясь вернуть Арджент равновесие.       Эта идиллия отдает приторно-затхлым запахом, двойной реальностью накладывая силуэт, одиноко сидящий на парапете.       -Только не говори, что тебе стало его жаль?       Дереку не стало жаль никого, кроме самого себя.       -Ты считаешь, нормально поступать вот так?       Охотница криво улыбается. Крис не сводит с нее горделиво-отцовского учительского взгляда, и от этого становится еще более тошнотворно. Альфа ощущает ком в горле и свернувшуюся внутри живота тяжесть.       -А ты не подумал, что если ногицунэ и не соврал про полнолуние, то мог соврать про свое бездействие. Дерек, когда ты успел стать настолько наивным?       Наивным?       Избегать плохого выбора, чтобы не случилось непоправимое, это наивность? Тогда, что для них угрозы чьим-то родным или испепеление чьих-то друзей? Он не мог себе даже представить.       -Дерек,- голос у ветеринара уставший,- мы никого не убьем, да и то, что сможем добраться все вместе до Неметона, кажется почти нереальным. Ты сам хотел прогнать из города тысячелетний злой дух, разве не так?       Альфа молчит, предчувствие чего-то ужасного мертвыми руками хватается за щиколотки, впивается, не отпуская.       Дитон прав, все, что ему теперь так не нравится, начал он сам.       Он изгоняет зло, он не причиняет никому вреда, он хочет лишь безопасности для места, которое их семья поклялась защищать.       Дерек замедленно кивает.       Но почему тогда ему так плохо?