Омраченный

      Стайлз не соврал. Он ничего не планировал и никого не останавливал. Ни охотников, ни Питера, ни Скотта. Ни самого себя.       Ни Дерека.       -Тебе больно?       Он продолжает смотреть, смотреть, смотреть. Вглядываться, пытаясь найти то, что раньше отказывался замечать. Не видел.       Не хотел, не принимал, не чувствовал.       Сущность, ее растерзанные, разбросанные части, беспорядочно раскиданные в гранях уголков губ, кончиков пальцев и торчащих косточек заостренных ключиц.       Ногицунэ качает головой. Утвердительно.       Ему всегда больно.       -Все в порядке.       Дереку кажется, что это глупая шутка, вшитая в ткань эпизодически немногословной реальности. Потому что быть в порядке, значит быть собранным воедино. Стайлз же больше напоминает жалкое подобие этого грубого формирования.       Беспомощное существо.       -Ты остался по какой-то причине?       В комнате ногицунэ сыро, холодно и тепло, как в гниющей ране. И запах здесь точно такой же. Уничтожительный.       Хейл смотрит на лицо, уставившееся в потолок своей комнаты, на тело, лежащее трупом, и видит в этом омертвелую хрупкость.       Болезненную негу. Собственное неконтролируемое бессилие.       Свет луны мягким безразличием стелется по рукам, замком сцепленным на коленях. Между ними метр пыльного куба воздуха и неясное успокоение.       -Ты убил Питера.       -И ты.       Альфа вспоминает диалог, проведенный в этом же самом месте и с этим же не-человеком. Медовые глаза беспорядочно пялятся в трещину краски на потолке.       -Если бы условием окончания моей жизни было признание Хейлов в том, что им плевать на Питера,- Стайлз скептически и вполне серьезно окидывает взглядом фигуру, перекрытую тьмой,- то, видимо, жить мне пришлось бы вечность.       Дерек слегка улыбается, он не чувствует это, наблюдает в светящихся белках глаз. Ему не страшно. Альфа иррационально уверен, что бояться ему нечего, некого. Он знает, что к нему даже не собираются прикасаться.       В этом помещении он лишь еще одна тень чужой пустоты.       -Ты спрашивал меня о том, кто мы.       Стайлз подкладывает под голову руку, переворачиваясь набок. От него несет мертвечиной и червоточиной.       -Мы знакомы неделю, я видел тебя издалека и до сих пор не уверен, что мне не нужно тебя ненавидеть.       Стайлз все еще молчит, прикрывает глаза, словно под сонму колыбели и отстраненно сжимает фаланги пальцев в самопроверяющем жесте. Ногицуне выглядит как тот, кто очень устал.       -Мы никто, нас нельзя употребить в одном предложении. В одном слове.       Он выглядит, как обесчеловеченный механизм, вышедший из строя, пожирающий мастеров вместо деталей, самокипящий изнутри на расплавленные обреченности.       -Кто я для тебя?       Стайлз приоткрывает глаза. Совсем немного. Замыленным взглядом ведет вверх, мазком ресниц достигая лица, обрамленного жертвенной полутенью.       Его губы открываются, издают сухой надрывный вздох.       Серые кристаллы радужки отливают красным, разрезаны росчерками ресниц. Хмурые брови, легкие морщинки и высеченные провалы скул. Пухлые губы, растянутые в подобие неясной улыбки. Утренняя щетина. Кончик носа, уходящий вниз. Растрепанные волосы.       -Сталкер.       Стайлз думает, что это очевидно, потому что горячечно холодный взгляд резал его сквозь километры, упирался в виски и лопатки. Стайлз улыбается по привычке, тянет губы в насильственном жесте.       Он слышит, как бьется листва о стены, скрипят, надламывая сами себя, ветки, бьется полуволчье в груди, растекаясь жаром размеренного дыхания.       Его руки запускают пальцы в чернь, размазывают по воздуху ее кровь, сливают воедино тени. Мрачными тонами выписывая получеловечье крикливое имя.       -Хмурый-хмурый волк.       Обеззвучено.       Дерек видит лишенность, неспособность сделать выбор и желание пойти на крайность. Он сам касается тощих пальцев, хватает их, сжимает в узел, принимая на себя резкость и колкость, приятное смешение с темнотой.       Ногицунэ все еще говорит:       -Ты красивый.       Хейл неподвижен, продолжением упокоенной фигуры застыл с протянутыми руками. Он хочет переспросить, услышать это еще раз.       Ногицунэ демон, тварь, сотканная из омутов отвергнутой человеческой сущности. Поэтому он слышит, слышит все, что никто и никогда не произнес бы вслух.       -Красивый.       У Стайлза голос повешенных на петлях, глаза сгоревших заживо и тело утопившихся.       -Вымораживающий.       Дерек зеркалит слова о кривую поверхность шлифованного дерева, срывая об окарябанную поверхность внутреннюю нежность. Луна сводит силы к нулю, проваливает под лед сдержанность и нареченное самим собой милосердие. Его чувства раскрыты, скованные лишь тонкими цепями недвижимого сознания.       Янтарь светит инородным, мелькает заблудшими светлячками.       -Отторгающий.       Ногицунэ смотрит сквозь плоть, течет внутри Хейла смешанным осквернением.       Альфе страшно, его давит, гонит, зовет прочь из этой комнаты, в которой он хочет остаться. И этому нет никаких причин.       -Красивый.       Дерек все еще держит чужие руки, боясь позволить себе отпустить, стискивает их сильнее. Стайлз поднимается, разворачивается к нему лицом, вглядывается снизу-вверх. Его губы слегка распахнуты.       -Повторяешь за мной?       -Просто хотел сказать то же самое.       Прогоревшее тело ногицунэ никогда никого не полюбит. Альфа больше не верит в ее истинное существование.       Стайлз смеется. Самым искренним детским смехом, что Дерек когда-либо слышал.       Зло совершает зло. Добро совершает ошибки. Концепция невиновности сдвигается в тот момент, когда они прощаются, оставляя белоснежные линии темными, серыми, покрытыми язвами несовершенства.       На счету у Дерека так много прощенных ошибок, что со стороной добра считаться ему не приходится.       Альфа скулит, рычит и плачет, раздирает о мягкие стены когти, зарывается зубами в собственное мясо. Его трясет от этого смеха.       Хейл тянется ближе, тянет бледные петли на себя. Ему некогда останавливаться, сердце захлебывается, трещит, рвется на лоскуты соединительной ткани. Он уже почти утонул.       -Где твой отец?       Между их лицами миллиметры, опаляемые сбитым дыханием, преодолеваемые бесшумным шевелением губ.       Смех ногицунэ опадает на них сгнившей листвой.       -Ты такой непунктуальный, Дерек,- он чувствует сквозь одежду холод его кожи.- Взял отпуск на пару дней и смотался из города. Старикам иногда нужен отдых.       Хейл отчего-то улыбается только шире. Он ощущает истерически больное сердцебиение загнанное по венам в тонкую тюрьму запястья.       Дерек думает о том, что Стилински всего семнадцать.       И, возможно, именно поэтому Стайлз первым дергает его на себя, позволяя Альфе исполнять свою роль хищника.       Ногицунэ не зверь — паразит, насекомое, падальщик. Замкнутая в пространстве человеческая жертва. Ее можно изгрызть зубами.       Они соприкасаются.       Луна режет изгибы скул, рисует на прижимаемых к кровати ладонях бледные образы.       Дерек чувствует, что целует труп.       Холод губ прошибает легкие, спазмами прокатывается по горлу, превращаясь в выжигающее тепло. Он видит чернильные линии боли на белоснежной коже, мраморный тон обесцвеченного тела, его самого так и не достигающий.       Стайлз своей болью не делится.       Язык изучает небо, собирает металлический привкус, обводя кромку зубов. Дерек утопает в кровавом болоте, выбираться из которого не собирается.       Ему жарко, тесно, невыносимо.       Бархат под его пальцами рассыпается, кусается, наполняет рот негой бордовых цветов ликориса. Ногти хватаются за сильные предплечья в изворотливом жесте, оставляют пунктирные линии рядом с цепочкой вен.       Шея Стайлза — холст для чужих зубов.       Черные змеи кишат под кожей, расплываются и смыкаются снова, потерянно мечутся, путаясь в болезненных ласках омраченного разума.       Дерек надкусывает адамово яблоко, скользит ядовитым движением по рассеченной коже, оставляя фиолетовые лепестки. Его пальцы изучают позвоночник, перебирают бусины, нанизанные на костяной столб, очерчивают шершавые шрамы.       Ногицунэ идеален в контроле над собственной регенерацией.       Альфа рвет треугольники ключиц, дрет дьявольские крылья с изуродованной сущностью спины. Прикасается к шелку губами. Длинные пальцы путаются в его волосах, сжимают, сгребают, двигают ближе, ближе, ближе.       Дерек не слышит разницы между их сердцебиением, между дыханием, между запахом.       Горькая смола превратилась в карамель на кончике языка, лед — в провальную топь.       Ребра стайлза на вид, как раскуроченные прутья.       Он прижимается теснее, жарче, невыносимее. Обхватывает искусанные губы своими, такими же искусанными. Дерек чувствует иную тьму отличную от боли в том месте, где скользят тонкие фаланги.       Альфа внутри срывается на шепот, прикусывая мочку уха:       -Я тебе нравлюсь?       Ответ Стайлза напоминает шепот, льющийся из могил:       -Да.       Ногицунэ смотрит неотрывно, легкими движениями чертит на его теле линии. Хейл ощущает в них нечто тоскливое, переполненное землей и прахом.       Существо открывает рот, сжигает в медовой радужке глаз лунные блики.       -Я тебе нравлюсь?       Дереку хочется разрыдаться, потому что падать выше уже просто некуда.       Дерек шепчет в чужие губы:       -Нет.