Омраченный

      Он дышит через раз, смотрит по сторонам, сжимает в руках скомканную траву. Хейл чувствует чужие губы на своих стертым отпечатком, выдуманным призраком, бесформенной пеленой, и это единственное, о чем он может сейчас подумать.       Потому что серое небо над его головой выглядит нереально.       Деревья, тонкие и сырые, качаются на ветру, сокрушаясь и падая, отрывают конечности от собственных тел, превращают их в грязь, в которой Дерек по горло. Утреннее солнце бледным осколком гудит из-под натянутой сети туч. Он лежит на спине в куче из сгнивающих листьев.       Единственная мысль, крутящаяся в голове, — Стайлз. Его прожженные сахарные глаза, поблекнувшие в темноте, которую сам и создал. Он разозлил ногицунэ, тварь из глубин мироздания, признавшуюся ему в симпатии.       Хейл не помнит, что было после того, как он ответил «‎нет»‎.       Он прижимает ладони к лицу, его одежда измазана в осенней земле и собственном разочаровании. Чего ему стоило соврать, позволить злу быть обманутым?       Альфа поднимается, рычит, лезет в карман за телефоном, который почему-то оказывается на месте.       10:23       Нет сети.       Что он делал последние десять часов?       Альфа изучает среду, вдыхает ее теплый гнилистый воздух. Лес молчит, лес снова больше ничего не чувствует. Восторгом не полыхает. Дерек думает, что ему следует найти хоть кого-нибудь. Понять, что происходит.       Обостренные чувства лезвиями стекаются к радужке глаз, под пластинку ногтей и мочки ушей. Он видит, ощущает, слышит. И бежит.       Гонимый не страхом — неизвестностью.       Что с его стаей?       Альфа воет, кричит, зовет, оставляя царапины беспокойства в горле, изнутри, на малиновом полотне.       Он цепляется за ветки, оставляя полосы раздражения на собственной коже. Деревья кажутся бесконечными, их стволы сливаются в единую линию пространства, арками замыкающие каждый неуверенный шаг. В легких хрипит, в его легких чужое имя, въевшееся туда паразитом.       Дерек дышит одними лишь воспоминаниями. Всю свою жизнь. Отчаянно пытаясь отпустить и не потерять.       Ему не нравится мысль, что кто-то съел, сожрал, выел их без остатка. Что он сделал в этих мрачных пробелах? Что сделал с ним ногицунэ?       Старый дом Хейлов давно перестал напоминать дом с привидениями, он больше напоминает могильный камень. Маленький уголок забытого кладбища.       Здесь, впрочем, как и всегда, пусто. Здесь нет Питера.       Потому что Питер мертв. Снова.       Дереку хочется рассмеяться, но он лишь сжимает зубы. В этом месте так много боли и спертого воздуха, что ему кажутся реальными чужие прикосновения, холодные пальцы и освещенные внутренней тьмой глаза.       Он включает телефон, подключившийся к сети в не таком отдаленном от города месте, и набирает Айзека. Гудки надрывно дышат в ушную раковину, цепляют обрывистыми звуками кожу. Бета принимает вызов спустя десять секунд. Так расчетливо.       -Дерек?- голос на другой стороне кажется недоуменным, скачущим в фоновой тишине.       Лейхи сейчас не один. Стук подрагивающих пальцев, ударяющихся о корпус телефона, вызывает в голове скрежет.       -Этой ночью что-нибудь произошло?       Он выжидает подвоха, потому что верит, что что-то не так. Потому что без памяти просыпаться посередине лес ненормально. По крайней мере, не для него.       Айзек расслабленно фыркает, узнавая голос, и прекращает царапать трубку.       -Единственное, что я знаю, это то, что вас всех надул твой дядя,- Бета издает слабый смешок,- и то, что ты решил остаться с лисом наедине. Если честно, я подумывал не начать ли мне делать ставки.       Дерек слышит знакомую саркастичную усмешку, и от этого он чувствует облегчение. С его стаей ничего не случилось. Она не изменилась.       В отличие от него.       Хейл чувствует непривычную нервозность, ощущения превратились в мягкость, ватой закладывающейся между мясом и кожей.       Будто это и не его мир вовсе.       Отчуждение захватывает разум, дрожью беснуется на предплечьях. Альфа жаждет спасительной необходимости хотя бы просто услышать отголосок своего дома еще раз.       -И какой был выбор?       Ответ приходит незамедлительно.       -Убьете вы друг друга или переспите. Я бы не хотел жить на улице, поэтому поставил бы на второе.       Дерек смеется, тихо и безмятежно, так, будто он счастлив. И это неправильно. Потому что он не чувствует себя в безопасности, не чувствует облегчения. Потому что Дерек Хейл над подобными вещами не смеется.       Ему кажется, что это тело и не его вовсе. Мысль бежит мурашками ужаса между лопатками, вылизывая позвонки.       -Так в городе все нормально?       -Охотники ничего не нашли. Совсем. Ни трупов, ни загадочных посланий на латыни, ни древних деревьев и даже не обычных шерифов.       Лейхи напоминает Альфе плед, он чувствует тепло сквозь километры их недосягаемости. Стайлз же кусок стекла — прозрачный, притягательный, отражающий, но дотронешься — и вся красота превратится в пелену из крови, смыть которую невозможно.       Он лезет, лезет и лезет глубже, проходится острыми концами по нежным граням, рассекает внутренности, пропитываясь алым цветом чужого тела.       Ногицунэ умудрился залезть в Дерека, и он даже этого не заметил.       -Ладно, не знаешь, где Дитон?       -У него был срочный вызов, так что наш советчик куда-то смотался. Сказал, что по поводу лиса пока что волноваться не стоит.       Тогда почему Альфа ощущает именно это: беспокойство, волнение, панику. Тревогу. Он смотрит в окно, оглядывается через плечо, видит несуществующее присутствие там, где ничего нет.       Что с ним случилось за одну ночь?       -Лидия, кстати, исправляет последствия собственных истерик, потому что не хочет объяснять матери пустые рамы.       -А Скотт?       Айзек как-то особенно едко хмыкает в трубку.       -Он зашел узнать, как Эллисон, извинился перед ней по меньшей мере тридцать раз, а потом ушел помогать Лидии. Видимо, совесть его замучила.       Хейл думает, что так и должно быть. Так и бывает в мире, где хороших людей прощают за ошибки другие хорошие люди. Прощают ли плохие люди ошибки других? Дерек уверен, что отвечать на этот вопрос не стоит. Но собственное «нет» всплывает на поверхности жалкой неполноценности.       Что случилось этой гребаной ночью?       Дереку снова страшно. Дерека пугает тишина старого леса и сердца в своей груди. Он уверен, что ошибка, которую не может вспомнить, была самой страшной из тех, что ему приходилось совершать.       -Не сиди с Эллисон вечность.       -Да, сэр.       Хейл спускается по лестнице обгоревшего дома вниз, пальцами стягивает липкую паутину. Конструкция сжимает зубы, скрипит, хрипит и стонет, надрывая чернеющие, как от гнили, кости. Но хруст под ногами больше напоминает листву.       Дерек смотрит на раздавленных, высушенных временем мух, трупами засыпавших пространство, и его почти выворачивает. Их фасеточные глаза шипяще лопаются под подошвой кроссовок, и эта мерзость напоминает ему о ресницах, окрашенных чернотой.       Альфе страшно, страшно до истерики на грани выдоха.       Он хочет сбежать от неизвестности, забиться в угол и никогда не вылезать из дыры, в которой никого, кроме него нет.       Потому что спокойно может быть лишь там, где никого нет.       Нет глаз, нет губ, нет пальцев. Нет сорванного как от крика взгляда.       Дереку не хочется возвращаться туда, откуда он сбежал, растеряв следы своей памяти в куче из мертвых тел. Но ему надо вернуться к Стайлзу.       Который, возможно, пытался выжрать его изнутри, втягивая через мясорубку зубов его обветренные воспоминания.       Хейл бежит. Снова бежит, надеясь, что волки не могут задохнуться так просто. Он слышит голос, ставший аналогом неприятия. Хриплый, натянуто-истонченный. Шепот неясных слов, стелющихся под ногами.       Это он. Стайлз растягивает слова в терпких звуках, обращаясь к долине из пик унылых деревьев, продолжающих потрошить небо.       Хейл чувствует на разгоряченной коже ледяные капли. Футболка спасти от них не может, лишь мокнет, прилипая, впиваясь обледенелыми зубами в ребра.       Звуки смешиваются, стихают, сходят на нет, непрерывным шумом возвращаясь в реальность.       Дерек останавливается только в момент, когда бежать остается некуда. Перед ним дом, за которым он наблюдал часами, дорога, вывернутая к лесу, перегоревший на повороте фонарь.       Пустошь, от которой он убежал.       Хейл дергается, чувствует ненавистный запах и оборачивается, вглядываясь в лестницу, выстроенную перед крыльцом. Чужие глаза впиваются ему в лицо изголодавшимися светлячками.       With the snow, my hell is cold

Мой ад холоден в снегах.

      Ногицунэ тянет себе под нос, сладким тембром тянет в пепелища прикосновений, и Дерек делает шаг вперед, обволакиваемый дымом из ядовитого рта. Сигарета пылает между тонкими пальцами красным огоньком мягкого, бледного и затухающего солнца.       Дождь рисует росчерки на искусанных губах, на открытых предплечьях, создавая бледно-розовые узоры на светло-коричневых штанах.       У Дерека заедает где-то внутри, дергается измучено, но не исчезает. Потому что у Стайлза руки по локоть вымочены в крови.       Ногицунэ не улыбается, касается сигареты зубами, затягиваясь медленно и бессмысленно, восполняет недостаток смерти на кончике языка.       -И ради чего ты все это начал?       Хейл не может понять, не может снова вернуться к реальному. Вспоминает того, что ему делать не стоило, потому что слышит вопрос иначе.       Единственное, чего он добился, прячась от ногицунэ — это еще больший страх, искалеченная охотница и мертвый родственник.       Ради чего ты начал охоту на меня, Дерек?       Кровь сладким ароматом чертит линии на земле.       Он не хотел бы отвечать на этот вопрос. Не хотел бы знать, чья это кровь.       -И что ты теперь чувствуешь?       Дерек видит в глазах Стайлза собственное отражение.       Он видит вину.       I break down when you shake the ground

Я ломаюсь всякий раз, когда ты сотрясаешь землю.