Белые львы

ГЛАВА 32. ДОМИНАНТ И ЕГО САБ Аэропорт Палермо, апрель 2008 года Йен прошел паспортный контроль в ВИП-зоне аэропорта Палермо и в сопровождении телохранителей направлялся к своему бизнес-джету. Мысли его были о Саше. Тот уехал, даже не попрощавшись. Куда? Гор наотрез отказался сообщить это. Но Йен не был бы Йеном Хейденом, если бы не нашел выход. У него были возможности проследить за Сашей, и он ими воспользовался. Но информации пока не было. Йену было тревожно. Он чувствовал, что над мальчиком нависла угроза. Черт, ну зачем он уехал? Лучше бы сидел в Казиньяно. Конечно, смешно было думать о надежной защите средневековых стен… Но Йену так было бы спокойнее. Двигатели самолета уже работали, Йен поднялся в салон, и самолет сразу пошел на рулежку, готовясь к взлету. Предстоял долгий трансатлантический перелет в Сан-Франциско. Йен достал мобильник, чтобы отключить его перед взлетом: он свято следовал этому правилу авиационной безопасности. Но тут взгляд упал на экран: там было три непрочитанных сообщения. «А. во Флоренции» «М. летит во Флоренцию» «Н. обсуждал с другом из Парижа тему А.» Йен изменился в лице. Первые два донесения гласили, что Саша находится во Флоренции и что туда же направляется Мурзин. Значит, Мурзин узнал об их встрече в Казиньяно. Йену стало страшно - за Сашу. А еще тревогу вызывала последняя записка. Нбека говорил о Саше с человеком из французской контрразведки? Что это значит? Что вообще происходит?? Самолет уже начал разбег, когда Йен вскочил и ринулся в кабину пилотов, цепляясь за спинки кресел. - Изменить курс! – не своим голосом заорал он. – Летим во Флоренцию! - Сэр, вернитесь в салон, - не оглядываясь, бросил командир. - Планы изменились! Мне срочно нужно во Флоренцию! - Сэр, а план полета не изменился. Мы не можем так просто изменить курс. - Тогда возвращайтесь в Палермо! – в бешенстве крикнул Йен. – Согласовывайте ваш чертов план и летим во Флоренцию! Пилоты промолчали, мысленно проклиная психопата последними словами. *** Флоренция, апрель 2008 года Саша смотрел на Эма холодно и властно, а тот не спускал с него завороженного взгляда. Оба они молчали. Саша знал, что делать. Делать то, что еще не делал ни с кем. Он открыл дорожную сумку. На дне лежала сбруя. Саша взял тематический наряд в дорогу машинально, это была уже многолетняя привычка. Не спеша, он стал снимать с себя одежду, позволяя Эму любоваться крепким, загорелым телом, затем стал неторопливо уверенными, точными движениями начал надевать сбрую. Нижнее кольцо сбруи Саша надел на свой член. И снова застыл с уверенной улыбкой. Эм смотрел на него горящими глазами. Саша медленно достал из сумки ошейник с металлическими заклепками и выжидающе посмотрел на Эма. Тот задрожал и принялся скидывать с себя одежду: торопливо, но при этом удивительно грациозно, медленно опустился на колени, в его голубых глазах читалась мольба, пушистые ресницы трепетали, губы чуть приоткрылись. Саша смотрел на него с холодной отстраненностью. Он по-прежнему не понимал, что происходит. Прежде он всегда был нижним, сабом, рабом, и у него не возникало и мысли, что он может кем-то еще. Он получал истинное наслаждение от подчинения, от присутствия сильного и жестокого человека, которому можно было доверить себя, в чьей силе и мощи можно было раствориться без остатка, с кем можно было чувствовать себя защищенным и от реальных бед, и от потаенных страхов. Но теперь другой парень смотрел на Сашу и изъявлял желание подчиняться ему. И не просто изъявлял желание, но умолял, просил: сверканием голубых глаз, трепетом ресниц, покорной позой… Саша залюбовался Эмом: его грациозным телом, плечами как у античной статуи, стройной шеей, на которую красиво падали вьющиеся черные волосы. А Эм любовался сильным, крепким, ладным северянином с серыми глазами, которые могли быть удивительно нежными, но сейчас были полны холода и власти, его прямой осанкой, всем обликом, полным силы и уверенности. Сбруя на Саше вообще сводила Эма с ума. Ему доводилось встречать мужчин в сбруях. Чаще они выглядели красиво только на фотографиях, снятых профессионалами. В реальности же сбруя на многих смотрелась нелепо. Даже на мускулистых, крепких мужчинах. А на Саше сбруя выглядела совершенно органично. Она подчеркивала красоту его выпуклой груди и широких плеч, стройность талии, крепость пресса. Сбруя делала его грозным. Так, во всяком случае, казалось Эму. Сейчас он был готов на все, чтобы угодить сероглазому повелителю. Чтобы повелитель сделал его своим. Сероглазый парень шагнул к Эму, и ловко застегнул ошейник на красивой, стройной шее. Эм почувствовал радость, как будто теперь и впрямь стал принадлежать тому, в кого влюбился безоглядно. С кем хотел быть всегда. Но на пухлых губах появилась надменная улыбка, как будто говорившая, что Эм еще не заслужил желаемого. Что сероглазый доминант пока только дозволил приблизиться к себе, но не более. Доминант взял стек, отступил на шаг, надменно выпрямился и стеком заставил саба приподнять подбородок, устремив на него холодный взгляд. Голубоглазый саб смотрел на доминанта, дрожа и взволнованно дыша. А тот провел стеком по красивому, точеному лицу Эма от подбородка до вершины лба, затем вниз – медленно-медленно, словно изучая его лицо. Кончик стека проник в рот Эма, а затем медленно стал двигаться по верхней кромке ошейника. Лицо доминанта было бесстрастным, серые глаза смотрели холодно и пристально, как будто он решал: а стоит ли брать этого саба? Саб затрепетал, словно решался вопрос его жизни и смерти. И это не было игрой. Эм оказался в мире, где единственным смыслом существования была принадлежность доминанту. Альтернативой было небытие, распад на атомы… Энтропия, смерть. Но доминант отступил на шаг и уселся в кресло, глядя на саба равнодушно и отстраненно, как будто не видя его. И сабу показалось, что для него все кончено. Он предпочел бы, чтобы эти серые глаза пылали гневом, ненавистью, потому что их равнодушный, невидящий взгляд был поистине убийственным. Но тут доминант снова провел стеком по лицу саба и молча указал ему место рядом с собой. Саб осторожно уселся на пол, но стек больно кольнул его в грудь. Доминант хотел, чтобы он лежал на ковре, устилавшем спальню. Саб покорно улегся на спину. Он уже не видел лица доминанта, сидевшего в кресле, словно тот пребывал в заоблачных высотах, недоступных смертным. Тяжелая ступня опустилась ему на грудь и придавила к полу. Саб, затаив дыхание, изучал эту ступню. Кожа была нежной, ухоженной, ровные пальцы явно знали, что такое педикюр. Саб невольно залюбовался ими. Прежде он был равнодушен к подобным вещам. Более того, они даже вызывали у него отторжение. Но теперь ему хотелось нежно пососать эти пальцы, словно это было самой большой наградой, на которую он мог рассчитывать. Саб был бы счастлив если бы ему это позволили, он даже не стал бы желать ничего большего. Доминант поставил вторую ногу на грудь саба. Тот блаженно застонал, но тут же получил легкий удар стеком. - Молчать! - тихо донеслось сверху. Саб замер. Он боялся пошевелиться. Это был не страх перед наказанием, а страх не угодить господину. Которому так хотелось угодить, поймать взгляд серых глаз. На мгновение Эм как будто увидел себя со стороны и изумился. Происшедшая с ним метаморфоза была непостижимой. Жесткий секс, фистинг – все это было, но никогда, никогда не было у него такого опьяняющего желания выполнить любую волю партнера. Нет, Ал был для него не просто партнером. Ал был повелителем. Властелином. Левая ступня опустилась на упругий живот Эма, чуть надавив на него. Эм застонал, ему хотелось, чтобы нога его господина раздавила бы его, он хотел этой боли, страстно хотел… Но получил лишь легкий удар стеком по щеке и короткий приказ: - Молчать! Снова воцарилось безмолвие. Время как будто текло кругами, возвращаясь к тому, что уже было… Мир становился другим, законы физики изменялись до неузнаваемости. Саша молчал. Лицо его было бесстрастным, серые глаза смотрели на картину, где пировали античные мудрецы. И Саше показалось, что опьянение властью – сродни опьянению вином. Хмельным вином, имя которому пустота. Нет, он не имел права опьяняться властью. Не мог становиться служителем пустоты. - Встань, - коротко приказал Саша, убирая ноги с Эма. Тот поспешно поднялся – красивый, грациозный. Покорный. Саша, сидевший в кресле, смотрел на Эма снизу вверх, и это был взгляд господина, готовящегося вынести приговор трепещущему рабу. Он провел стеком по телу Эма от члена до подбородка, чуть задержавшись на пупке, а затем заставив Эма приподнять голову и оглядывая его со странной задумчивостью. Член Саши уже вовсю стоял. Эм вытянулся по стойке смирно, только грудь его вздымалась, и Саша видел эрекцию парня. Пугающая новизна, в которую предстояло окунуться Саше, была похожа на знакомый ему туман. Но в этом тумане не было призраков. Был только прекрасный юноша, который хотел ему принадлежать. Юноша, который нравился Саше, но не более того. Саша знал, что стоит перед невидимым рубежом. Новым рубежом. Один рубеж он перешагнул, когда встретился с Йеном на Сицилии. У второго рубежа он стоял сейчас. И что-то подсказывало Саше, что третьего рубежа не будет. Что вот этот, второй рубеж, будет для него Рубиконом, точкой невозврата. - На кровать, - негромко скомандовал он. – Лечь на спину! Руки вытянуть. В голубых глазах саба блеснула радость. Его не отвергли. Его принимают! А доминант медленно поднялся, мягкой, пружинистой походкой подошел к сумке, вынул из нее две пары наручников, смазку, а затем с холодной, жестокой улыбкой подошел к трепещущему сабу и ловко приковал его руки к спинке кровати, как будто делал это сотни раз. Хотя на самом деле сотни раз это проделывали с ним. Эм лежал, со страхом и восхищением глядя на парня, в глазах которого читалась неумолимость. Он чувствовал себя человеком, впервые прыгнувшим с парашютом. Саша медленно раскатывал по члену презерватив, явно рисуясь, снисходительно позволяя прикованному парню лицезреть свое мускулистое тело. Но и ему самому было жутко. Жутко от самого себя – нового. Незнакомого. Опасного. У него мелькнула мысль, что, может быть, вот так тихие и спокойные люди и превращаются в опасных маньяков. Но нет. Он себя контролировал. Ему просто неожиданно понравилось чувствовать себя сильным, уверенным в себе мужчиной. Словно в нем проснулось нечто потаенное и теперь рвалось наружу, разрывая в клочья все, что казалось прежде незыблемым. Саша зарычал, схватил Эма за щиколотки и резко поднял, заставляя развести ноги. Эм вскрикнул, когда Саша вошел в него резко, одним рывком. Если бы отверстие Эма не знало фистинга, ему пришлось очень больно. Но все равно Эм был сейчас довольно узок. Саша не проваливался в него, хотя чувствовал, что по мере того, как мышцы Эма расслабляются, начинает возникать этот самый провал… Из груди Саши вновь вырвалось рычание, на сей раз недовольное. Он шлепнул Эма по упругой заднице, потом еще и еще, а затем начал мять его ягодицы – сильно, жестко. Эм, прикованный наручниками, извивался, вскрикивал, а Саша смотрел в его глаза – надменно и даже с презрением, и видел, что в глазах Эма снова начинает появляться страх. Саша отстранился и повернулся спиной, словно потеряв к парню всякий интерес. Эм смотрел на крепкую, загорелую спину с хорошо прорисованными мышцами, и его охватил ужас. Нет, не из-за того, что ему, беззащитному, прикованному наручниками к кровати, сделают что-то ужасное, а то, что в нем все-таки разочаровались. Саб жалобно всхлипнул. Но доминант даже не обернулся. А ведь саб сейчас все отдал бы только за то, чтобы вновь увидеть серые глаза, пусть даже полные ледяного презрения. Но тот взял сигарету, закурил и подошел к окну. Повернув голову, Эм видел профиль Ала: чуть коротковатый нос, пухлые губы и взгляд, устремленный вдаль. Ала, казалось, совершенно не смущало, что его могут увидеть с улицы вот такого: в сбруе и фуражке. Эма вдруг охватила ревность: а если Ал сейчас увидит кого-то и окончательно бросит его? Да, это были нелепые страхи, но Эм не мог с ними справиться. Он задергался, жалобно заскулил. Ал посмотрел на него недоуменно, словно видел впервые, а затем снова отвернулся. - Не уходи! – всхлипнул Эм. Снова взгляд на Эма. Глаза-озера были покрыты льдом, бровь вопросительно изогнута, на пухлых губах – странная усмешка: не то презрительная, не то сочувственная. Сочувственная… нет, этот обладатель заледеневших глаз не мог сочувствовать. Он мог только презирать. Эм это осознал, и в его груди вновь заклокотало отчаяние. Он открыл рот, но ему стало страшно произнести хоть слово, даже вздохнуть… Эм боялся что-то сделать не так. Он понимал, что может сделать что-то только по приказу Ала. И он хотел, чтобы Ал отдал этот приказ… Между тем Ал неспешно что-то искал в сумке. А затем так же, не спеша, повернулся к Эму, но даже не взглянул на него. И принялся натягивать на руки латексные перчатки – черные, блестящие, до локтей. Эм затрепетал. Ал медленно приближался к нему. Он выглядел эффектно: в сбруе и длинных латексных перчатках. Эм тихо ахнул и раздвинул ноги, но Ал нахмурился, и парень, нервно дернувшись, снова сдвинул ноги, вытянувшись солдатиком. Ал подошел, рука, затянутая в латексную перчатку, влезла в рот Эма, принеся привкус резины. У Эма заныло в паху, он застонал, глядя в серые глаза, и в них как будто стало меньше холода, но больше желания. Ал открыл банку с лубрикантом и жестом приказал сабу раздвинуть ноги. Тот повиновался, по его телу пробежала дрожь предвкушения… Саша замер. Снова заныла занозой мысль о том, что он не испытывает к Эму любви. К Эму, который его любит. Смысл происходящего был не в любви, но и не в похоти. В чем-то другом. Саша как будто исполнял свой долг. Долг господина, обязанного заботиться о слуге. Снова это странное чувство! Снова! Что это, откуда? В чем смысл этого наваждения, и есть ли он вообще? Может быть, он действительно сходит с ума? Все эти видения… Белый лев, таинственный незнакомец, внезапное преображение в доминанта… Что это? Что? Саша закрыл глаза. А когда открыл, то снова увидел взгляд Эма, устремленный на него. Этот взгляд говорил яснее ясного. Он не имеет права отказаться от Эма. Без него Эм засохнет как цветок в пустыне. Голубые глаза потускнеют, в них воцарится пустота. Саша понимал, что только он может сохранить душу этого парня. Пусть оба они и были полны темной похоти, но ведь звезды сверкают именно во тьме… Саша тряхнул головой, отгоняя странные мысли, казавшиеся особенно нелепыми в эту минуту, когда он в кожаной сбруе стоял над Эмом, а тот смотрел на него с нескрываемым восхищением. Саша улыбнулся, и вновь улыбка его получилась жестокой, но он не хотел причинять Эму никакого зла. Ему казалось, что овладев этим парнем, он его спасет. От пустоты, от меркнущего света… …От пустоты, от меркнущего света, Нельзя уйти, и с ними надо жить, Когда сквозь вечный мрак летит планета, И рвется жизни тоненькая нить, То будь с другим. С любимым или с братом, Будь с тем, кого ты можешь обогреть, С кем ты пройдешь круги земного ада, И через жизнь, и даже через смерть. Из пепла грез любовь твоя восстанет, Растопит солнце вековые льды, И засверкают новой жизни грани, В ней будет он, А рядом с ним и ты. Странно, но эти строки рождались в сознании Саши, как будто прилетая извне, в тот самый момент, когда его затянутая в латексную перчатку рука проникала в Эма. Тот закусил губу, приподнял голову и напряженно посмотрел на Сашу. В глазах были и боль и желание. Живот пульсировал, стройное тело содрогалось. - Да, да, да, - лепетал, Эм. – Да, да, пожалуйста, да… Аааа! Саша сжимал руку в перчатке в кулак, раздвигая внутренние стенки, тело Эма содрогалось, он стонал, рот приоткрылся, обнажая жемчуг зубов, глаза закатились, длинные, изящные пальцы конвульсивно вздрагивали. Все глубже и глубже рука проникала в горячее, содрогающееся тело. На самом деле прошло очень много времени, но казалось, что прошла всего минута. Это был мир, в котором Саша ощущал себя совершенно другим – сильным, крепким, красивым… Но свободным себя не ощущал. Наоборот, в этом мире были власть и наслаждение, но не было безмолвной свободы, которой он привык наслаждаться в своем озерном краю. Но Саше не хотелось ускользать в свой тайный мир, наоборот, ему хотелось сражаться в этом физическом мире за свою свободу. Где-то на краю сознания возникла мысль, что Йену это очень понравилось бы, и Саша невольно хмыкнул. Эм истолковал это по-своему, он снова решил, что не понравился Саше. - Не уходи, - пролепетал он, задирая еще выше кругленькую попку, - не уходи! Тут Саша заржал, настолько всё показалось ему комичным. Но он не слышал свой смех со стороны: этот смех казался Эму жестоким, холодным, полным презрения. Эм подался вперед, насколько позволяли прикованные к кровати руки, он вытянул шею, затянутую в ошейник и умоляюще смотрел на доминанта, но в ответ получил только шлепки по ягодицам. Теперь в него входили уже две кисти. Саб замер, затем дернулся, застонал, закатил глаза. В него снова погрузилась одна рука, глубоко-глубоко, по самый локоть, доставая до самого живота. Саша ощутил как трепещет насаженное на его руку горячее тело, а из груди Эма слышались сдавленные рыдания, голубые глаза были полны слез и радости. - Я твой! – выкрикнул Эм по-итальянски, а затем, словно опомнившись, по-русски. - Мой, мой, - тихо прорычал Саша и впился зубами в упругий живот Эма, оставляя метку. Эм взвизгнул, дернулся и замер, повторяя: - Я твой, твой… Саша надменно выпрямился и тут… что-то заставило его обернуться. В дверях спальни стоял Старший, его глаза полыхали черным огнем. *** Москва, апрель 2008 года Лицо человека было абсолютно спокойным, но пальцы правой руки нервно постукивали по экрану смартфона. Человек несколько раз порывался набрать номер абонента «Саша», но так и не решился. Нет. Нет. Незачем. Его звонок только все усложнит. Но пальцы все равно тянулись к этому номеру. Снова и снова. Губы человека плотно сжались, словно он боролся с болью, мускулистая рука стиснула телефон, как будто пыталась его раздавить. Он выбрал другого абонента, отправил сообщение: «Он должен жить» Отложил телефон, но тут же схватил его, боясь пропустить ответ. Через минуту телефон звякнул. Человек торопливо открыл пришедшее сообщение: «Знаю» Человек на мгновение нахмурился, но тут же его лицо снова стало бесстрастным. Он снова застыл, глядя в пустоту. Затем набрал сообщение другому абоненту: «Есть опасность?» Через несколько минут пришел ответ: «Африка» На лице человека появилась тревога. Он быстро набрал: «Детали?» Тут же пришел короткий ответ: «Выясняю» Человек отшвырнул телефон, грохнул кулаком по столу и глухо выругался. *** Флоренция, апрель 2008 года Казалось, темный огонь прожжет Младшего насквозь. Но в серых глазах был лёд, словно появление Старшего ничего не значило. Парень, прикованный к кровати, повернул голову, на его лице появились удивление и испуг. Но тут же получил легкий удар по щеке, его заставили смотреть в серые глаза. Старшего игнорировали. Но он не возмутился. Просто привалился к дверному косяку и, скрестив руки, наблюдал за происходящим. Лицо его было мрачным, но в глазах вместе с яростью полыхало и странное восхищение. Как будто ему нравился Младший таким, каким он никогда его не видел. А Младший медленно ввел руку в голубоглазого парня, и Старший видел, как надменно выпятился подбородок Младшего, как затрепетал прикованный к кровати парень, он слышал глухое рычание в груди Младшего. Парень на кровати изгибался, его член стоял колом. И хотя фистер даже не прикоснулся к этому члену, из него выстрелила белесая струя, а парень громко застонал, голова откинулась на подушку, он забился в оргазме. Младший стянул латексные перчатки, отбросил их и, обхватив руками свой напряженный член несколькими движениями довел себя до оргазма. Его торс подался вперед, он снова зарычал, загорелое, крепкое тело стало содрогаться, а сперма начала тяжело падать на грудь и лицо прикованного к кровати парня. Тот открыл рот, слизывая с губ упавшие на них тяжелые белые капли. Старший дернулся, как будто не хотел, чтобы семя его Младшего попадало в чужой, алчный рот. Но сдержался. Младший положил руку ему на лоб парня, как будто ставя невидимую печать. А затем отстегнул наручники. - Оставайся здесь, - голос Младшего звучал непривычно холодно и властно. Парень послушно остался лежать и напряженным взглядом провожал Младшего, который медленно приближался к человеку, стоявшему в дверном проеме. Тот, скрестив руки, смотрел в глаза Младшему, в которых не было ни страха, ни вызова, только спокойная уверенность. Не было знакомой отстраненности, не было отсутствующего взгляда. Младший присутствовал здесь. И телом, и душой. И это поразило Старшего. Обрадовало. Но вновь пробудило бешенство, как будто он терял что-то очень важное, нечто, чем очень хотел, но так и не успел насладиться. Терял навсегда. Он любовался Младшим. Его мускулистой, крепкой фигурой, а главное, этой внезапной уверенностью в себе. Той самой уверенностью, которую он так долго пытался пробудить в Младшем. И вот он теперь видел эту уверенность и… жалел об этом. - Я виноват, - произнес Младший ровным, спокойным голосом, не опуская серых глаз. – Я виноват. Ты вправе поступить со мной как знаешь. Старший ничего не отвечал, в его глазах все сильнее разгорался темный огонь. - Пойдем, - хрипло произнес он. И, схватив Младшего за руку, поволок за собой. Эм проводил их растерянным, испуганным взглядом. Они оказались в небольшой комнате, увешанной великолепными гобеленами. Старший грубо схватил Сашу за сбрую и притянул к себе. Несколько мгновений он молчал, с яростью глядя в серые глаза, а затем глухо проговорил: - Я летел сюда, чтобы разбить тебе морду и выкинуть на улицу. Мне хотелось тебя убить, но я дал кое-кому обещание этого не делать. А я держу обещания. - Ты мог приказать это охране, - голос Саши звучал ровно, лицо было бесстрастным. - Мог, - мрачно подтвердил Старший. – Но я хотел посмотреть тебе в глаза. - Я нарушил твой приказ. Я виноват. Мне нечего сказать, - Саша говорил медленно, монотонно, с трудом. Он вздохнул, опустил голову и тихо добавил: - Я люблю Йена. Сильные пальцы впились ему в горло, раздался звонкий удар пощечины. Затем еще. Саша захрипел, вцепившись в сильную руку, но железную хватку разжать не мог. Старший повалил его на пол и принялся в ярости пинать ногами в живот, пах, грудь, шею… Саша не пытался сопротивляться, лишь стиснул зубы и корчился от боли. А безумие в темных глазах разгоралось все сильнее. Остатки разума кричали Мурзину, что он нарушает обещание, проявляет непростительную слабость, поддаваясь эмоциям, но его нервы, всегда бывшие стальными, вдруг сдали, уже не он управлял собой, а ярость, чувство обмана и унижения. Да, он нарушил обещание, но ведь и Саша нарушил. Нарушил единственное обещание, которое с него взяли! Но дело было даже не в этом. Слова «Я люблю Йена» резанули по сердцу, стали искрой, от которой вспыхнуло то, что давно копилось внутри – мучительное, больное, отчаянно подавляемое. Он любит Хейдена! Любит врага! Ненавистного. Самовлюбленного. Идиота. Мерзавца. Сопляка. Белоручку. Кретина. Болвана. Старший сходил с ума от бешенства, он наносил удары по скорчившемуся телу. Младший уже не сдерживал стонов. Он не сопротивлялся, в серых глазах была мука. Но он не просил пощады. И тут внезапный удар едва не сбил Старшего с ног, он обернулся и увидел того самого парня, которого трахал его Младший. Голубые глаза сверкали гневом, парень что-то заорал по-итальянски и снова ринулся на Мурзина. Но тренированный бывший спецназовец одним ударом отшвырнул изнеженного хлюпика, тот взвизгнул и упал, дрыгая ногами. Но в этот момент Саша стремительно поднялся и заслонил собой парня. - Не тронь! – зарычал он, надвигаясь на Старшего. Конечно, Мурзин и Сашу мог положить одним ударом. Но он впервые видел Младшего разъяренным. Он даже не мог представить себе, что эти серые глаза могут полыхать такой яростью, а лицо – ощериться как у зверя. Да, на Мурзина наступал молодой хищник - разъяренный, готовый идти до конца, готовый защищать… В этом хищние было что-то царственное, львиное, грозное, неумолимое… И это отрезвило Мурзиина. Ярость не утихла, она и не могла утихнуть, слишком сильна была нанесенная рана. Но сознание как будто прояснилось. - Охрана! – гаркнул он. Дверь отворилась, на пороге появились фигуры мрачных телохранителей. - Вышвырнуть! – приказал Мурзина, указывая на Эма. - Эм, уходи! – выкрикнул Саша. – Уходи! - Нет! – воскликнул тот, поднимаясь и пытаясь вновь броситься на Мурзина. Но охранники в один момент скрутили его и поволокли к выходу. - Ал! Ал! Ал! Я люблю тебя! - кричал Эм. Но его крики заглохли в коридоре. Хлопнула дверь. - И этот тоже! – с непередаваемым отвращением бросил Мурзин. – Ты всех цепляешь, как блядь сифак! Я думал, ты станешь другим. Но ты остался блядью. Конченой блядью. Блядью был, блядью и сдохнешь. Он произнес эту тираду, скрежеща зубами. В устремленных на него серых глазах все еще полыхала ярость, но теперь ее заволакивал хорошо знакомый серый туман. Но этот туман не успокаивал Мурзина. Тот мальчик, которого он любил, уходил все дальше в туман, а здесь, перед ним стоял некто новый, незнакомый, опасный, враждебный. Двойник. Который заслуживал наказания. - Раком! – приказал Мурзин. Парень спокойно опустился и принял позу, которую ему было приказано принять. Даже сейчас, избитый, он это делал с едва уловимой грацией. Грацией, которая завораживала. Притягивала. Сводила с ума. Мурзин застонал, стиснув зубы. - Шлюха, - произнес он. – Грязная шлюха. Давалка! Ты никто. Никто. Кусок говна. Тебя нет. Нет. Нет! Повторяя «нет!», он сорвал с пояса ремень, схватил Сашу за сбрую им и принялся со всей силы хлестать по ягодицам тяжелой бляхой. Парень вздрагивал, стискивал зубы, но молчал. Он знал, что Старший наказывает его справедливо. Теперь, когда Эм ушел, а значит, был в безопасности, Саша успокоился. Он погружался в боль от ударов как в забвение. Мучительное, страшное забвение. А Мурзин исступленно продолжал хлестать его, твердя «нет», словно отрицая происходящее, словно страшась того, что делал сейчас, словно пытаясь избавиться от наваждения, так давно и безнадежно утянувшего его в серый туман, из которого вырваться было невозможно. Сейчас он отдал бы все на свете, чтобы утонуть в бездонных серых озерах, но это было невозможно. Он заблудился в тумане, заблудился навсегда и обречен был блуждать в нем до самой смерти, а может быть, и после нее, и этот туман – стал его адом, вековечным адом… Он отбросил ремень и, схватив Сашу за сбрую на спине, стал резко в него вбиваться, посуху, безо всякой смазки. Саша только скрежетал зубами, и это бесило Старшего. Ему хотелось разорвать в клочья это тело – такое притягательное, такое невероятное, и в то же время принадлежащее шлюхе. Шлюхе. Нет, даже сейчас Мурзин понимал, что не это его бесит. Он простил бы Младшему, если бы тот трахал кого угодно хоть каждый день. Даже сейчас, увидев, как Младший фистует смазливого итальяшку, Мурзин при всей своей ярости испытал и восторг. Потому что это было красиво. Его Младший выглядел просто великолепно. В тот миг он был настоящим молодым доминантом, повелителем, хозяином, господином – сильным, крепким, мужественным, красивым. Молодой грациозный лев, подчиняющий себе других. Почувствовавший запах власти, как хищник чувствует запах крови. Этим львом хотелось овладеть вдвойне. Нет, Мурзина бесило другое. То, что его Младший изменил ему с Хейденом. С Хейденом. Хейденом. Мурзин простил Младшему Париж. В конце концов, тогда было понятно: шок от покушения… Это было можно простить. Но сейчас, сейчас… Он не должен был позволять Хейдену прикасаться к себе. А тем более отдавать ему свое тело. Свое невероятное тело, которым чем больше обладаешь, тем больше хочется обладать. Только не Хейдену. Не ему! Не ему! Мурзин зарычал, сгреб в кулак темно-русые волосы, заставив Младшего запрокинуть голову. Тот опять не издал ни звука, хотя ему было больно, очень больно. Но ни единой мольбы о пощаде. И Мурзин чувствовал, что это была вовсе не покорность (ее на самом деле у Младшего никогда и не было) и не та отстраненность, которую многие ошибочно принимали за покорность. Это было принятие. Осознанное, спокойное, твердое. Мужество. И это восхищало Мурзина, но он испытывал непреодолимое желание сломить это мужество, сделать так, чтобы его Младший понял, в какую грязь опустился. Чтобы сам захотел вылезти из этой грязи… Но и тут Мурзин лгал себе. Его бесила не грязь. Нет. Его бесило только то, что Младший любит Хейдена, а не его. Вот это. Вот именно это. Это. И он яростно насиловал Младшего, именно насиловал – жестоко, больно, безжалостно. Потому что не знал, что еще делать. Не знал. Убить Хейдена? Нет. Мурзин с тоской понимал, что это ничего не решит. Наоборот, только безнадежно отдалит от него Младшего. Ситуация была безвыходной. Безвыходной. Безвыходной. Он мог подчинить себе это тело – горячее, сильное, опьяняющее, но душа ускользала от него. Он вовсе не хотел зла этой душе, он лишь хотел, чтобы его любили. Но именно это, самое главное, любовь – отдавали другому, а не ему. И ни сила, ни власть, ни могущество, ни страх ничего не могли с этим поделать. Мурзин это понимал отчетливо, ясно, как понимает неизлечимо больной человек, что скоро умрет. Всё в его груди выжгла эта любовь, вспыхнувшая так внезапно, так поздно и оставшаяся безответной, и он рычал, ревел как подросток, чувствующий себя одиноким, униженным, бессильным… Все сгорело в груди, оставалась только жажда мести. Мести. Мести. Был бы здесь Хейден, он убил бы его. Немедленно. Своими руками. Пусть это ничего и не решило бы. Но своего Младшего он не мог убить. Не столько потому что дал обещание. Но потому что не мог. Потому что любил. Он снова взревел – страшно, отчаянно, снова сгреб в кулак теплые волосы и резко развернул Младшего лицом к себе. Он увидел, что в серых глазах блестят слезы – слезы боли. Но страха по-прежнему не было. Младший смотрел в лицо неизбежности и был готов принять все, что ему уготовано. - Ты не понимаешь, - тяжело выдохнул Старший. – Ты даже не понимаешь, насколько ты грязен. Насколько мерзок. Ты не шлюха. Ты хуже чем шлюха. Безвольная, бесполезная тварь. Я хотел научить тебя… Но ты научился только красивым позам. А внутри ты остался все той же вонючей тряпкой. Грязной, ссаной тряпкой. Мурзин сам знал, что его слова совершенно несправедливы. Что он унижает сам себя. Но в нем все кипело, он просто не мог не выплеснуть свою боль и ярость. - Рот! – приказал он. – А ну бери в рот. Да, его. Только что из твоей жопы. Твоей грязной жопы. Соси. Соси, блядь. Ссасывай свое же говно. Но отвращения на лице Младшего не было. Пухлые губы разомкнулись и осторожно приняли стоявший член. Мурзин с яростью прижал русоволосую голову к паху. Но Младший даже не закашлялся. - Хуесоска! – проскрежетал Мурзин. – А ну давай! Быстрей, блядища! Он вбивался по самое горло. Но Младший даже не кашлял, только лицо покраснело. И эта бессловесная отстраненность уже не злила Мурзина, а скорее погружала его в вязкое отчаяние, из которого вырваться было невозможно. Никогда он не был так мерзок сам себе. Но остановиться не мог. Не мог. Он хотел этого. Хотел ощутить это со своим Младшим. Возможно, в последний раз. Он излился – долго, бурно, и этот сумасшедший оргазм был для него и раем, и адом. В нем были и наслаждение и боль, и радость и отчаяние, и любовь и ненависть. Саша по-прежнему стоял на коленях, перед ним. - Подними глаза, - тихо сказал Мурзин. – Я хочу посмотреть. Взор серых глаз устремился на Мурзина. - Я виноват, - тихо сказал Саша. – Виноват. Он развел руками, как будто больше сказать ему было нечего. - Знал бы ты! – выдохнул Мурзин. – Знал бы.. Он запнулся, зло покачал головой, торопливо застегивая брюки. Затем двинулся к двери, но остановился, и, не оборачиваясь, произнес: - Можешь убираться. Дверь хлопнула. Саша продолжал стоять на коленях, глядя в пустоту.