Белые львы

ГЛАВА 38. ТЕМНОЕ НАВАЖДЕНИЕ Москва, март 2008 года Конвойный провел Мурзина по мрачным коридорам следственного изолятора. Открывались и закрывались двери и решетки, лязгали засовы, скрежетали замки. Мурзин спокойно дожидался, когда их откроют, затем закроют. Он стоял, сцепив руки за спиной, лицо было невозмутимым. Да, на него давили. Но пока только психологически. Даже камера у него была отдельной: по меркам СИЗО неслыханная роскошь. Впрочем, ему открытым текстом говорили, что если он будет и дальше уходить в «несознанку», то его переведут к уголовникам. Мурзин лишь пожимал плечами. Не потому что не боялся. Боялся, конечно, каким бы сильным и тренированным он ни был. Но он не мог себе позволить показать свой страх другим. Нельзя давать слабину. У Мурзина были отличные адвокаты, но он прекрасно знал, что в России от адвокатов мало что зависит. Приговоры выносятся не в зале суда, а совсем в других кабинетах. Тем более приговоры таким людям как Мурзин. Да он вообще не был уверен, что доживет до суда. Конечно, он принял меры, чтобы в случае его внезапной смерти всплыли документы, убийственные для многих. Но в России компромат давно потерял силу. Разоблачительные материалы о коррупции публикуются регулярно, но не имеют никакого эффекта, общество относится к ним безразлично, как к смене дня и ночи. А власть всегда умела игнорировать даже самые тяжкие грехи тех, в ком нуждалась. Другое дело, когда нужда в этих людях если и не отпадала, то становилась меньше, чем прежде. Собственно, именно это и случилось с Мурзиным. Подготовленные Силецким при помощи Хейдена документы могли годами и десятилетиями пылиться в высоких кабинетах, и никто не дал бы им ходу. Но ситуация сложилась так, что Мурзина, во-первых, сочли опасным, а, во-вторых, влиятельным людям попросту понадобилось отжать у него акции титанового месторождения в Африке. Чтобы передать их французам. А может быть, кинуть французов и оставить акции себе. И ситуация может повернуться так, что эти люди сочтут полезной смерть Мурзина. Каким бы компроматом он ни располагал. Мурзина ввели в просторную комнату с большим кожаным диваном, цветами на окнах, стеклянным столиком, на котором стояла бутылка дорогого французского вина и лежало блюдо с крохотными канапе. Трудно было представить, что эта комната располагается в следственном изоляторе, что буквально за стенкой располагаются мрачные камеры, где люди сидят месяцами или даже годами. На диване сидел безликий. - Проходите, Геннадий Владимирович, - произнес он с ядовитой улыбкой. – Располагайтесь поудобнее. Подкрепитесь, попробуйте вино. Поверьте, оно отличное. - По какому случаю банкет? - поинтересовался Мурзин. - Я полагаю, вам нелишне будет расслабиться, Геннадий Владимирович, - с той же улыбкой отвечал безликий. Мурзин промолчал, уставившись в пустоту. Он знал, что это известный прием психологического давления: сыграть на контрасте. Каждый день Мурзина допрашивали по многу часов сразу несколько следователей, поочередно сменявших друг друга. На него давили, ему угрожали. А теперь вдруг вино, канапе… Чтобы расслабился. Чтобы мысль о новых допросах стала невыносимой. Чтобы пошел на уступки. Ирония судьбы была в том, что Мурзину вменяли не те преступления, которые он совершил, а те, в которых он был невиновен. Убийства, которых он не заказывал, и уж тем более не организовывал. Многомиллиардные хищения, к которым он не имел отношения. А по одному из эпизодов обвинения выходило, что Мурзин обокрал владельца банка, которым сам же и владел. То есть украл деньги у самого себя. Между тем его истинные преступления, тянувшие на пожизненный срок, оставались вне поля зрения следствия. То есть дело его фабриковали с самого начала. И это означало, что дело могло рассыпаться и быть прекращено в любой момент. Но Мурзин понимал, что это возможно лишь при одном условии: если будет принято политическое решение где-то наверху. Без такого решения его признают виновным в чем угодно, несмотря на всю абсурдность обвинений. Вопрос был в том, как добиться нужного «политического решения». Одним из ключей, открывавших замок его камеры, были акции «Сокоде». Мурзин готов был биться за них до последнего. Биться не потому, что они были ему так уж дороги. На кону стояла не только его судьба. Но кону была жизнь его Младшего, оказавшегося в грязных лапах ублюдка Нбеки. Вот это подкашивало Мурзина. Он готов отдать акции «Сокоде», лишь бы спасти Младшего. Но не было никаких гарантий, что его банально не кинут. Он отдаст акции, а Младшего оставят в лапах Нбеки. Либо просто убьют. При мысли об этом бывший спецназовец покрывался холодным потом. Нет! Главное, чтобы мальчик жил. Мурзин знал, что Михаил уже отправился в Африку. И что с ним команда, состоящая наполовину из его людей, наполовину из людей Хейдена. Эту весть ему тайно передали в СИЗО. Это вселяло надежду, но это порождало новые страхи. Слишком велик был риск. Затея на грани авантюры. Точнее, просто авантюра. Да, Михаил опытен, он не раз участвовал в подобных делах под командованием самого Мурзина. Но все же. Все же, все же… Что будет с Младшим, если… Проклятье! И Мурзин не находил себе места. Страх за Младшего изматывал его сильнее чем многочасовые допросы и бесконечные угрозы следователей. - Итак, Геннадий Владимирович, пришла пора начать разговор по существу. Я имею в виду возможность снятия с вас ряда обвинений, переквалификацию дела на более мягкие статьи и выход из-под ареста. От вас ждут информации о движении финансовых средств через ваш банк, номера счетов в банках на Западе и в Сингапуре, а также имена их настоящих владельцев. Кроме того, от вас требуется предоставление нам доступа к денежным суммам, которыми вы располагаете. И, самое главное, что нас волнует – пакет акций титанового месторождения в Чамбе, который находится в вашей собственности. Акции «Сокоде» - ключевой элемент сделки, которую вам предлагается заключить. Не стану скрывать, вам предоставляется возможность вести торг по всем пунктам, которые я обозначил. Но есть одно исключение: акции «Сокоде». Их вы должны отдать безо всяких разговоров. Без акций не будет и сделки. А без сделки вы сядете на нары очень надолго. Возможно даже, на всю оставшуюся жизнь, - голос безликого звучал тускло и монотонно. – Такова наша исходная позиция, Геннадий Владимирович. - Мою позицию вы знаете, - по-прежнему глядя перед собой, проговорил Мурзин. – Сначала я должен увидеть Забродина. Убедиться, что он жив. Поговорить с ним. Затем все остальное. Без этого никаких переговоров не будет. - Мы знаем, - кивнул безликий. – Для этого вас сюда и пригласили. Сеанс видеконференцсвязи начнется через… через шесть минут. Мурзин впервые бросил взгляд на безликого – пылающий, испытующий. Но водянистые глаза безликого были совершенно невыразительные. Он был из породы тех людей – как будто помеси человека и амебы, которых невозможно прочесть просто потому, что они холодные, водянистые, бесформенные – никакие. За это и ценятся. - Забродин должен быть освобожден, - проговорил Мурзин. – Это тоже необходимое условие для начала переговоров. - Нет, Геннадий Владимирович, - тем же тусклым голосом отвечал безликий. – Хочу вам напомнить, что условия здесь ставите не вы, а мы. Мурзин про себя отметил, что за все время их бесед безликий, кажется, ни разу не сказал «я». Только «мы», «нас», «нам» или же вообще неопределенное «вам предлагают», «от вас хотят» - такое же безликое и безымянное, как и сам безликий. - Вам и так оказали любезность, пойдя навстречу вашим пожеланиям, - продолжал говорить безликий. - Больше никаких жестов не будет. К тому же, не забывайте, что Забродин находится в руках Нбеки. Нбека, конечно, очень зависит от французов, да и к нам ему приходится прислушиваться. Но он – африканский царек, а вы сами прекрасно знаете, от этих мелких тиранов можно ожидать всего. О, уж это Мурзин знал прекрасно! За долгие годы он отлично изучил типаж диктаторов из третьего мира. Чем ничтожней был диктатор, тем больше он компенсировал собственное ничтожество жестокостью, самодурством и импульсивными решениями. Нбека был именно таким: ничтожным и потому опасным. - Впрочем, сейчас вы увидите Забродина, - снова усмешка безликого. – И не только его. Вы увидите и других своих знакомых. Это будет маленькая видеоконференция. Сможете передать приветы, прямо как в «Поле чудес». Безликий нажал клавишу на лэптопе. Замерцала плазменная панель на стене напротив. Раздался мерзкий звук, похожий на телефонный гудок, на экране вспыхнул квадрат, и Мурзин с изумлением и яростью увидел бледное, напряженное лицо Хейдена. *** Казиньяно, май 2008 года - Вы должны понимать, мсье Хейден, что не вы диктуете условия, а мы, - лицо Вертье на экране лэптопа было бесстрастным, взгляд безжалостным. - Вы ведете себя как мелкий шантажист, - с ненавистью в глазах процедил Йен. - Оставьте эмоции, - спокойно заметил Вертье. – Думаю, вы, наконец, поняли, что мы не намерены шутить. Ваши воздушные прогулки близ Версаля и на Кубе должны было ясно показать вам это. К сожалению, вы оказались не слишком понятливы. Но идея вашего друга Нбеки пришлась как нельзя кстати, она помогла вам поумнеть. - Вертье, вы покойник, - сжав кулаки, произнес Хейден. - Не надо давать обещаний, которые вы не в силах исполнить, - слова Хейдена, казалось, не произвели на французского контрразведчика ни малейшего впечатления. – Думаю, вы осознаете возможности организации, которую я имею честь представлять. - А я не советую мне угрожать, - отрезал Хейден. - Вы не оставляете мне выбора, мсье, - пожал плечами Вертье. – Но я рассчитываю на ваше благоразумие. Итак, от вас требуется продать принадлежащий вам блокирующий пакет акций в проекте «Сокоде». Заметьте, вам предлагается его продать. - Да, по бросовой цене, - заметил Хейден. - Не преувеличивайте. Точнее, не преуменьшайте. Да, цена не самая лучшая, но довольно неплохая. Особенно, учитывая то, что в эти самые минуты вашему доброму знакомому Мурзину в московской тюрьме настойчиво рекомендуют даже не продать его часть акций, а просто отдать. - А, так я еще должен вас благодарить? – процедил Хейден. – Это называется: спасибо, что не убили, а только изнасиловали. - Зачем же так вульгарно, мсье! – поморщился Вертье. - Повторяю, речь идет лишь о выкупе у вас акций. Вы не потеряете ни цента: цена продажи превышает ту, по которой вы приобрели за акции. Пусть и незначительно. Но все-таки. - Не забывайте, что я еще вкладывал большие деньги в социальные проекты в Чамбе. Я… - Да, например, вы спонсировали государственный переворот, - язвительно заметил французский контрразведчик. – Который стал для нас весьма неприятной неожиданностью, и нам на ходу пришлось переверстывать многие планы. Но в бизнесе и политике всегда есть риски, вам это прекрасно известно. - Деньги для меня очень важны, но не только они, - произнес Хейден. – Куда важнее принципы. «Сокоде» для меня не только бизнес, это еще и продвижение принципов. Если хотите, принципов свободы. А я своим принципам я не изменяю. - Хейден, помимо ваших принципов есть проблемы политической ответственности. Вы разглагольствуете о свободе, но пока что вы принесли в Экваториальную Африку гражданскую войну. И все это из-за ваших принципов. А точнее, из-за того, что вы не смогли поделить любовника с русским бандитом. - Заткнитесь, Вертье! – вскинулся Йен. - Я лишь констатировал факт, - холодно произнес француз. –Хейден, вы ведете бизнес в глобальных масштабах, а значит не можете быть в стороне от политической ответственности. Вокруг «Сокоде» сошлись интересы влиятельных мировых сил. Нужно соблдать их баланс. А ваша деятельность нарушает этот баланс. И вы должны понимать, что вам в любом случае не позволят спокойно вести бизнес в «Сокоде». Там должны вести бизнес другие. Такова реальность, и вам следует ее принять, вы же прагматик. Йен молчал, глядя прямо в темный зрачок видеокамеры на экране лэптопа. - Я не намерен поддаваться на шантаж, - наконец, вымолвил он. - То есть вы готовы пожертвовать своим молодым любовником? – подняв бровь, поинтересовался Вертье. - Я. Не поддаюсь. На шантаж, - сквозь зубы повторил Йен. - Дело ваше, - пожал плечами Вертье. – Кстати, пришло время сеанса видеосвязи с Агазе. Вас еще интересует этот молодой человек? Хотите его увидеть? Или нет? Если нет, тогда не будем тратить время и распрощаемся. Йен сжал кулаки, чтобы сохранить внешнее самообладание. Он сидел в гостиной Казиньяно, казавшейся полной призраков – темных и зловещих. И Йен услышал голос, тихий и настойчивый. Никогда прежде он не слышал этого голоса, но откуда-то знал, что это голос души древней крепости: «Ты обязан его спасти» Йен и сам это знал. Но сейчас он ощутил, что жизнь Саши нечто гораздо большее, чем ему представлялось. Без сероглазого поэта, безвестного, незаметного, мир погрузится в серую мглу. Саша был необходим этому миру, от которого всегда старался скрыться. - Я готов, - произнес Йен. - Отлично, Хейден, - Вертье чуть заметно улыбнулся и нажал на клавишу. В верхней части экрана появились два квадрата. В одном квадрате Йен увидел бледное, напряженное лицо Мурзина. Йен с ненавистью посмотрел на врага. Ответом ему был такой же взгляд. А затем изображение появилось и во втором квадрате. У Йена перехватило дыхание. Мурзин, тоже увидевший это изображение, замер. На экране был Саша. Совершенно обнаженный, он был крепко привязан к деревянной перекладине в виде косого креста. Щеки были покрыты щетиной, темно-русые волосы прилипли к потному лбу. Рот был приоткрыт. Серые глаза отрешенно смотрели в пространство и были полны пугающего, холодного света. Казалось, они принадлежали не человеку, а пришельцу из неведомого мира, видящему нечто, что недоступно жителям Земли. Крепкое тело, увитое мышцами, было напряжено. К соседней перекладине был привязан другой парень. Йен и Мурзин узнали в этом парне Эма Нуцци. Эм был бледен, его взгляд не отрывался от Саши. А прямо перед Сашей стоял Нбека. На нем были только брюки, и был виден сильный торс, развитые грудные мышцы. Диктатор Чамбе, судя по всему, не пренебрегал физическими упражнениями. Нбека пялился в камеру и довольно скалился. Все это выглядело как дешевая постановка. Но, возможно, именно поэтому она вызывала страх у зрителей. *** Агазе, май 2008 года - Хейден, Мурзин, приветствую! – Нбека продолжал улыбаться. – Вы хотели увидеть своего красавчика? Вот он, любуйтесь! Жив, здоров. Я приказал его откармливать. Видите, он крепкий, сильный… А ну, поздоровайся со своими ебарями, - он схватил Сашу за волосы и заставил приподнять голову. Йен дернулся, инстинктивно пытаясь защитить возлюбленного. На лице Мурзина заходили желваки. Саша запрокинул голову, взгляд серых глаз устремился в камеру. Да, в этом взгляде было что-то нечеловеческое. Так холодно сверкают звезды в полночном небе. - Я поначалу не мог понять, что вы нашли в этом большом коте, - продолжал Нбека, по-прежнему держа Сашу за волосы и плотоядно оглядывая его. – Не такой уж он красавчик, чтобы сходить из-за него с ума. А ведь вы оба сошли с ума, это факт, - сказал он, обращаясь к Хейдену и Мурзину, смотревших с большого экрана на стене подвальной комнаты. – И теперь я вас понимаю, - Нбека снова перевел на Сашу взгляд - задумчивый и плотоядный одновременно. – Его хочется трахать. Жестко. Всаживать ему по самые яйца. Тот, конечно, не так хорош, - Нбека кивнул на привязанного к соседней перекладине Эма. – Смазливый, но обычный. А этот необычен, - он похлопал Сашу по щеке, тот отвернулся и брезгливо поморщился. – Что? Не нравится? Сейчас понравится. Ты ведь любишь пожестче, да? Да? – говоря это, Нбека давал Саше пощечины, а тот лишь стиснул зубы и уже не пытался увернуться. – Хороший… Очень хороший. Аппетитный… Мммм… - Тварь! – донесся из звуковой колонки голос Йена. - Что, Хейден, соскучился по своему коту? – обернувшись к экрану, ухмыльнулся Нбека. – Да, не везет тебе. Сначала Мурзин его сцапал, теперь я. Что ж, этот парень того стоит. Им хочется обладать. Очень хочется. Я вас обоих понимаю. Но им полакомлюсь я. Можете понаблюдать, вы же так хотели его увидеть. Нбека снова схватил Сашу за волосы и оттянул голову назад. Мускулистое тело парня напряглось, взгляд как будто остекленел, зубы были крепко сжаты. Нбека медленно провел рукой по щеке, затем по шее, спустился к ключицам. - Горячий… Теплый… Сильный… Такого хочется принести в жертву. Самому себе! – белки глаз Нбеки сверкали, словно в нем проснулась память предков, совершавших человеческие жертвоприношения. – Ты весь пылаешь. Ты, кажется, сейчас загоришься. Ммм… Хейден, Мурзин, да и Вертье, застыв, наблюдали за происходящим. В этом действительно было нечто, заставляющее забыть обо всем. Высокий чернокожий человек, стоящий перед привязанным к перекладине молодым мужчиной - крепким, увитым буграми мышц, которые, казалось, готовы были разорвать стянувшие их путы. На загорелом теле выступил пот, и оно блестело, становясь еще более притягательным. На лице не было страха, лишь отрешенность пришельца из другого мира. Нбека, положив ладони на мерно вздымавшуюся грудь молодого мужчины, пристально разглядывал его. Длинные ресницы были полуопущены, но даже сквозь них было заметно сверкание серых глаз. Это тело – сильное, горячее, сексуальное, и этот неотмирный взгляд – и создавали вместе странное впечатление. Хотелось овладеть этой великолепной плотью, чтобы проникнуть в тайну, которую она скрывала. Нбека обхватил Сашу за упругие ягодицы, прижавшись к его вздыбленному члену. Да, тело полыхало, в то время как глаза полны льда. - Ты хочешь, - прошептал Нбека. – Хочешь… Он хочет! – крикнул он, обернувшись к камере. – Смотрите, как у него стоит. Ваш любовник хочет меня. Меня! Вы ему даже не нужны! Он на вас и не смотрит! Хейден и Мурзин на экране не шелохнулись. Хотя и тому, и другому это видимое бесстрастие давалось с трудом. В обоих клокотали гнев, ревность и унижение. И тот и другой отчаянно хотели не смотреть на происходящие, но ни тот, ни другой не могли оторвать глаз от разворачивающегося перед ними зрелища. А Нбека схватил соски молодого мужчины и стал их скручивать. Саша застонал. - Нравится? Тебе нравится! – повторял Нбека, глаза которого уже горели ненасытным огнем похоти. Саша по-прежнему не смотрел на него. Да, его тело горело. Но это была лишь похоть. Та похоть, которую он так часто испытывал с клиентами. Чем извращеннее и грязнее были ласки, тем охотнее отзывалось на них развращенное тело. Но тем дальше и дальше уходила душа – за серые льды и туманы, где никто не мог до нее дотянуться. Это присутствие чуждого, непостижимого мира, скрывающегося под жаром похотливой плоти, неизменно ощущали все, кто когда-либо был вместе с Сашей. Именно это влекло мужчин к Саше. Его телом хотелось обладать, чтобы открыть скрывающееся в нем сокровище. И тело поддавалось, оно позволяло делать с собой все что угодно, открывая все новые и новые глубины наслаждения. Но тайное сокровище так и оставалось ненайденным. И это заставляло мужчин снова и снова желать сероглазого парня, пытаясь дорваться до его тайны. Нбека не стал исключением. Он чувствовал опьянение от той дрожи, которая пробегала по молодому, крепкому телу, когда он скручивал крупные, розовые соски, он едва не кончил, всего-навсего услышав стон, вырвавшийся из широкой груди, он, не выпуская соски из пальцев, впился зубами в сильную шею с пульсирующей голубой жилкой, словно желая перегрызть артерию и напиться кровью молодого мужчины, содрогающегося в его руках от откровенного, бесстыдного желания. Нбека заурчал и обхватил голову Саши, желая, чтобы тот смотрел ему в глаза. Но льдистый взгляд проходил сквозь него, словно Нбеки не существовало. Тогда Нбека обхватил Сашу за ребра и принялся его трясти. Но это не помогало. Нбека отступил, как будто решая, что делать с этим странным созданием, в котором непостижимым образом уживались беспредельная порочность и странная неотмирность… Тут взгляд его упал на Эма, который, затаив дыхание, следил за происходящим. В голубых глазах читались страх, ненависть и… ревность. Нбеке это понравилось. Он решил пойти в обход. - Это твоя шлюха, да? – он снова ударил Сашу по щеке и, грубо схватив за ухо, заставил повернуть голову к Эму. – Твоя шлюха? Ты его трахаешь? Или он тебя? Нет, ты… я чувствую, что ты! Другим ты даешь сам, а этого трахаешь! Сейчас ты увидишь, что я сделаю с твоей шлюхой! Если ты будешь так же нагло смотреть на меня! Ведь эта итальянская шлюха дорогА тебе? Отвечай! ДорогА? Нбека схватил со стола устрашающих размеров дилдак, помахал им перед носом Саши. - Сейчас я вставлю эту штуку в его задницу, - с ухмылкой пообещал он. – Посмотрим, как он будет верещать. Серые глаза все так же сверкали, и Нбеке показалось, что их обладатель его даже не слышит, блуждая в неведомых мирах. А смазливый итальянец, увидев дилдак, который, по логике Нбеки, должен был порвать его изнеженную попку, неожиданно презрительно усмехнулся. Нбека нахмурился. Размахнувшись, он ударил резиновым дилдо по щеке Эма. Тот вскрикнул, дернулся. Лицо Саши исказилось от ярости. - Вот так, - удовлетворенно протянул Нбека. - Это именно то, чего мне хотелось. А теперь любуйся! Он зашел за перекладину, к которой был подвешен Эм, и принялся медленно, с садистской улыбкой вводить дилдо в его отверстие. Эм заорал, задергался, но веревки держали его крепко. Нбека довольно улыбался, бросая быстрые взгляды на Сашу. Теперь Саша смотрел исподлобья, поджав губы. Если бы ненависть в его глазах обладала физической силой, то Нбека сейчас упал бы замертво, сгорел, разлетелся в клочья. Нбека довольно кивнул. Левой рукой обхватив Эма за живот, правой вводил в него дилдо. К изумлению Нбеки, Эм быстро перестал дергаться, дилдо входило в него «как по маслу». Нбека что-то пробормотал, видимо, проклятие. А Эм то стонал, то урчал, тело его содрогалось, а дилдак вошел в него до конца. Нбека увидел эрегированный член Эма и снова выругался, выхватил дилдак «из ножен» и дважды ударил Эма по щекам. - Развратная скотина! Да в твою задницу даже танк проедет! – завопил он. Несмотря на ситуацию, на лицах всех зрителей этой сцены появились улыбки. Даже у Саши вздрогнули уголки губ. А Эм, как будто оживший, воскликнул, дерзко глядя на Нбеку: - С твоим стручком в моей заднице делать нечего! После чего добавил какое-то цветистое ругательство на итальянском. А затем на грузинском. Нбека отбросил дилдак и принялся наносить Эму кулаком удары в лицо, живот, солнечное сплетение. Парень заорал от боли. - Что, член не работает? Только руки? – выкрикнул Саша. Нбека обернулся к нему с налитыми кровью глазами. - Пытаешься спасти своего дружка? – прорычал он. – Думаешь, я поведусь? - Не думаю. Импотент, - выдохнул Саша. Нбека, забыв про Эма, подскочил к нему, расстегнул ширинку и продемонстрировал огромный, полувозбужденный член. - Видел?? – тряся членом, вопросил он. – Ты видел?? - Видел и побольше, - пухлые губы искривились в усмешке, серые глаза были похожи на льдины. – И стоящие куда лучше. У тебя проблемы, Нбека? - Сейчас у тебя будут проблемы! - сверкнул зрачками тот. – Снять его! Привязать вот сюда! Двое охранников бросились к Саше и принялись стаскивать его с перекладины, а Нбека тем временем обернулся к Эму и, опять схватив дилдо, принялся избивать им парня. Эм дергался, но теперь лишь скрежетал зубами и шипел. Сашу между тем приковали наручниками к горизонтальной перекладине, напоминавшей тренажер для ног, лицом вниз. Нбека схватил со стола хлыст и нанес удар по крепким, круглым ягодицам. Мышцы молодого мужчины, прикованного к станку, напряглись, взбугрились, тело вздрогнуло, из груди вырвался сдавленный стон. Член Нбеки стал подниматься. Он принялся исступленно хлестать ягодицы, рыча и вращая глазами, а тело, прикованное наручниками к станку, содрогалось, напрягалось, и в этих движениях была завораживающая красота попавшего в путы молодого, сильного зверя. Йен, Мурзин и Эм, не отрывая глаз, следили, как огромный чернокожий мужчина истязает их любовника, а тот, скованный наручниками, лишенный возможности сопротивляться, все равно выглядит непокоренным. В напряжении мышц чувствовалась мощь, которую не в силах была одолеть свистящая плетка. - Хоррош, хоррош, - рычал Нбека, снова переходя на родное наречие. – Я сделаю тебя своим, сделаю! Будешь моим! Будешь, я сказал! Из груди Саши тоже вырывались стоны и рычания. Он повернул голову и его ледяной взгляд скрестился с пылающим взглядом распаленного Нбеки. Ничто не было кончено. Ничто даже не начиналось: это ясно осознал и Нбека и те, кто был свидетелями происходящего. - Сильный, - с восхищением проговорил Нбека. – Ты мне покоришься! Но ему стало казаться, что уже не он является хозяином положения, а этот прикованный к станку пленник. Что он, Нбека, обречен выполнять волю обладателя серых глаз со сверкающим льдом, пробить который было не под силу никому и ничему в этой вселенной, потому что они принадлежали другому миру, живущему по иным законам, и лишь избранные могли быть допущены в этот мир. Нбека в их число не входил. Он мог лишь подчиняться этому взгляду, он мог лишь страстно желать это крепкое, полное жизненных соков тело. И он сам не заметил, как ледяной взгляд скованного мужчины стал плотоядным. Серые глаза сузились, мужчина облизнулся, словно сам хотел попробовать Нбеку. По телу Нбеки пробежала дрожь… Но в этот момент раздался стук в дверь. Один из охранников открыл ее, с кем-то обменялся несколькими словами, а затем с озабоченным видом подошел к Нбеке. - Господин президент, ваш секретарь Нкомо докладывает: ситуация на трассе Агазе-Сокоде обострилась. Мятежники атакуют, трасса перерезана. Совет безопасности собрался, все ожидают вашего присутствия. - К дьяволу! – хрипло выдохнул Нбека. – Пусть действуют сами, без меня! Охранник нахмурился. Нбека всегда уделял самое пристальное внимание атакам мятежников. Ему докладывали о любых их передвижениях, в любое время дня и ночи. И уж тем более он всегда держал под контролем действия своих военачальников, опасаясь, что и его могут свергнуть так же, как он сам сверг Нгассу. А сейчас его превосходительство позабыл обо всем. Не думал ни о чем, кроме белого атлета, скованного по рукам и ногам. Впрочем, и сам охранник с трудом отрывал взгляд от этого парня. Уж больно хорош был. Такого хотелось оттрахать, пусть сам охранник и занимался сексом исключительно с женщинами. В общем, он вполне понимал президента: этот белый атлет снес крышу не ему одному. Может, он был колдуном? Охранник поежился. А Нбека тем временем встал перед Сашей, победно демонстрируя свой член. - Нравится? – тяжело дыша и улыбаясь, повторял Нбека. - Тебе нравится? Русая голова приподнялась, серые глаза, сверкнув, смотрели на Нбеку снизу вверх. И Нбеке показалось, что на него смотрит уже не тот красавец с глазами-озерами. Теперь это было другое существо, как будто распаленное похотью, от которого исходило лишь животное, низменное желание. И это желание дурманом обволакивало Нбеку. Сероглазый поэт исчез. Вместо него было похотливое существо – сексуальное, притягательное, но лишенное какой-либо возвышенности. Только страсть, только похоть. От этого захватывало дух, это пробуждало у зрителей самые низменные инстинкты. Наверное, нечто подобное испытывала в античные времена публика, следившая за боями гладиаторов на арене. - Хочешь? – зарычал Нбека, водя членом перед лицом мужчины, и вновь обрушивался на него удары плети. – Хочешь? Из груди мужчины раздалось рычание – жадное, животное… - Ты должен сказать мне «Да, сэр!» - потребовал Нбека и снова хлестнул мужчину. Тело вздрогнуло, мышцы напряглись, но мужчина лишь рычал. - Ты должен сказать: «Да, сэр!» - снова потребовал Нбека. И снова ответом было рычание – заползающее в подсознание, обволакивающее. Это рычание вкупе со зрелищем содрогающегося, переливающегося буграми мышц тела, снесло все тормоза у Нбеки. Он уже не мог сдерживаться, он уже не требовал от мужчины что-то сказать, он лишь хотел, страстно хотел, чтобы пленник, скованный по рукам и ногам, но казавшийся недоступным, принял его в себя. Нбека желал, чтобы его член оказался в рту у этого мужчины, как будто от этого зависела его собственная жизнь. Снова пронизывающий взгляд вверх – словно острый клинок, язык пробегает по пухлым губам, и темный, с синеватыми отливами член входит в горячий, жадный рот. Нбека издает воинственный крик, какой веками издавали его предки, устремляясь в гущу схватки. Он вбивается в горячий рот – глубже, глубже, по самое горло, прижимает к паху русоволосую голову, чувствует как содрогается это тело, краем глаза видит завороженный взгляд итальянского мальчишки, висящего на перекладине, видит, как на экране подались вперед и Хейден, и Мурзин и даже Вертье, видит в глазах Мурзина и Хейдена ярость… - Он взял у меня! Взял! Вы видите? Он взял у меня! У меня! У меня! В голове мелькает мысль, что этого мужчину хочется трахнуть, трахнуть по-настоящему, но он не в силах вытащить свой член из горячего, алчного рта, потому что это выше его сил, и он лишь ускоряет, ускоряет темп, долбясь в горло тому кто, подобно вампиру, высасывает из него жизненные соки, становясь все более притягательным, сильным, завораживающим. Наконец, Нбека кончает: бурно, мощно, с пронзительным воплем – и в этом вопле наслаждения как будто слышится не победа, а наоборот, отчаяние – отчаяние человека, у которого отобрали все. Крик Нбеки переходит в рычание. Он рычит, рычит, словно стремясь заглушить холодное опустошение, которое неизбежно придет вслед за наслаждением, он хочет продлить, продлить, еще продлить тягучий, сладкий морок. Но морок отступает, и Нбека видит перед собой сероглазого молодого человека – чужого, незнакомого, неприступного, укрытого непроницаемой пеленой тумана в глазах. Похотливое, бесстыдное, полное темной страсти существо исчезло как наваждение. Перед Нбекой лежал парень с исхлестанным, израненным телом. Если бы не кровавые ссадины на теле, то можно было бы поклясться: этого парня здесь и не было. Было наваждение, в плену которого находился Нбека и все остальные: Йен, Эм, Мурзин, Вертье, безликий, охранники в бежевой форме… В серых глазах стоял ледяной туман, а в этом тумане неясными искрами вспыхивали строки: Не сожалей, не сожалей о том, что было, На скалы прошлого со страхом не смотри – Приливом времени их тихо затопило, И снова к западу уходят корабли. И налетевший ветер полон темной тайны, И он зовет тебя из отгоревших лет В глубины века наступившего, к случайным Надеждам, встречам, коих нынче вовсе нет. И ты плывешь на корабле во мраке ночи, И, со спокойствием встречая новый век, О старом веке вспоминать уже не хочешь, А время молча ускоряет быстрый бег. И о грядущем не расспрашивай, не ведай! Корабль к западу манящему летит, Не оставляя на холодных волнах следа, И долгий путь сквозь океан тебе открыт…