Белые львы

ГЛАВА 59. ТЬМА И НЕБО Казиньяно, август 2008 года Было заметно, что Гор физически сдал. Он как будто еще больше высох, скрючился в кресле, голова стала заметно трястись. И только глаза были полны жизни. Это были не глаза человека, отчаянно цеплявшегося за жизнь, а глаза человека, готового поделиться жизнью с другими, потому что в нем самом этой жизни через край. Его встреча с Йеном была короткой и натянутой. Гор, как нарочно (а может быть, и нарочно), сидел под той самой старой пинией, которая вызывала у Йена суеверный страх. Он довольно сухо поздоровался со стариком, поблагодарил за то, что тот снова предоставил свою крепость в качестве места для переговоров, спросил о здоровье, на что получил ответ в стиле «не дождетесь», и удалился в отведенные ему комнаты. Йен действительно устал: и от утомительного перелета через Атлантику, и от присутствия Киллерса и отца Саши… ото всего! Ему надо было отдохнуть. Эрик тоже недолго говорил с Гором, но их беседа была куда более сердечной. Однако очень скоро Киллерс исчез: у него, как всегда, была куча таинственных срочных дел, иначе он не был бы Киллерсом, которого опасалась даже итальянская мафия. Кстати, именно с ее представителями Эрик и должен был встретиться, чтобы «утрясти проблемы», связанные со стрельбой в Лос-Анджелесе и общей ситуацией вокруг Хейдена. С Гором остался Михаил. Они встречались и раньше, когда Михаил сопровождал Старшего в его поездках в Казиньяно. Но прежде они почти не общались. Гор вовсе не избегал Михаила, но раб знал свое место. Да он особо и не умел общаться. Но в этот раз разговор завязался легко. Михаил говорил по-английски не слишком хорошо, и Гор, умевший изъясняться изысканно и витиевато, сразу упростил свою лексику, сбавил темп речи. Но сделал это незаметно, чтобы у гостя не создалось впечатление, будто с ним разговаривают как с неполноценным. Гору уже было известно, кто такой Михаил. Об этом ему рассказал и Саша, да и Старший упоминал об этом во время бесед по скайпу с стариком. - Не повезло твоему сыну, - с грустной улыбкой заявил Гор Михаилу. Тот недоуменно посмотрел на старика. - Не повезло, - повторил Гор. – Саша – больше, чем человек. Но он не супермен и не бог. Просто на его плечах тяжесть куда больше, чем на других. Я многое читал в последние месяцы о белых львах. Специально заказывал книги. Легенды, мифы… В это можно верить, можно не верить. Михаил, ты сам веришь? - Я поверил, - после паузы произнес Михаил. – Было у меня кое-что… Что-то вроде… - Не рассказывай, - улыбнулся Гор. – Не так важно, что у тебя было. Важно то, что ты понял. Поверил. Я вот тоже поверил. Она, - Гор с улыбкой указал на ветви пинии, под которой сидел, - она рассказала мне о многом. И о твоем сыне. Да и о тебе тоже. Михаил напряженно смотрел на Гора, затем взгляд его устремился на пинию. Гор молчал. Молчание длилось несколько минут. Ветер чуть колыхал ветви пинии. Стояла тишина - знойная тишина августа. - Ты тоже слышал? – с улыбкой спросил Гор. Михаил молчал. - Она говорит, что ничего в твоей жизни не было напрасным. Все годы, что ты не решался подойти к сыну, были не напрасными. Ты подошел к нему тогда, когда он стал нуждаться в тебе. - Это не я подошел… - Знаю, знаю, - кивнул Гор. – Неважно, как это было. Важно, что это случилось. Тогда, когда это было нужно. Ничто не было напрасным. И моя встреча с ним, а ведь я ждал ее едва ли не 90 лет… *** Москва - Палермо, август 2008 года Саша даже не подозревал, что его внезапный полет на Сицилию на фоне исчезновения Хейдена, след которого потерялся в Лос-Анджелесе, вызвал немалый переполох в высоких кабинетах сразу в трех столицах: Вашингтоне, Париже и Москве. Когда стало известно, что люди Мурзина заказали чартер Москва-Палермо и что в числе пассажиров будет Забродин, то началось экстренное обсуждение вопроса о том, стоит ли выпускать Забродина из страны. Потому что подозревали, что мальчишка, так быстро ставший правой рукой Мурзина, летит на Сицилию вовсе не поваляться на пляже. Что-то затевалось. Решение о запрете на выезд Забродина было почти принято, однако, когда Саша уже выехал в аэропорт, в подмосковный дом Мурзина неожиданно явился безликий. Его разговор с Мурзиным длился минут двадцать, еще десять минут безликий говорил с кем-то по сотовому телефону, после чего передал трубку Мурзину и тот тоже общался с кем-то минут десять. О чем именно шел разговор, неизвестно. Но решение о том, чтобы все-таки дать Забродину возможность вылететь в Палермо, было принято уже в тот момент, когда Саша томился на паспортном контроле. Наконец, самолет, потрепыхавшись в облаках, вырвался в залитое ослепительным солнечным сиянием пространство - прекрасное, но полное нечеловеческого холода. Сказать по правде, Саша сам не ожидал от себя такой прыти. Всё произошло слишком быстро. Наглая идея, за гранью идиотизма. Скорее всего, когда Йен ее услышит, то рассмеется Саше в лицо. И будет тысячу раз прав. Но Саша почему-то был уверен, что Йен не рассмеется. Не скажет «нет». Он либо согласится, либо… либо устроит нечто, что невозможно сейчас предсказать. Да лучше и не предсказывать. Всё равно, происходящее казалось Саше чем-то нереальным. Он так лихо попросил Эрика (а фактически распорядился) организовать срочный перелет Йена на Сицилию, как будто с пеленок отдавал подобные приказы. Саша видел слегка ошалевшее лицо Киллерса. Да он и сам ошалел от своей наглости. И все же он не удивился, когда Киллерс согласился. Точнее, не согласился, а подчинился. Старший, кстати, с сашиной авантюрой не то, что бы смирился, но тоже подчинился. Признав право Младшего действовать. Но Саша видел, что Старшего мучит мысль о том, что он опять встретится с Хейденом. И что никакие клятвы и обещания Саши не успокоят Старшего. Потому что в случае с Йеном Саша не раз эти обещания нарушал. Чтобы успокоить Старшего, Саша взял с собой неразлучную парочку: Олега и Владимира. Пусть приглядывают за ним, так Старшему будет спокойнее. А если учитывать, что там еще будут его отец да и Эрик, у которого был теперь зуб на Хейдена, то… Чем больше глаз, тем лучше. Хотя есть известная пословица про дитя у семи нянек. Впрочем, Владимир и Олег летели с Сашей не для того, чтобы не дать неразумному дитяти снова растаять как воск при виде Хейдена. Владимир командовал небольшой группой телохранителей, отвечавших за безопасность Саши. Кроме того, на Сицилию уже должна была прибыть группа людей Килллерса. Мало ли что… Олег же в последние месяцы занимался тем, что проводил экспресс-анализы еды и питья, которое готовили для Саши. Несмотря на то, что Олег косвенно был причастен к попытке отравления Саши, когда тот едва не погиб, Саша сам настоял на том, что раз уж его еду и питье проверяют, то пусть это делает Олег. Это был и знак доверия к проштрафившемуся рабу. И еще: Саша помнил известную мысль о том, что нет более верной жены, чем раскаявшаяся блудница. И сейчас Саша поймал взгляд Олега, который сидел в кресле у противоположного иллюминатора. Это был вопрошающий взгляд. Саша кивнул. Олег нерешительно поднялся, подошел, сел в кресло напротив Саши. Он явно хотел что-то спросить, но не решался. Саша спокойно смотрел перед собой невидящим взором. - Как ты думаешь, у тебя получится? Взгляд серых глаз тут же стал пронзительным, пугающим. - Что? – голос Младшего звучал холодно и резко. – Что получится? - Ну… вытащить Старшего из всего этого… сам понимаешь, - Олег съежился под взглядом Младшего. Но взгляд вдруг стал задумчивым и грустным. - Не знаю, Олег, - устало сказал Саша. – Правда, не знаю. - Ты можешь! –неожиданно произнес Олег. – Ты можешь, я знаю! - Что ты знаешь? - Ты можешь, - Олег убеждал то ли Сашу, то ли самого себя. – Можешь. - А если не смогу? – резко спросил Саша. – Что тогда? - Но ведь ты сможешь! - Олег… к чему этот разговор? Я сделаю, что смогу. И даже то, что не смогу. Но… - Старший подчинился тебе! – глядя Саше в глаза, произнес Олег. – А значит, ты сможешь. Иначе он никогда не подчинился бы. Саша смотрел на Олега со странной задумчивостью. - Я смогу, - с усмешкой сказал он. – Если меня не предадут снова. *** Подмосковье, август 2008 года После ухода безликого Мурзин некоторое время неподвижно сидел в кресле. Когда его на короткое время включили в «решение вопроса», он буквально ожил, почувствовал себя в своей стихии. Он был создан для того, чтобы действовать, решать, приказывать, управлять… А сейчас он остался в опустевшем доме. Нет, в доме оставалась прислуга, охрана. Но не было ни Олега, ни Михаила. А главное, не было Младшего. Эта пустота мучила Мурзина сильнее, чем заточение в камере. И ее нечем было заполнить. А еще мысль о том, что Младший улетел на встречу с Хейденом… Да, Старший понимал, что затея Младшего, глупая, безумная, может сработать, может многое решить… Но мысль о том, что Младший снова окажется рядом с Хейденом, была подобна раскаленной игле, вонзившейся в сердце Мурзина. Он ревновал. Да, отчаянно ревновал. До темноты в глазах. Кто бы ни таился в Младшем – поэт или лев, или кто или что угодно, Геннадий понимал, что не может жить без него. Без его серых глаз. Без его губ. Без его дыхания. Без его прикосновений. Без него. Геннадий знал, что ни разлука, ни неволя не в силах отнять у него Младшего. Но Хейден – вот в чем была опасность! Они с Хейденом увидели мальчишку, который позже стал Младшим, одновременно. И Геннадий тогда сделал глупость, из-за которой потом кусал локти: в качестве любезности предоставил необычного проститута своему врагу – тогда еще в бизнесе. А с той ночи они с Хейденом стали врагами не только в бизнесе. Они стали просто врагами, вступившими в тотальную войну. Эта война началась с поражения Геннадия. Да, он захватил крепость – тело Младшего, но спрятанное в ней сокровище – любовь – досталась его врагу. Однако Геннадий, как опытный военный разведчик, сразу понял, что в крепости спрятано кое-что еще. Он сам не знал что. Но инстинкт воина вел его по лабиринтам крепости в поисках разгадки. Иногда приходилось действовать грубо, безжалостно, взламывая запечатанные тайные ходы. Но в целом – следовало быть очень аккуратным. Любовь должна была вернуться в свой дом, в свою крепость. Поэтому дом нельзя было уничтожить. Нужно было лишь снести окружавшие его высокие, уродливые стены, возведенные из страха и темных желаний, и тогда взору открылся бы прекрасный дворец в краю прозрачных озер, где обитают белые львы. И Геннадий вел войну за этот край, поначалу его положение было безнадежным, но он сумел отвоевать сокровище – любовь Младшего. И до сих пор боялся, что часть сокровища всё же осталась в руках Хейдена. Геннадий, конечно, видел, чувствовал, понимал, что отношение Младшего к Хейдену изменилось. Очень изменилось. И виноват в этом был сам Хейден, который стал совершать одну подлость за другой. И который отказывался принять новую сущность Младшего – тайную и сильную. Геннадий же принял ее, хоть и с трудом. Потому что чувствовал: так должно быть. Его место – при Младшем. Именно при Младшем. Он должен быть его воином. Если угодно, так было предначертано свыше. И каким бы скептиком по части мистики и религии Геннадий ни был, он осознал: это надо принять. Принести в жертву свою гордыню. Свои амбиции. Свою жажду власти. Чтобы получить неизмеримо большее – любовь Младшего. Младший все-таки полюбил его. Полюбил… Но Хейден зловещей тенью омрачал пусть не безоблачное, но подлинное и глубокое счастье Геннадия. Геннадий откровенно боялся, что Младший снова даст слабину и упадет в объятия Хейдена. Именно для этого он отправил с Младшим Олега, Владимира, да еще с десяток телохранителей. Хотя ясно понимал, что Младшего не удержит даже легион чертей, если он… Если… Это «если» зависело только от Младшего. Геннадий уверял себя, что Младший не подведет, не сорвётся, как это бывало не раз. Но всё равно не находил себе места… Дом без Младшего был пуст. Пуст. Геннадий бродил по внутренним кругам, словно хищник в поисках добычи. Он готов был выть и рычать. Ему казалось, что если он сейчас встретит человека, то просто разорвет его на куски. Он сам себя стал бояться. А когда Младший позвонил ему и сообщил, что он уже в Казиньяно, то у Геннадия внутри всё взорвалось. - Хейден тоже там? – хрипло выдавил он. - Да, - голос Младшего был спокойным, и Геннадию казалось, что он видит прозрачые серые глаза-озера. – Не беспокойся. Я же обещал. - Ты знаешь. - Да. Знаю. И люблю тебя. Геннадий закрыл глаза. Младший редко говорил ему «Люблю тебя». Пожалуй, только в самые страстные мгновенья, когда они были вдвоем в постели… Но вот так, издалека, в телефонную трубку Младший говорил эти слова впервые. И, может быть, оттого они, сказанные спокойным, даже холодноватым тоном, показались Геннадию жарче всех признаний. Он поверил Младшему. Поверил! Но легче ему не стало. Он отправился в спортзал, где обычно проводил не меньше полутора часов четыре раза в неделю, и попытался выложиться, тягая железо и отрабатывая приемы на боксерской груше, раз его обычные спарринг-партнеры Михаил и Владимир сейчас сопровождали Младшего. Из зала он вышел физически вымотанным, но всё равно сердце было полно тревоги. Его рука постоянно тянулась к телефону, чтобы спросить Михаила, Владимира или Олега: как там? Что происходит? Где сейчас Младший? Что делает? Но он всякий раз себя удерживал. Не потому что боялся выставить себя глупым ревнивцем, дать повод для скрытых насмешек (хотя, если честно, боялся). Главное было в другом: он не хотел, чтобы другие считали, будто он не доверяет Младшему. Потому что это было бы оскорблением для Младшего. Незаслуженным. Несправедливым. Ведь он доверял Младшему. Просто… ревновал и боялся. Геннадий понял, что еще немного и сойдет с ума. Он не мог больше оставаться один в этих стенах! Рука потянулась к телефону внутренней связи. Геннадий нажал на клавишу вызова заместителя Владимира, оставшегося за старшего личной охраны. *** Казиньяно, август 2008 года Гор встретил Сашу, как и Йена, сидя под пинией. Старик не удержался от слез, протянул к Саше высохшие руки, а Саша склонился и обнял его. Он искренне рад был снова встретиться с Гором, которого, казалось, не видел целую вечность. - Я верил, что ты вернёшься, - пробормотал Гор. – И она верила. Старик не сказал, кто «она». Но Саша знал. Пиния. Душа старой крепости. - Ты другой, совсем другой, - продолжал Гор, разглядывая парня. – Ты… может, я и жил для того, чтобы тебя ко мне привели, и я тоже чуть-чуть помог тебе… Прости, у меня просто старческий маразм. - Нет, - тихо сказал Саша. – Я понимаю. Я знаю, о чем ты. Возможно. И Эм тоже… Он умолк и вздохнул. - Она говорит, что Эм живет, - тихо-тихо сказал Гор, указывая глазами на крону пинии. – Она мне постоянно об этом твердит. Я даже видел его. Он стал… почти таким же как ты. И он охраняет тебя. Одни тебя охраняют здесь, в этом мире, а Эм стоит на страже… я не знаю, где. Но он жив. Он тоже приходил ко мне. Это были не сны… это было… это было здесь, - растерянно выдохнул старик. – Вот прямо здесь, под пинией. Саша тоже поднял глаза на ветви пинии и улыбнулся – приветливо и благодарно. В ее ветвях зашептал ветер… Пиния была рада. И она подтверждала слова Гора об Эме. Лицо Саши вдруг посуровело. - Йен ведь уже приехал? – спросил он холодным, отстраненным тоном. - Да, мальчик мой, он здесь. Я тоже рад был его видеть, но… Он изменился, как и ты, - задумчиво сказал Гор. – Но мне кажется, эти перемены вас не сблизили. Наоборот. Саша молча кивнул. Да, старик был прав. - Знаешь, - продолжал Гор, – я решил не устраивать никаких торжественных обедов, ничего такого, хотя безумно рад тебя видеть. Да и Йена. Но я понимаю, что вы приехали для тяжелого разговора. Так что не нужно тратить время и силы на натянутые улыбки, пустопорожний трёп. Тем более мне: у меня и сил, и времени осталось совсем мало. Лучше подремать здесь, под моей пинией… - Гор, прекрати! - Нет-нет, мальчик, умирать я пока не собираюсь, даже не рассчитывай, - захихикал старик. – А когда умру, то, надеюсь, мое существование станет еще более интересным. Учти, я планирую являться тебе во снах и донимать своими советами. Готовься, я тебя предупредил. - Ты с этим не спеши, - хмыкнул Саша. - Я и не спешу. Умирать не спешу. А вот жить спешу. Ладно, мальчик, не трать время. Ступай. Йен сейчас в малой гостиной. *** Саша вошел в гостиную в сопровождении отца и Олега. Йен стоял у окна, нервно постукивая пальцами по подоконнику. Увидев Сашу, он вздрогнул, непроизвольное его движение свидетельствовало, что он готов броситься навстречу. Но Йен сдержался. Когда же он увидел Михаила и Олега, сразу отошедших к дивану в дальнем углу, то на его лице появилась злая усмешка. - Вижу, твой Старший боится оставить тебя наедине со мной. Или не только со мной? Тебя теперь всюду под конвоем водят. - И я рад тебя видеть, Йен, - холодно произнес Саша, не подавая Йену руки. - Правда? – Хейден насмешливо поднял красивые брови, но в серых глазах плавился свинец ярости и любви. – Действительно рад? - Рад тому, что могу поговорить с тобой, - холодно закончил Саша. Йену показалось, что ему влепили пощечину. Они стояли посреди гостиной и смотрели друг другу прямо в глаза. Йен уже видел это выражение в глазах Саши, словно лев поселился в краю серых озер. Йен чувствовал, что должен подчиниться этому льву, но всё в нем восставало против этого. С какой готовностью, с какой радостью он убил бы этого льва, чтобы вернуть себе того, прежнего, оторванного от жизни молодого поэта, который лишь по нелепому стечению обстоятельств и собственной глупости достался не Йену, а его заклятому врагу! - Что ж, поговорим, - сказал Йен, указывая на два кресла, стоявшие друг против друга. – Надеюсь, твои конвоиры доложат своему боссу, что я к тебе даже не прикоснулся. Саша проигнорировал этот выпад Йена, как и предыдущий. - Я приехал говорить о делах, и только о делах. - О делах твоего Старшего? – язвительно уточнил Йен. Саша вздохнул. Он предвидел, что именно так и будет. И знал, что Йен напрасно пытается его разозлить. То время прошло. - Речь об акциях «Сокоде». О том, как разрешить эту ситуацию. - В интересах твоего Старшего? – продолжал гнуть свое Йен. - И в его, и в твоих интересах. И еще в интересах тех, кто по вашей милости гибнет под пулями в джунглях из которых я едва выбрался. Йен опять хотел сказать какую-то колкость, но в глазах Саши сверкнуло нечто, что на мгновение лишило Йена дара речи. Или же ему просто показалось. Саша, продолжая смотреть Йену прямо в глаза, излагал свое предложение. Йен слушал, не веря своим ушам. Нет, он уже видел Сашу на «переговорах» в особняке Силецкого. Но сейчас он как будто не узнавал его. Этот молодой человек с холодным львиным взглядом спокойно, со знанием дела обрисовывал ситуацию, в которой оказался Йен. А ситуация была плачевной. Йен это знал и лишь упрямство, помноженное на отчаяние, заставляло его отворачиваться от реальности, которую обрисовывал Саша. В принципе, Саша не говорил Йену ничего нового. И в то же время картина получалась иной. Йен, привыкший мыслить своими схемами и шаблонами, да к тому же ослепленный жаждой мести, до сих пор не видел многих нюансов, на которых сейчас делал акцент Саша. Что касается Саши, то эта картина прилетела ему не откуда-то свыше. Она складывалась у него в голове давно. Разговоры со Старшим, да и с Йеном, изучение бизнеса Старшего, связанного с Чамбе, утомительные встречи с людьми из структур власти, которые, конечно, избегали делиться с сопляком важной информацией, но, тем не менее, вынуждены были что-то ему сообщать. Наконец, анализ информации из открытых источников. Ум Саши, прежде витавший в поэтических облаках, оказался на удивление восприимчив к анализу ситуации. Всё это и позволило ему создать общую картину, панораму невидимой битвы, которая велась вокруг титановых рудников. А также реальной, кровавой войны, которая велась в Чамбе и свидетелем которой он стал сам. - Йен, ты должен понять: эту битву ты проиграл, - с глубокой внутренней убежденностью говорил Саша. - Что для тебя важнее: этот титановый рудник или твой бизнес, твои планы и мечты? Именно они стоят на кону. Хочешь ты или нет, но пока акции «Сокоде» у тебя в руках, тебя не оставят в покое. Ты задел интересы слишком могущественных сил. В США, Франции, да и в России тоже. Каждая из этих сил по отдельности может тебя уничтожить. Ну, хорошо, русские не смогут. Но американцы и французы вполне. А русские им подыграют. Тебя загонят в угол, твой бизнес разрушат. И я тебя не запугиваю, ты сам это знаешь. Просто не хочешь признать. Ты как полководец, который подставляет под удар свою армию, удерживая жалкую высотку вместо того, чтобы идти в наступление. Еще раз, что для тебя важнее: твои амбиции в Чамбе или твои мечты о суборбитальной авиации, об аэромобилях? О прорывах в космосе? - Что для меня важнее? – завороженно повторил Йен. – Для меня важнее ты. Ты. С минуту они молчали, глядя друг на друга. - Я это знаю, - голос Саши зазвучал глухо. – Знаю. И, не буду скрывать, хочу этим воспользоваться. Потому что и ты знаешь: пока эта проклятая ситуация с Чамбе не разрешится, меня тоже не оставят в покое. Я сам по себе никто, но вдруг превратился в одну из… - Саша задумался, подбирая слова, - ключевых фигур, извини за банальность. Не по своей воле, ты тоже это знаешь. Но это факт. - Это правда, - угрюмо сказал Йен. – Черт, как же всё это получилось… Никто даже ничего понять толком не сумел. - Особенно я, - грустно усмехнулся Саша. – Но речь не об этом, - его голос снова зазвучал холодно и отстраненно. – Йен, я предлагаю тебе избавиться от этих акций. Они тянут на дно твой бизнес, твои проекты. Продай их. Просто продай. - Продай? – Йен насмешливо поднял бровь. – И кому же? Тому, на кого укажут люди из Вашингтона или из Парижа? - Нет, - спокойно ответил Саша. – Продай их мне. *** Подмосковье, август 2008 года Геннадий прекрасно понимал ярость своих телохранителей. И их правоту. Но он не мог иначе. Не мог оставаться в доме, не мог бродить по территории, обнесенной высокой оградой с видеокамерами и сигнализацией, не мог сесть в бронированный автомобиль… Всё это было замкнутым пространством, и он чувствовал себя львом, запертым в клетке. Никогда с ним не случалось ничего подобного. Он всегда умел держать себя в руках. Но сейчас, когда в это самое время Младший на Сицилии встречался с Хейденом, Геннадий словно ополоумел. Ему надо было идти, бежать в какую угодно сторону, словно он мог добежать до Сицилии, схватить Младшего, прижать к себе крепко-крепко и никому, никому, никогда не отдавать! Ему надо было куда-то идти, все равно куда! Старший охраны, оставшийся замещать Владимира, узнав, что босс собрался непонятно куда, попытался его отговорить. В охране не хватало людей, к тому же лучшие телохранители были отправлены на Сицилию – сопровождать Младшего. Предполагалось, что Старший будет оставаться в доме. Но буквально накануне вышло судебное постановление, в котором Мурзину сохранялась мера пресечения в виде домашнего ареста, однако разрешались ежедневные прогулки. Это послабление было одним из результатов муторных встреч Младшего с представителями высоких кабинетов власти. Так что Мурзин, выходя из дома, ничего не нарушал. - Геннадий Владимирович, я настоятельно прошу вас остаться дома, - говорил начальник охраны. – У нас мало людей, мы не сможем обеспечить вашу безопасность. - Это ваши проблемы, вы их и решайте! – зло бросил Мурзин. Впрочем, тут же он пожалел о сказанном: проблемы были, но виноват в них был уж точно не этот телохранитель. - Все будет в порядке. Этот выход не планировался, маршрут даже я не знаю, пойду куда глаза глядят, так что вряд ли по пути меня будет ждать киллер. Начальник охраны промолчал. Он обязан был подчиняться приказу босса. Но дело было не только в нехватке людей. Ранее среди сотрудников охраны выявили тех, кто сливал информацию вовне, от них избавились. Теперь все вроде было в порядке. Но именно «вроде». Утечки больше не фиксировались, но кое-какие косвенные данные, правда, очень косвенные, указывали на то, что, возможно, оставался еще невыявленный «крот». Это были лишь предположения, по сути домыслы, не было никаких серьезных данных, чтобы убедить босса не высовываться из дома. Тем более, телохранитель видел, что босс после отъезда Младшего пребывает явно не в себе. Поэтому сейчас Старший шел, почти бежал, по тропинке, пролегавшей через рощу в направлении Клязьминского водохранилища. Был жаркий августовский день. Вода впереди манила своей прохладой. Старшему хотелось броситься в воду и плыть, плыть, чтобы смыть с себя проклятую тревогу, очиститься от грязи, налипшей на сердце, забивавшей глаза, чтобы предстать перед Младшим очистившимся, изменившимся, как изменился сам Младший. Мурзин уже не понимал, где находится. Ему вдруг стало казаться, что он снова в Африке… Да, в Африке. Точно! Это же Африка. И вот перед ним белый лев. Стоит впереди на тропинке и смотрит на него. Мурзин знал, что ни в коем случае нельзя смотреть льву в глаза. Это для льва вызов, и он нападает. Но он не мог оторвать взгляда от глаз белого льва. Нет, это был не взгляд его Младшего… Другой. Слишком голубые глаза у льва. Слишком голубые, яркие… Где-то он видел похожие… Флоренция. Тот паренек, Нуцци, который потом погиб… Но он же в Африке… Или где? - Что? – выдохнул Мурзин, остановившись и глядя на льва. – Что?? Он знал «что». Дальше идти было нельзя. Там притаилась опасность. Лев предупреждал его. Но Мурзина манила вода со своей прохладой. Ему было жарко в Африке, ему было слишком жарко в жизни, он хотел отдохнуть, очиститься… И он шагнул вперед. Лев мягко прыгнул на него, сбивая с ног, Мурзин рухнул в кустарник возле тропинки. И в ту же секунду, там, где он только что стоял, просвистели две пули. Послышались новые выстрелы, Мурзин видел, как падает старший телохранитель, ринувшийся прикрыть босса. А дальше… дальше он ничего не помнил. *** Казиньяно, август 2008 года - Продать акции «Сокоде»? Тебе? – ошарашенно переспросил Йен. Затем его глаза сузились и приобрели хорошо знакомый Саше свинцовый блеск. - Тебе – это значит, Мурзину, ведь так? – Йен сверлил Сашу взглядом, но серые глаза-озера были холодны, а из их прозрачной глубины на Сашу смотрел белый лев. - Нет, не так, - прозвучало бесстрастное. – Геннадий передал мне бОльшую часть своих акций. Оставшиеся тоже передаст мне. Если сложить его пакет и твой, то в сумме получится около 48% акций. - И… что ты намерен с ними делать? – недоверчиво переспросил Йен. Это был какой-то сюрреализм: сероглазый мальчик, боявшийся всего на свете, вдруг вот так, запросто, вознамерился стать владельцем почти половины акций одного из мировых месторождений титана! Что за бред? А между тем «сероглазый мальчик» спокойно продолжал бредить. И Йен начинал понимать, что в этом бреду есть своя логика. Саша предлагал продать акции по бросовой цене. Но со счета в сингапурском банке на счета, которые Йен укажет, будет переведена подлинная сумма. Саша упомянул, что ему известно о багамских счетах Йена, и тот понял, что эту информацию он точно получил от Киллерса, больше было не от кого. Сами же акции поступят в международный трастовый фонд, к которому ни Йен, ни Мурзин не будут иметь отношения. Александр Забродин – будет иметь отношение. Формально – опосредованное. И уже этот фонд решит судьбу акций. Скорее всего, их получат американцы и французы, точнее, компании, на которые они укажут. Почему нет? - Странно, что ты с твоим альтруизмом не предложил раздать эти акции аборигенам из джунглей, - не удержался Йен от ядовитого замечания. - Аборигенам эти акции не нужны, - на Хейдена снова смотрел белый лев. – Их интересует совсем другое. То, что не интересует тебя. Йен хотел снова сказать нечто колкое, но Саша уже продолжал развивать свою мысль. Возможен и другой вариант. Если американцы, французы и московские чиновники не согласятся «обнулить» ситуацию и не отзовут претензии к Хейдену и Мурзину, то акции будут распылены между международными фондами развития. Таким образом, блокирующий пакет не достанется никому, и собрать его будет крайне затруднительно. В выигрыше тогда окажется лишь правительство Чамбе, обладающее контрольным пакетом. Но это лишь на первый взгляд будет выигрышем. Потому что часть акций попадет в фонды, занимающиеся программами гуманитарного развития территорий Чамбе. Именно гуманитарного, а не военного. А это по сути будет означать, что правительство в Агазе окончательно утратит контроль над рядом территорий своей и без того маленькой страны, которые просто перестанут нуждаться в опеке центральных властей. Новая война в этом случае возможна, хотя в Чамбе и без того идет война. Но она прекратится, учитывая, что ни Хейдену, ни Мурзину больше не будет иметь никакого смысла финансировать мятежников или еще кого-то в Чамбе. И начнется совсем другая история. Йен слушал Сашу с глубоким скепсисом. План казался реальным, но откровенно глупым. Этот мальчик вознамерился лично вести переговоры с волками из Вашингтона и Парижа? Но это был не мальчик. Йен понимал это, когда видел белого льва, смотрящего из прозрачных серых глаз. Он понимал, что за обладателем этих глаз стоит некая сила – не только мистическая, но и вполне реальная. Что здесь, в этом мире, есть немало людей, на которых он может опереться. И которые способны выполнить его план. Йен чувствовал, что и он тоже призван помочь воплотиться этому плану. Что этот план развяжет ему руки, вытащит из трясины, в которой он увяз, вернет его в небо, в мир сверхскоростных самолетов, космических кораблей, в мир, полный свободы и радости… - Я должен подумать, - пробормотал Йен. - Понимаю. Подумай, - сказал Саша и, улыбнувшись, вышел из гостиной. За ним последовали его спутники, все это время молча сидевшие в дальнем углу на диване. Йен остался один. Его раздирали сомнения. Саша снова поставил его перед выбором. Перед мучительным выбором. И Йен, прежде считавший, что легко принимает решения, быстро делает нужный выбор, на сей раз чувствовал себя кем-то вроде прежнего Саши, панически избегавшего от любых решений. Йен понимал, что согласится на план Саши. Как там говорил Гор? Чтобы завоевать чью-то любовь, надо пожертвовать даже самой любовью. Что ж… Получается, он останется без акций, а Саша достанется Мурзину? Всё существо Йена пронзила боль, его как будто наполнило облако тьмы, мучительной, выжигающей всё – и душу и сердце. Но над этим облаком Йен видел ясное небо. Небо, которое всегда его звало. Небо, с которого на него смотрел белый лев. Тьма не отпускала, а небо звало. И Йен понимал: надо сделать усилие. Вырваться из тьмы и устремиться в небо. Тогда все будет по-другому. Там он обретет свою мечту. И, возможно, свою любовь. Но в этот момент раздался телефонный звонок. На экране высветилось имя знакомого Йену российского абонента. *** Саша наслаждался вечерним морем – теплым, ласковым, приветливым. Наконец, он мог расслабиться. Просто раствориться в беспредельном морском пространстве, качаться на спокойных средиземноморских волнах, так непохожих на мощные волны открытой Атлантики, любоваться закатом и высокой скалой, на которой чернел силуэт древней крепости. Ему хотелось, чтобы всё плохое прошло. Просто прошло. Чтобы море смыло коросту страшных дней и ночей, а полыхающий закат спалил бы дотла всё зло, отравляющее мир. Саша лежал на спине, качаясь на волнах, глаза были устремлены в небо, губы беззвучно шептали: Посмотри: впереди - раскаленное золото моря под молчаньем небес и звенящею песней цикад, эти волны однажды из памяти прошлое смоют, и уйдет из груди беспощадный, клокочущий ад. Там - все будет иначе. За огненным алым закатом и за ночью ожившей не хлынет угрюмый рассвет. Будет - золото моря и туч грозовые агаты, сок лозы виноградной, а выше - безмолвие сфер. Будет. Обязательно будет. Но Саша вдруг почувствовал тревогу. Он посмотрел на берег у подножья скалы. Трое телохранителей, в том числе Владимир, стояли на небольшом песчаном пляже. Там же стоял его отец, не спускавший глаз с сына. А чуть дальше Саша заметил темный силуэт. Отсюда, из моря, он не мог разглядеть лица этого человека, но и не узнать его тоже не мог. Йен. От его силуэта веяло чем-то зловещим. Йен казался сгустком тьмы, которая вот-вот вырвется на волю и заполнит собой мир. Нет, Саша не боялся. Но ему было тревожно. И тут на берегу у самой воды он увидел белого льва. Саша узнал голубые глаза Эма. Эм звал его. Саша стал быстро выбираться из моря, глядя в глаза белого льва, который был виден, кажется, только ему. И в этих глазах он прочел, что со Старшим что-то случилось. Что-то очень плохое. Когда он вышел из воды, льва уже не было. Саша быстро подошел к отцу, который с кем-то разговаривал по телефону. Лицо отца было напряженным и мрачным. - Силецкий, - с ненавистью выплюнул он, протягивая телефон сыну. – Хочет с тобой говорить. Саша взял телефон. - Слушаю, - бесстрастно произнес он, хотя п сердцу метались вихри тревоги. - Твой ебарь Мурзин у меня. Не веришь, проверь, только побыстрее, - слышался из трубки знакомый до тошноты голос. – Если хочешь, чтобы он был жив, то немедленно возвращаешься в Россию. Приносишь акции, которые он тебе передал. А не возвратишься и не принесешь – твоему ебарю конец. И тебя я тоже везде найду, учти. *** Йен, стоя у подножья скалы, смотрел, как Саша, лежа на спине, качается на спокойных морских волнах. Давно, а скорее всего никогда, не видел Йен своего возлюбленного таким умиротворенным, спокойным. И таким далеким. И дело было не в том, что Йену не позволяли подойти ближе к воде телохранители Саши, зорко оберегавшие его. Дело было в другом. В другом. Йен видел, как Саша вдруг стал выбираться из воды – поспешно, но в то же время удивительно грациозно. В лучах заката он казался Йену фантастическим существом, прекрасным принцем из сказки и в то же время – грозным, опасным хищником, которого нельзя было не желать, которого нельзя было не любить. И которого нельзя было получить. Больше никогда. Йену показалось, что у воды как будто появился силуэт белого льва. Он закрыл глаза. Он не хотел видеть никаких львов. Здесь, внизу, львы, а наверху эта чертова пиния! Ничего этого не существует! Существует лишь тьма, в которую заточен Йен. Тьма, которой он уступил, услышав звонок Силецкого. Узнав, что его враг Мурзин в руках Силецкого, Йен почувствовал прилив сил. Ему показалось, что все может измениться. - Я его убью, но при одном условии: ты отдашь свои акции мне, - слышал Йен в трубке голос Силецкого. Силецкий убьет Мурзина. Врага не станет. Путь к Саше снова будет открыт. К черту тогда всё! Йен пойдет именно этим путём, самым коротким и верным. А Саша между тем выбрался на берег, подошел к своему отцу, с кем-то поговорил по телефону. Или просто выслушал. Йен догадывался, кто звонил. Он набрал в легкие воздух, словно собираясь с силами, и решительно направился к Саше. Телохранители преградили ему путь, но Саша сделал им знак пропустить Йена. Йен подходил все ближе. Он видел лицо любимого. Подавленного, но не сломленного и смотревшего на него, Йена, с затаенной надеждой. Нет, любимый. Всё будет по-моему. Йен, словно робот, произнёс: - Я принял решение. Я продаю свои акции Силецкому. И пусть Мурзин отправляется в ад. Я не позволю ему крутить тобой! Ты ничего не смыслишь! Ты… Взгляд Саши изменился. Он выпрямился, и Йен невольно залюбовался его красивым, сильным загорелым телом в обтягивающих плавках. Он испытал прилив желания и задохнулся, открыв рот… Но на него смотрел лев. Точнее не на него. Сквозь него. Йена Хейдена для льва больше не существовало. Берег давно опустел, уже стемнело, а Йен, все так и стоял, застыв в неподвижности. Он не хотел ни о чем думать. Ему была страшна любая мысль. Любая.