Падшие ангелы все еще могут любить

Let's raise a glass. Or two. To all the things I've lost on you. Давай поднимем бокал. Или два. За всё то, что я потерял из-за тебя.

В Раю всегда тепло. Как поздней весной или ранней осенью. Кому как больше нравится: жизнь, полная энергии, когда все просыпается, потягивается и смотрит на мир блестящими глазами; или тихое спокойное время, где еще нет места печали и меланхолии, но присутствует ленивая сонливость. В аду времена года другие. От лютой зимы до знойного лета. Смена частая, но каждый раз неожиданная. Стены то промерзают насквозь, то раскаляются добела. А узники, прикованные к ним, ощущают каждый градус. Их кожа то трескается от мороза, то идет пятнами от ожогов. В аду нет времени на передышку. Никаких пряников, только кнуты. Юнги не исключение, и Чимин своими визитами отвлекает. Он бы хотел облегчить страдания, но нельзя. Если Чимин перестанет выполнять свою работу, ее будет выполнять кто-то другой. Кто не будет так снисходителен. Юнги просто не понимает. В аду бытует легенда, что каждый грешник может отправиться в рай. Если выдержит все наказания, стерпит боль, научится смирению. Тогда душа снова обретет невинность, а серая металлическая дверь станет жемчужно-белой. Прольется небесный свет и оковы спадут. В эту легенду верят. Старшие демоны говорят, что это чистая правда. Что такое случается иногда. Раз в несколько десятков лет. Однако есть и вторая сторона медали. Боль здесь гипертрофированная — адская. Она подобна огню. Проникает глубоко и выжигает всю грязь. Испепеляет грехи. Но зачастую, вместе с ними она испепеляет душу. Остаются одни ошметки. Их отправляют на поддержание ада и его энергии. Чимин не позволит такому случиться, поэтому он снова прикладывает ладонь к сканеру и открывает дверь. — И снова здравствуйте. Юнги тоже Чимина мучает. Повторяет эту фразу каждый раз. Воспроизводит снова и снова, заманивает в бесконечный день сурка. Чимин щелкает замками кейса. — Любишь ножички, а? — Вышел месяц из тумана, Вынул ножик из кармана. Буду резать, буду бить — Всё равно тебе водить. Чимин этот повтор обходит стороной. Сюрикен входит в стену горизонтально, а Чимин наблюдает за красным пятном, расползающимся теперь на бедре. — Сука! Чимин смотрит, как приоткрывшиеся губы снова плотно сомкнулись. Сегодня Юнги не смог стерпеть молча, нечасто такое случается. Значит, слаб. Чимин поднимает взгляд выше. На небольшой нос, а потом топит Юнги в черноте своих глаз. Наблюдает за его дрожью и бледнеющей кожей. Температура снова падает. Пятно крови не успевает расползтись, так и застывает, как и кровь в жилах. — Как же я тебя ненавижу. У Юнги зуб на зуб не попадает. Но он умудряется выкарабкаться из темноты и отвернуться. А после плюется своими словами без устали. Столько злобы... Чимин прав, душа Юнги прогнила насквозь уже давно. Его не спасти. Его мучения не прекратить. Чимин делает взмах рукой, кейс немного отъезжает по столику с тихим скрежетом. Юнги ударяется затылком о стену. — Когда ты прекратишь это, черт тебя дери?! Одна десятая мгновения. Именно столько Чимину требуются, чтобы подобраться к Юнги. Встать лицом к лицу, позволить ощутить свое дыхание. Юнги замирает в паутине мушкой, в которую уже успели впрыснуть яд. — Думаешь, если прекращу, что-то изменится? Юнги молчит. Его губы приоткрыты, из них вырываются хрипы. Ему страшно — Чимин чувствует это и видит: капельки пота на висках, примерзающие тут же; расширенные зрачки; неподвижность, присущую обычно Чимину. — Придумал что-то поизощреннее? Юнги спрашивает неуверенно. Будто на пробу. Привычный к монологу. — Хочешь поменяться местами? Чимин игнорирует. Вместо этого касается наручей. Они открываются беззвучно, Юнги падает на пол, прямо под ноги. Тычется Чимину в колени, как слепой котенок, пока не накапливает достаточно сил, чтобы встать. Но на этом все заканчивается. Юнги действительно беспомощен. В этой камере у него нет прав, нет сил, нет голоса. Нет ничего. Он может только плеваться словами, а дальше... Чимин, не меняясь в лице, снимает пиджак, отходит к столу и кладет на него. Затем возвращается назад и встает к стене. Лопатки пронизывает холод, но следом обжигает огнем. Чимин морщится. Это действительно больно. За другими дверями зачастую раздаются крики. Юнги не кричал ни разу. Настолько сильный или настолько гордый? Чимин заключает собственные запястья в железные кольца и молча кивает Юнги за спину. — Приступай. У Юнги, в отличие от Чимина, предубеждений не возникает. Вспышка боли концентрируется под левыми ребрами, сужается до точки, а потом, подобно взрыву, поглощает все тело. Перед глазами темнеет. Чимин припадает на одно колено и сплевывает черную кровь. Юнги бы не выдержал. — Что здесь происходит? Голос низкий и строгий. Пока Чимин пытается сморгнуть мглу, наручи раскрываются, а тишину снова разрезает голос: — Ты. На место. Юнги исполняет беспрекословно. Чимин делает шаг в сторону. Он наконец снова видит, но не рад этому. Он не знает, что будет из-за его выходки. Он не думал, что за ними следят. — Ангелочки... Мазохизм у вас в крови. На выход. Чимин выполняет так же расторопно. Защелкивает кейс. Накидывает пиджак, застегивает пуговицы и морщится — рубашка мокрая от крови. Он сделал глупость. Главное, чтобы Юнги не пришлось отвечать еще и за это.