Inside Beast

Кабинет выглядит… странно. С одной стороны, вроде как, ничего необычного: светлый письменный стол, недорогой монитор от такого же дешёвого компьютера, кипа неаккуратно сложенных бумаг с выбивающимися между делом цветными закладками-стикерами и фиолетовый диван у стены. За столом — высокий дрыщавый мужчина лет сорока, что всем своим видом от клетчатой рубашки до взлохмаченных каштановых волос, практически стоящих дыбом, совершенно не подходит под описание «психиатр». На стене, между репродукцией Врубеля «Демон сидящий», стандартного набора сертификатов о повышении квалификации, благодарственных писем и основного диплома, распечатанный на листе А4 стишок, вызывающий даже больше вопросов, чем не подходящая ни по стилистике интерьера, ни по общей атмосфере картина. «Счастья нет, любовь всё время по боку. Лишь тоска, тревога и печаль… Дайте мне талон к долбоебологу. Нет врача такого? Очень жаль.» Но несмотря на это, всё ещё самое удивительное в кабинете — Арсений. — Ну чё? — после длительного молчания наконец вопрошает мужчина за столом, не без интереса осматривая каждое рваное, нервное движение нового пациента. — Чё? — в тон ему же отзывается Арсений, не догоняя, в каком очередном уродском сне находится и как вообще решился на всё это. — Чё-чё. Хули мы молчим? — А чё сказать-то? Арсений, явно ожидавший несколько иной приём, какой-то более стандартный и в оттенках привычной врачебной любезности, без стеснения ловит ахуй. Хотя не то чтобы Попов вообще имеет представление о врачах, ограничиваясь опытом общения лишь с педиатрами в школьные годы и венерологом примерно в то же время после отнюдь не самого удачного знакомства с удивительным миром незащищенного секса. Павел в свою очередь так же не скрывает удивления, но в какой-то момент всё же молча наклоняется под стол, к своему портфелю, и, наспех вытащив из него подарочный конвертик с розовыми бабочками и приторным «Поздравляю доченька», выкладывает перед Поповым: — Давай товар и уё. — Чё блять? — Ты ж от Матвиенко, ты сам сказал, — опасливо хмурится Павел. Арсений зеркалит на своём ебле глубокую морщину меж сведённых бровей: — Ну от него. — И вы с Матвиенко в одной упряжке? — Ну в одной. — Значит… — врач постукивает длинным пальцем по конверту и многозначительно дёргает бровями. И до Попова наконец доходит: — Бля, а ж нихуя не за этим. — В смысле? А зачем тогда? — Ну ты ж врач? — вопрошает Арсений, начиная сомневаться в том, кто из присутствующих в кабинете больше нуждается в помощи. — Башни типа лечишь? Мужчина в белом халате напрягается пуще прежнего: — Допустим. — Вот и вылечи мою. Воля коротко выдыхает, на секунду всё же задумываясь, пока до Арсения наконец доходит смысл строк старой песенки «здесь каждому нужен психолог, и психологу нужен психолог». Но врач снова его удивляет — резко расплывается в улыбке и откидывается на стуле, мгновенно расслабляясь: — Бля, а я-то уже зассал, чего это Серый меня прям на работе решил уважить. Попов молчит, заметно нервничая. Сидит как на иголках и на секунду думает, что лучше бы, конечно, на игле, но быстро отметает эту мысль, чувствует, как начинает першить в горле от желания немедленно закурить. — Так, давай тогда с самого начала, — мужчина, придерживая полы незастегнутого халата, поднимается со стула и, слегка перегнувшись через стол, тянет Попову руку. — Я Павел Алексеевич Воля, можно просто Паша, чтобы было проще всем. — Арсений, — жмёт чернильными пальцами жилистую ладонь, спеша так же добавить: — Просто Арс. Паша, удовлетворённый повернувшимся в его пользу странным знакомством, плюхается назад в кресло и с характерным звуком тапает по клавиатуре, выводя компьютер из спящего режима. — Отлично. Так и чё, Арсюх, думаешь, что у тебя фляжка свистеть начала? — Не ебу, мне отсюда свист не слышно. — Ну зачем-то же ты пришёл. — И начинаю думать, что зря, — недоверчиво тянет Попов, пытаясь разгадать загадку удивительно странного доктора. Но тому, очевидно, насрать: — Да не суетись. Расскажи просто о себе. — О себе? — Попов замирает, принимаясь старательно собирать по черепушке важные факты своей биографии. Мама, папа, школа, дом, первый привод, второй, третий… Он думает слишком долго, чтобы выдать самое очевидное: — Мне тридцать три, я незаконно выращиваю траву, впутываю своих парней в дикие истории и ещё запал на лучшего друга. Я пришёл, чтобы ты вытащил из меня эту дичь, потому что я не контролирую себя в вопросах с ним же связанных и просто его теряю. — Какая конкретно дичь, по-твоему, мешает тебе жить? Твоё влечение к этому другу?  — Да, — «бинго» добавляет подсознание. — Думал, что это просто желание потрахаться, но проблема в том, что и трахаться-то я не хочу. — Не стоит? — врач предполагает самое очевидное, не отводя заинтересованного взгляда. Арс в ответ только недовольно морщится: — Блять, да не в том дело. Стоять-то стоит, но я не чувствую, что хочу секса. — А дрочишь? — Только перед сном, чтобы расслабиться и уснуть. — И чё, помогает?  — Не всегда, — Арсений почти не успевает за потоком вопросов, но искренне старается не пиздеть. — Я очень хуёво сплю. — А когда в последний раз был секс? Который не с рукой, — зачем-то уточняет Паша, и Арсений силится не вешать на нового знакомого ярлык «долбоёб» слишком поспешно. — Хуй знает, может, месяц-два назад. — Парень, девушка? — Девушка. — Задумывается. — Наверное. А Паша улыбается, как кот, выпытывая каждую мелочь, для него происходящее словно просто встреча со старым приятелем: — Наверное? — Снял её в клубе, трахал под дурью. — А часто принимаешь? — Я в основном только в травке валяюсь, — снова начистоту. И почему-то реально не страшно, если Паша сдаст его властям за распространение и хранение, но не потому что доверяет, потому что похуй. — Очень редко тянет на что-то поострее. Только чтобы что-нибудь почувствовать. — Что конкретно ты хочешь почувствовать? — Всё? Я не то чтобы очень счастлив. Паша не отрывает взгляда от мужчины напротив. Улыбка соскальзывает с его тонких губ, и он подаётся вперёд, укладывая локти на стол, ковыряя самое больное: — А что вообще, по-твоему, счастье? — Для меня? — Кивок. — Знать, что ты нужен. — А ты думаешь, что не нужен? — логично предполагает врач, и Арс снова кивает. — Я уверен. У каждого важного для меня человека есть кто-то важнее меня. Я же только порчу всё. Я своими идеями им уже столько говна в руки навалил. — Почему ты так считаешь? — Можно закурить? Арсений спрашивает наудачу — уже не может спокойно слышать свой же голос, ему срочно нужно подышать чем-то, кроме смердящей правды. Он не уверен, что подобное прокатит, но Воля явно стоит своих денег — ухмыляется и открывает нижний ящик стола, в секунду доставая из него резную чашечку-пепельницу с акриловыми черепашками на ней. — Это для благовоний, — поясняет Паша, перехватывая удивлённый взгляд голубых глаз. Арс, тихо обронив: «Да поебать», — благодарно кивает, выкидывая на стол серую зажигалку и пачку «Парламента». Он закуривает, глубоко затягивается и выдыхает вверх, прямиком в датчик, даже не удивляясь тому, что он не срабатывает. Откидывается на своём деревянном стуле и, закусив сигарету, опускает пальцы на пачку сигарет. Не отрывая от стола, поворачивает её, раскрытую, врачу и, дождавшись, когда тот повторит весь ритуал, продолжает свой рассказ: — Потому что вижу, но не контролирую свою потребность в адреналине. А они потакают мне только потому, что это приносит деньги. — Если они делают это по своей воле, значит, твоей вины нет. Они знают, на что идут, тем более осознавая последствия. — Да, осознают последствия и потому уходят, — хрипит Арсений, опуская взгляд на тлеющий табак в руке. И Воля догадывается: — Твой друг? — Антон, — тихо ухмыляется, ощущая, как одно имя тяжким грузом снова давит к полу. — Он с девушкой переезжает в Москву, чтобы завести там семью. Он молодец, у него точно всё получится. Я думал, что я ему как старший брат, что он нуждается во мне, и хуй бы с его Ирой, но я могу защитить, могу… да что угодно для него могу сделать. Но я был слеп и теперь понимаю, что Антон тоже просто потакал моим заёбам. Я дал ему работу, а он дал мне иллюзию дружбы. — А когда он уезжает? — Через пару месяцев. Воля курит медленно, изучает, хотя Арс перед ним уже с первых слов раскрывает страницы своей книги. Но ему хочется видеть Попова со всех его стёсанных граней. — Что думаешь с этим делать? — Думал поссорить его с девушкой, думал поехать следом, думал организовать ему новую жизнь в нашем же городе, но в итоге решил, что это нездоровое всё. — Он смотрит прямиком на психиатра и стучит указательным пальцем по виску. — Слышал, что психологи лечат от гомосексуализма, и решил излечиться. У Паши на лоб взлетают брови, и он не знает, смеяться ему или дать Попову справку, поставив предварительно на ней пару записей о мозаичной шизофрении: — Эт где ты такое слышал? — По телеку. — Ты дебил? — А чё? Попов искренне не догоняет, почему на него смотрят как на дауна, однако Воля не унимается: — Как ты себе это представляешь? Если бы от любви умели лечить, знаешь, сколько бы проблем разом это решило? — То есть ты мне не поможешь? — морщится Арс, снова делая сильный затяг. Надежда серебристым смогом утекает сквозь подрагивающие пальцы, вдруг цепляясь за заветное: «Помогу», — и снова теряется на уточняющем: «Но помогу не с этим». — А ты помоги с этим, — по-детски канючит Арсений, разве что губу от обиды не выпячивая, что лишь сильнее забавляет психолога. — Как? — Ну ты же тут спец, — машет на дипломы с отличием на стене, — загипнотизируй меня, что ли. И Паша неожиданно пожимает плечами: — Ладно. Врач вдавливает бычок в ярко-зелёный панцирь мультяшной черепашки и слитным движением снимает со своей шеи серебряную цепочку с обычным крестиком, тут же принимаясь мотать им из стороны в сторону перед лицом Попова, произнося: — Следи за Иисусом и слушай мой голос. Арсений, прихуев, послушно сосредотачивается на распятии и только готовится впасть в какой-нибудь киношный транс, как слышит: — Гомосексуализм — это плохо. Долбить Антона в очко нельзя. Если дядя с дядей нежен, СПИД у дяди неизбежен. — Ты охуел? — рычит Арсений, хватая цепочку и резко выдёргивая её из рук Паши, кажется ожидавшего подобной реакции. — Нет, я просто демонстрирую тебе, какой это абсурд. — Так а что мне вообще тогда, по-твоему, делать? — не унимается Арс, кидая украшение на стол перед врачом. — Пулю в висок пустить? Паша же нарочито спокойно подцепляет пальцами цепочку и возвращает её на место. Он облизывает губы, выжидает, когда Арсений выдохнет и усядется ровнее, снова принимаясь копать: — А хотел бы? — Очень, — выплёвывает мужчина. — Особенно сейчас. — А если серьёзно. — А я серьёзно, — скалится Арс, туша бычок о пепельницу и подхватывая следующую сигарету, не позволяя слюне смыть с языка вкус горького табака. — Последняя моя надежда стать нормальным пошла по пизде. Антон уедет, а я не смогу без него. И результат будет один. Паша теряет своё радушие, вмиг становясь серьёзным: — Я помогу тебе. Помогу пережить это. — Как? — Начнём с антидепрессантов и нашего регулярного общения. Но Арсений отмахивается, разве что не воя в оскале: — Зачем?! — У тебя очевидная симптоматика депрессии, Арсений, но чтобы это подтвердить, нужно пообщаться ещё, — выстреливает то, чего Попов совершенно не ожидал услышать, переступив порог этого кабинета. — И я говорю о той самой депрессии, которая действительно для многих заканчивается петлёй. Ты жуёшь себя, причём так самозабвенно, что я за полчаса общения, толком не поняв историю, хочу упасть в бассейн с котятами, чтобы они меня всего поглотили своей пушистостью и не дали мне грустить. — Ой, да какая депрессия, — морщит нос Арсений, начиная сомневаться, не распечатал ли Паша свои дипломы тупо с интернета вместе с тем стишком, — это просто жалость к себе. — Ты не спишь, — Паша загибает палец на правой руке, выставленной перед вздёрнутым носом пациента. — Я вижу это по теням под глазами. У тебя пониженное либидо, хотя ты наверняка пользуешься спросом у женщин и даже, наверное, у мужчин. — Второй палец. — Ты на протяжении разговора постоянно тёр пальцами грудь, значит, чувствуешь фантомные боли в теле. — Третий. — У тебя безнадёга на роже ярче татуировок набита, а про суицидальный настрой я вообще молчу. — Четвёртый палец туда же. Врач многозначительно дергает последним, мизинцем, и продолжает: — Давай я ещё сделаю предположение, что ешь ты перепадами то через силу, то остановиться не можешь, и плюсом к этому у тебя периодически рвёт днище, потому что жкт тоже по пизде плывёт, и попаду в яблочко. — Я… — Гомосексуализм, Арсений, это не болезнь, а депрессия — очень даже. И на фоне психотропных, на фоне наркоты, ты только усугубляешь себе всё. Так что либо мы с тобой спасаем твою жизнь вместе и возвращаем Антона, либо... — психиатр кивает куда-то за спину Арса. — То есть? И пока Попов медленно проворачивает голову в сторону, указанную врачом, Воля комментирует: — Спонсор нашего общения — центр помощи суицидникам. Центр помощи суицидникам — пройдите в свободное окно. Но шутку оценить некому — у Арсения набатом бьёт в голове одна строчка, выхваченная из всего потока слов: — Ты можешь помочь мне вернуть Антона? — Могу, — серьёзно кивает мужчина, — если расскажешь подробно, что у вас произошло, и согласишься на терапию. — Я не брошу курить, бухать и что там вы, врачи, обычно ещё требуете. — Пока что я этого и не требую, — поджимает губы мужчина, принимаясь копаться в бумагах на столе. — Для начала мы убедимся в моей правоте насчёт диагноза, и для этого ты сдашь пару анализов. — С каких пор депрессию ставят по анализам крови? — Есть ряд патологий, которые могут давать симптомы, схожие с депрессивными: апатия, утомляемость, повышение тревожности, сниженное настроение, плаксивость, раздражительность. Двадцать процентов депрессий — это недиагностированный тиреоидит, плюс преддиабетическое состояние тоже может путать карты. Короче, нам надо сразу это всё отмести, прежде чем я полезу к тебе с таблетками. — Ладно, — закатывает глаза Попов, бегло проходясь по бумажке с кривым почерком, в котором разбирает только одну из шести строк, и то в ней только цифру «12». — А теперь давай по порядку с самого начала. Расскажи о своей семье.

⎃ ⎃ ⎃

— Я тут пособирал инфы с наших продаж в клубе и заметил, что очень хорошо зашла твоя тестовая партия ганджи на спирте, — без лишних любезностей начинает Поз с порога, разве что успев обменяться с Антоном рукопожатиями. Шастун, заёбанный после работы в магазине, упорно пытается не подохнуть прямо в коридоре, стараясь сфокусироваться на друге красными от конспектов по маркетингу глазами, и это у него даже получается: — Химка? — Ага, — кивает Дима и, не дожидаясь особого приглашения, просачивается в квартиру друга, принимаясь стаскивать с себя верхнюю одежду. — Её всю разобрали, надо будет ещё сделать. Я, собственно, за рецептом и зашёл . Антон машет в сторону кухни, закрывает дверь и уже бодрее шагает в указанном направлении следом за другом. Пока Позов устраивается на стуле, выкладывая на стол специальный блокнот для записей по гашишу, парень принимается рыться в подвесном шкафчике над плитой. — Нужен изопропиловый спирт. Причём много, — комментирует Шастун, звеня склянками с вареньем и какими-то закрутками. — У меня оставалось почуть, но там совсем смех. На пару граммов и то не хватит. Или хватит… — Да это не проблема, его легко достать в любом строительном, — отмахивается Дима, выводя на чистой странице важное напоминание о покупке. — Но твои остатки я б тоже забрал. Сравнить потом концентрацию. — Да без бэ, — отзывается Тоха, вытаскивая наконец литровую полупустую банку с мутной жижей, с этикеткой какой-то «Помидорки» и, довольный находкой, протягивает её же Диме: — Вот. Поз благодарно кивает, пряча спирт в рюкзак, и следом двигает к Антону блокнот в ожидании самого рецепта. Шастун же не спешит садиться, поправляя съехавшие на жопу растянутые синие треники, и молча выставляет перед другом пыльную стеклянную пепельницу с подоконника. Тот усаживается поудобнее и, на минуту задумавшись о том, что бы лучше покурить, выкладывает на стол из кармана джинсов свои сигареты. — А чё, Ирка где? — В душе, — кивает Антон взъерошенной башкой в сторону коридора. — Не хочешь по пивку? Пока я рецепт пишу. — Можно. Дима даже не спрашивает, с каких пор Антон может спокойно бухать и курить с друзьями, не ставя в известность свою, обычно не жалующую его компанию, девушку, и молча принимает из его рук «Балтику». — Как успехи на ку… — Ты не знаешь, что с Арсом происходит? — резко, даже не дослушав вопроса, выдаёт Антон, хмуро глядя прямо в глаза другу. Дима лишь тихо хмыкает про себя от такой предсказуемой темы, тут же отвечая на свой собственный вопрос о том, почему же Ира не против. Не знает Ира, вот и не против. Но головомойка от любимой не важнее заёба о всё ещё лучшем друге. И потому Позов склоняет голову к плечу, спокойно отвечая: — Знаю. И ты тоже знаешь. — Я не думал, что он так отреагирует, — непонятно перед кем оправдывается Шастун. Ему тошно от всего и сразу, а собственные слова, брошенные в последней ссоре, так вообще уже неделю мешают функционировать. Он хочет всё исправить, но не может — гордость не позволяет сделать первый шаг. — Почему ты вообще не сказал ему сразу? — Не знаю, — парень ещё сильнее ерошит пшеничные лохмы на голове. — Я не думал, что у меня что-то получится, и поэтому… блять, — почти воет в опустившуюся с волос на лицо ладонь. — Ладно, я зассал. И я ожидал, что он разозлится, но чтобы так… Дима смотрит с пытливым прищуром, имея наконец возможность узнать, что конкретно произошло в те последние встречи, когда Антон сломя голову вылетал из разговора с Поповым, требуя немедленно уехать и оставить нахуй Арса одного. — Как «так»? — Начал говорить, что Ирка мне мозги промыла, — обиженно фыркает Антон, прикладываясь губами к жестянке и звучно отхлёбывая поднявшуюся пену. Но Дима не теряется, теперь уже понимая всю картину происходящего, и потому, не кривя душой, поясняет: — Ты дорог ему, и он не может принять мысль, что ты сам решил его оставить, вот и обвиняет всех вокруг. — Но ведь он мне тоже дорог, — возмущается Антон. — Он мне роднее брата! Но Ира моя девушка, и я не мог позволить ему пиздеть о ней что попало. У меня впервые серьёзные, нормальные отношения, а он даже порадоваться за меня не может! — Въебал ему? — Он вынудил меня, Поз! Дима усмехается. Серьёзно, эти двое хуже детей. — Вам надо поговорить — это всё, что я тебе скажу, — логично отзывается Позов, поправляя очки. — Объясни ему нормально всё и, главное, пообещай не забывать, даже если больше не приедешь и не позвонишь. — Но я ведь и не забуду, — морщится Антон. — Ты Арсу это говори, а не мне. Я, конечно, тоже буду очень скучать, но я-то хотя бы переживу. Дима затихает, надеясь, что не сболтнул лишнего. На его удачу Шастун совершенно не догоняет намёк, снова принимаясь выговаривать наболевшее: — Я просто действительно не ожидал, что он взбесится. Он вообще в последнее время как будто не Арс. Более ебанутый, чем обычно. — Да он всегда ебанутый. — Нет, нихуя, — мотает головой Антон, кажется вовсе забывая, что Дима не за его пиздостраданиями заскочил, и продолжает посвящать друга в тайны третьей планеты. — Когда я с ним жил, он был спокойнее. А у Поза от шока чуть пиво носом не идёт: — В смысле ты с ним жил? Это когда? — А, бля, ты же не знаешь. Дима замирает в ожидании и, наскоро прикинув последние данные от Матвиенко, ожидает, честно говоря, уже чего угодно. Но Антон на замешательство друга опять же не реагирует. — В общем, помнишь, когда мы только начали, я постоянно срался с родоками? Отец меня ещё пиздил за то, что я «ебаный нарик»? — Дима еле заметно кивает, пока Антон продолжает: — Как-то раз после празднования дела — кажется, какой-то компьютерный магаз обнесли — Арс меня до дома довёз. Ну я прикуренный, но в адеквате. Поднялся, а отец под синькой, озверевший, учуял траву и принялся меня башкой об стену прикладывать. А он, блять, не такой дрыщара, как я — при желании хребет пополам переломит и не заметит. Ну я уже попрощался, считай, с жизнью, как кулаки резко пропадают, и Арсений меня на руки берёт. Прикинь? Я телефон в тачке забыл, он поднялся мне его вернуть и застал тот пиздец. Короче, он батька моего так уделал, я, блять, и не знал, что Арс так умеет. Кастетом ему рожу в мясо сбил. В общем, я даже вещи толком не собрал — что было со мной, с тем и ушёл. Документы разве что каким-то чудом додумался прихватить. — Охуеть, — отмирает Позов, пронеся сигарету мимо рта. — Значит, вот почему ты тогда внезапно с бинтом под кепкой шароёбился. А я-то думал, нихуя мода какая. — Я просил Арса никому не говорить, что у меня проблемы, — поясняет Антон, нажёвывая нижнюю губу так, что под отрывающимися кусочками кожи выкатываются мелкие капельки крови, которые парень мгновенно слизывает. Он волнуется, он переживает, он утопает в тяжёлых воспоминаниях, что почему-то сладким теплом отзываются в груди. — Я не хотел никого напрягать, да и с Арсом мне было спокойно. Он меня к себе в хату как родного пустил, хотя мы тогда от силы пару месяцев были знакомы. — И долго ты с ним жил? — Почти год, — даже не тратит время на подсчёт, может с полпинка точно, до месяца, ответить. — Он меня с Ирой, собственно, и познакомил, случайно правда. Я тогда ключи свои проебал и приехал к ним в их татушечную. Случайно так… В итоге месяца два повстречался с ней и ушёл сюда, чтобы Арса не беспокоить больше. Но это был охуенный год с ним. Если бы не он, меня бы отец давно грохнул ну или я б сбомжевался где-нибудь. Антон медленно курит, задумчиво глядя на витиеватый узор на скатерти, и тихо вздыхает, вспоминая, как точно так же сидел на кухне у Арса, как порывисто рассказывал ему о влюблённости в Иру и как ловил его тёплую улыбку. Арсений дал ему дом, Арсений дал ему шанс проявить себя, Арсений дал возможность заработать на учёбу. Если бы не Арсений, у него бы не было ничего, а теперь у него есть хороший базис для старта в будущее, для реализации его, Антона, мечты. — Помирись с ним, Шаст, — выдыхает густой смог Дима. — Я уверен, он тоже себе мозг вытрахивает, что бы вы там друг другу ни напиздели. — Я пока не готов… — хрипит Антон, всё так же не отрывая взгляд от стола. — Не знаю. А Дима догадливо изгибает правую бровь: — Есть ведь ещё что-то, кроме отъезда, я прав? — Он сказал, что спал с Ирой. Шастун жмурится, совсем не понимая, почему его так сильно задевает этот сокрытый факт. Но Поз обиду не поддерживает, совсем бездушно вопрошая: — И? — Почему он раньше молчал? Он должен был сказать сразу. — Зачем? И ты как себе такое представляешь? — Дима приосанивается, наигранно разводя руками и ломая голос, принимается пародировать Арсения: — Ой, ты девушку нашел? Отлично, хороший выбор, я вот сам ебал! Так, что ли? — Ну нет, но… — Может, он специально молчал, чтобы не мешать тебе, а сейчас просто от злости вывалил это? Да и вообще, я, может, ошибаюсь, но о том, кто ебал твою девушку, должна предупредить тебя твоя же девушка. — А может, мы сами разберёмся? — недовольный женский голос мгновенно рассеивает всю ауру дружелюбия в помещении, приковывая взгляды мужчин к блондинке в розовом махровом халате на пороге кухни. Она злится, у неё вся эта компания Антона уже поперёк горла стоит с их пьянками, травкой и безуспешными (пока) попытками сесть за решётку. — Я пойду, Шаст, — мгновенно хмурится Дима, туша только начатую очередную сигарету о прилично наполненную пепельницу, и хлопает по протянутой ладони. — Блокнот оставляю, как напишешь, занесёшь к нам в клуб. Антон только согласно кивает, даже не поднимаясь провожать, — всем нутром ожидает разборки на тему незваного гостя, да и сам в ответ хочет задать Ире вопросы. И только когда хлопок входной двери разносится по квартире, пара отмирает, кидая друг на друга недовольные взгляды. — Ну? И что это было? — хмурится Кузнецова, плавно двигаясь к стулу, на котором ещё пару секунд назад сидел Позов. А у Антона зудит в мозгу только одно. — Ты трахалась с Арсом? — Чё? — лицо девушки мгновенно вытягивается, и она в удивлении хлопает наращенными ресницами. — Это он тебе сказал? — Ответь мне, пожалуйста. Это правда? — Так ты же посрался с ним? — Ир. Девушка откидывается на стуле и, задрав лицо к потолку, устало тянет: — Ну спали мы, но это давно было, Тош. До тебя ещё. По пьяни. Я не помню даже нихрена. — А почему ты мне сразу не сказала? — Это ведь не важно, что было до. У меня много мужчин было, как и у тебя девушек, но что с того? — Арс мой друг, — напирает Антон, — я должен был знать о вас, даже если это ничего не значило. — Почему? Почему тебе так важно знать всё, что с ним связано? Он же ёбнутый на голову! — Прекрати, — скалится Шастун. Но Ира лишь сильнее заводится, в ответной агрессии снова и снова прокатываясь по слегка лопоухим ушам любимым своим текстом: — Он ёбнутый, Антон, и не думай отрицать это! Он эгоист, и я уверена, что он сам тебе не говорил о нашем сексе, потому что, кроме как о себе, думать ни о чём другом не умеет! — Он о себе в последнюю очередь думает, — пережёвывает каждое брошенное в него слово Антон, уже и вовсе забывая свою усталость. Он подаётся корпусом вперед, чёрной тенью нависая над девушкой, и продолжает рычать: — Не тебе мне говорить, какой Арс. Но Ира его не боится. Она выкладывает дальше свои аргументы и между строк херачит лишь одну истину, в которой Арсений ненормальный и опасен для общества. — Он вчера в студии у Оксаны был на сеансе, и знаешь, что он бил? — Что? — Букву А на груди! — Ира тычет наманикюренным пальчиком себе в солнечное сплетение, переходя на повышенные тона. — И нахуя ему, блин, буква А? Потому что, блять, А — Арсений. Вот тебе ответ. — Мне похуй, что у него и где написано, я сужу о нём по его поступкам! Антон взрывается. Он звучно хлопает по столу обеими ладонями, затыкая девушку, и резко вскакивает на ноги, отталкиваясь от столешницы. Его колотит от ярости, и фильтровать уже не получается: — Ты знала вообще, что, если бы не он, мы бы вообще вместе бы не были, потому что он давал советы, куда тебя вести и что дарить, он покупал тебе те сраные букеты, пока я еле сводил концы с концами, и это он сказал, что тебя нельзя упускать. А знаешь почему? Потому что до тебя у меня нормальных отношений не было и, как ты говоришь, кучи женщин тоже. И Арсений убедил меня в том, что я охуенный малый, убедил меня не трусить, подтолкнул бороться за тебя! Поэтому, хочешь ты или нет, я верну Арса, и пока мы не уехали, я продолжу общение со своими друзьями и в частности со своим, блять, лучшим другом!

⎃ ⎃ ⎃

Громкий зевок разрушает тишину прокуренного автомобиля, и Матвиенко, активно пытающийся вырубиться на пассажирском сиденье, вздрагивает, кутаясь сильнее в чёрную парку. Очередная ночь, проходящая по одному сценарию вот уже третью неделю, грозится перерасти в греко-армянский конфликт, но Дима стоически терпит каждую припизднутую идею Матвиенко, потому что Катя сказала: «Он твой друг, не бросай его, ему очень одиноко». Правда, его не оставляет мысль о том, что брось он этого друга в яму, присыпав сверху добрым слоем чернозёма, — одиночество вмиг будет развеяно кротами, слизнями и опарышами. Но Серый, по-честному, наверное, даже и не отказался бы: может, хоть так удастся поспать, ведь с заката и до рассвета смотреть вместо снов на одни и те же ворота уже сил нет никаких. Он уже готов был бросить всё, провалить операцию, плюнуть на чувства и жить по накатанной, но каждый раз останавливал звонок не менее уставшей Арины, и тихое «как ты, Серёж?» мгновенно воссоздавало в мужчине облик рыцаря. Но за все эти дни друзья так и не выясняют ровным счетом нихуя. Пару раз провожают водителя до химчистки, в зоомагазин и, как и в первый раз, до мойки. Так же следят за парой человек из охраны до охотничьего магазина и провожают горничную до её дома на окраине ебаных ВАИ¹. — Если мы сегодня опять поедем куда-то по пизде, я клянусь, я выйду из машины на полном ходу или, ещё лучше, загоню её в водосранку, — хрипит Дима, снова зевая на весь салон. — Я голосую за второе, — в тон отбивает Серый. — Я сам уже не понимаю, чего мы тут пасём. — Может, спросишь свою Арину, не привиделась ли ей эта измена? А может, — вдруг дёргается Дима, — это вообще какая-то проверка на верность? — Да какая проверка? — морщится армянин. — В чём смысл? — Ну, типа проверить, какой ты послушный пёс и готов ли ради хозяйки на всё. — Сам-то себя слышишь? Будь это проверкой, думаю, было бы что-то посерьёзнее, чем ночёвки под луной в разъёбанной девятке. — Слышь, — охуевает Дима, — давай повежливей с моей малышкой или пойдёшь яйца морозить на минуc десять. — Ладно, — фыркает Серёга, протягивая руку к сигаретам, — так и быть, я оплачу тебе следующую замену масла и чего ещё там твоей малышке надо. — Колодки надо. — Хуй с тобой, колодки тоже оплачу. — А с чего такая щедрость, Сергей Борисович? — Если всё в итоге обернётся заебенно и Арина станет моей, то хули нет-то. — А если нет? — А этот вариант я не рассматриваю. Позов усмехается, качая головой, и кидает взгляд на часы на древней магнитоле, которая, кроме радио «ВЕРА», не могла словить ничего, словно намекая хозяину, что спасёт её саму и в целом тачку только господь бог. — Уже третий час ночи, — констатирует Дима. — Хочешь, поспи, я на стрёме посижу. — Не, я тебя не брошу, — отмахивается Серёга. На кону его дама, и потому он выжимает себя на максимум, словно она может прямо сию секунду это оценить. Он поджигает сигарету и тянет руку к пустому стаканчику из-под кофе, скидывая с него крышку и организуя в нём пепельницу. — Лучше расскажи, как к Шасту сходил. — Да никак, — трёт виски Дима, — весь вечер об Арсе пиздел, что скучает. — А что мешает взять жопу в руки и донести её до него? — Иркино клеймо на этой самой жопе. И армян устало выдыхает: — Впрочем, ничего нового. — А Арс не объявлялся? — Неа. Давно не видел его, но от Воли знаю, что он кукухой занялся своей. — Воли? — Мозгоправ. Дима кивает, в надежде отмечая, что, может, это подтолкнёт Попова к здравомыслию, и он как старший сможет первым побороть эти детские обиды. Они слишком все завязаны друг на друге, и терять резко хоть одного из стаи будет болезненно для всех. — И как кукуха? — интересуется Позов, но ответ получить уже не успевает. Его внимание и внимание друга приковано к тем самым воротам, что отъезжают ровно в тот момент, как возле них паркуется чёрный внедорожник, и мужчины осознают, что этот автомобиль здесь они ещё не видели. Видя, как из дверей вываливаются трое людей в чёрном, Позов роняет: — Что за… С заднего пассажирского выпихивают высокого мужчину в чёрной футболке, в чёрном мешке на голове и связанными за спиной руками. Руками в татуировках. — Я знаю этого тигра, — щурится Матвиенко, в свете чужих фар различая рисунок большой хищной кошки на чужом теле, сползающей на предплечье и длинным хвостом обвивающей плечо. — Сука, блять, только не это… Люди Макарова толкают заложника в сторону ворот, и фигура смутно знакомой походкой исчезает на территории чужого особняка. — Ёб твою мать, — нарушает повисшую напряжённую тишину Позов, звучно прикладываясь лбом о баранку руля. Матвиенко повторяет движение водителя, упираясь башкой в торпеду и в один голос с Димой завывая протяжное: — Арсе-е-е-ени-и-и-ий!!!