Inside Beast

Антон не понимает ни ху я. Его жизнь нельзя назвать размеренной, и тем более идеальной, но он был всегда ею доволен. А если нет — слал всё к хуям и делал, как того требовала душа. Когда не хватало карманных от родителей, носился с подработками, когда хотел улучшить навыки, задрачивался в книжки и ролики в интернете, когда хотел любви, прижимал к себе крепче Иру и думал, что всё в общем и целом неплохо. Думал до тех пор, пока внезапная идея любимой девушки не поселила смуту в его собственном мировосприятии. Он без лишних размышлений вклинился в волну её желания, прекрасно отдавая себе отчёт, что она хочет как лучше, думает во благо их будущей семьи, и потому Антон на добрую часть своих сбережений оплатил себе путёвку в карьеру. Он стал так зависим от её улыбки, что в итоге совсем растерял себя. Ему бесспорно нравится идея с переездом, ему по кайфу суета и чувство чего-то нового. Ему нравится чувствовать себя уникальным, с настоящей, осязаемой целью в жизни. Но его разрывает на куски страх настоящего, безвкусного одиночества. Такого, что клешнями цепляет каждый волосок на коже, управляя телом-марионеткой, и тянет в гущу людей, лишь бы перестать ощущать его. Такого, от которого плывёт в глазах, размазывая здравый смысл и какую-то маломальскую интуицию. Одиночества, от которого в итоге прячешься не в том человеке. Но Антон так сильно привязан к Ире, что не представляет, как останется без неё в Воронеже. И так же сильно он не понимает, как будет жить в Москве без Арсения. Без этих приключений ебучих, без его ебанутых историй, без его искренней поддержки, без его почти слепой веры в самого Антона. Как он, блять, вообще будет там жить без настоящих друзей? Антон так сильно хочет семью, что не видит главное — она уже у него есть. И все мысли во внезапной тоске сжимают грудь одним простым осознанием: за него придумали его же мечты.

⎃ ⎃ ⎃

Антон с утра немного рассеян. Он пролил на стол чай, случайно задев кружку рукой, потом, вместо сковороды, разбил содержимое яйца в помойное ведро, а в довершение надел наизнанку трусы и сел не на тот автобус. Но ничего из этого его не волнует так, как разрывающие на части мысли в голове: он почти не спал из-за них всю ночь, и он почти не фокусировался на мире утром. Какой-то внезапный иррациональный страх очутиться в неизвестности чужого города без лучших друзей, ещё и навсегда, словно за волосы выдёргивает пацана из омута розовых сопливых фантазий. Да ещё и Ира не делает лучше внезапным лицемерием, когда на вопрос: «Что ты сказала Арсу?», — смотрит в глаза и откровенно врёт: «Ничего». Особенно когда на его же глазах после этого «ничего» Попов поднялся из-за стойки чернее тучи и, не прощаясь ни с кем, свалил с пирушки. И вот с того момента, когда за сгорбленной спиной закрылась железная дверь, Антона никак не покидает мысль, что его просто, со вкусом и профессиональным изяществом водят, сука, за нос. Шастун решает, что ему нужно в себе разобраться, решает подумать где-то вне дома, и потому в свой законный выходной прётся в клуб к парням, чтобы вписаться в новое Арсово дело, несмотря на то, что с последней истории почти поклялся себе завязать. Он влетает в обсуждение как нельзя вовремя, точно в момент, когда хрипловатым, таким родным голосом звучит: — Короче, блять, план такой. Антон не хочет мешать. Он подхватывает стул с ближайшего столика и, приставив его аккурат между Серым и Димой, седлает его задом наперёд. Он складывает на овальной деревянной спинке руки, укладывает на них подбородок и перехватывает взгляд Арсения. — Уверен, что хочешь участвовать? — уточняет мужчина без лишних реверансов, нависая над столом и уперев в край правую руку. Перед ним карта Воронежа, телефон с открытым сообщением от Макарова и забитая наполовину пепельница. Дима молча, не отсвечивая засыпает траву в джойнт, пока Серёжа облизывает уже готовый по краю, скручивая в трубочку. — Уверен, — отзывается без колебаний Шастун и, получив от Попова одобрительный кивок, медленно скользит по мужчине напротив взглядом. Арсений к делу всегда готовится тщательно: для него даже жвачку в магазине украсть целая операция — нигде не оставить отпечатков, не засветить в камеру лицо, и тем более татуировки. На нём непроницаемая чёрная водолазка, удачно подчёркивающая крепкий торс и широкие плечи; такие же плотные спортивные штаны, легко свисающие с бёдер, ничуть не стесняющие движения, чёрные беговые кроссовки и пара тканевых чёрных перчаток, сейчас торчащая из-за пояса брюк. Антон уверен: если бы существовал в мире титул «самый сексуальный вор мира», Арсений наверняка бы носил его не снимая. И хоть Антон не силён по части мужской красоты, отчего-то на Арса всегда хотелось смотреть с некой завистью, потому что, блять, такого, как Попов, вообще невозможно не заметить. Волосы эти чёрные, невероятные глаза, ямочки на щеках и щетина, растущая ровно, без проплешин. Вдыхать мужской запах с мускусом, сигаретами, не отравленный никаким бестолковым парфюмом, продирающим ноздри до чиха; слушать голос этот урчащий, что волнует переливами смеха или злобным приказом, привязывает к себе; всегда чувствовать крепкое плечо рядом, словно оно вшито в базовые настройки мира Шастуна. Арсений вообще весь давно стал продолжением Антона, как настоящий сиамский близнец, а таких разлучают только очень болезненной операцией, в которой одному из близнецов может достаться общий орган, а второму подсаживают чужеродное. И в их случае совсем не понятно, чьё сердце бьётся теперь в груди Шастуна. — Склад находится вот здесь, — Попов кладёт на карту почти у самого края пачку «Петра первого». — Он охраняем, поэтому надо попасть внутрь, прикинувшись своими. Макар сказал, сегодня к нему погонят три фуры с разных концов города, и потому наша с вами цель — перехватить одну из них и прикинуться провожатыми. Думаю, ориентироваться будем на самую ближайшую к нам, которая стартанёт с Масловки. — А остальные откуда едут? — Позов внимательно осматривает конечную точку чуть ли не у самих Семилук. — Не думаешь, что слишком палевно брать ближайшую? Ну типа, нас же сто процентов хозяин искать будет, а тебя местные знают хорошо. Арсений хмурится. — Остальные едут из Тенистого и Чертовиц. — Так, может, возьмём ту, что из Чертовиц? Больше времени для манёвра будет, — поддакивает Серёга. — В Тенёк бессмысленно соваться, мы элементарно можем не успеть, а её наверняка будут ждать первой. — И соответственно, вряд ли будут сильно охранять, — вдруг заканчивает за Матвиенко мысль Антон. — Сами посудите: чем дальше расстояние, тем больше вероятность кражи, значит, и охрана там будет серьёзнее. Арсений задумчиво закусывает щёку изнутри, спустя долгие секунды раздумий выдавая: — Тоха прав. — Чё? — морщится Матвиенко. — Арс, это самоубийство вертеть такое в черте города. — Зато мы не нарвёмся на посты ГАИ, — вдруг подсказывает Позов. — Тем более мы ведь не на моей тачке поедем. — Верно, — подхватывает Арс, — нам нужны минимум две, а может, и три тачки, чтобы оцепить фуру. Будем ехать в потоке, а потом разыграем ДТП. Или с ней, или друг с другом — это уже по ситуации. — А если они подадут сигнал своим? Что тогда? — резонно волнуется Серый. — И сколько человек едет в фуре? — Трое, двое в самом кузове. — А нас четверо, — логично замечает Диман. На что Арсений заискивающе улыбается: — Вы выгрузите меня на склад вместе с товаром в одном из ящиков. — Ты охуел, Попов? — почти риторически замечает Антон — мало ему адреналина в жизни, так он совсем ёбу дал лезть в пасть ко льву. Шастун вообще вот не подписывался вечно эту задницу из говна какого-то вытаскивать. — Это самый простой вариант, чтобы и рыбку съесть, и на хуй сесть, — усмехается Позов, тут же выставляя перед вздёрнутыми бровями Попова ладони: — Ничего личного, Арс. — Пиздец, блять, я лучше тёрку лизну, чем опять из Арса свинец выковыривать буду, — продолжает сокрушаться Шастун. Он вообще как будто единственный здесь трясётся за жизнь брата. — Должен быть другой вариант. — Ладно тебе, Тох, — тепло отзывается Арсений, но не успевает что-то ещё добавить, как его перебивает Серый. — Наше кредо простó: не важно, в какой жопе ты находишься, главное, чтобы в твоей жопе никто не находился. И Арсений скалится. Злость захлёстывает его резко, совсем бессмысленно, но справляться с ней он уже не в силах. Он рычит, хлопая по столу ладонью, и стирает совсем не злобные усмешки с лиц друзей: — Ещё одна такая шутка, и я иду один. И если вам противна моя компания, нахуя вы вообще со мной общаетесь? — Арс, брат, да ты чё? — Ничё. Лучше б нахуй никогда вам ничего не говорил. Мужчина глубоко дышит через раздутые ноздри, ткань на груди натягивается, сильнее обрисовывая напряжённые мышцы и впадины между ними, а Антон как заворожённый смотрит на настоящего зверя перед собой и, кажется, совсем упускает причину чужого гнева. Арсений охуенен в любой ипостаси — хоть гей, хоть гетеро, хоть, блять, онанист — Шастуну плевать. Шастун вообще внезапно зачем-то начинает думать, а что вообще Попов нашёл в анальном сексе? — Прости, Арс, мы думали уже можно стебаться, ну… — Серый зажатой в пальцах самокруткой очерчивает в воздухе круг напротив лица Попова и тут же резко опускает её, понимая, что вот вообще не вовремя. Попов отфыркивается, но тяжёлым взглядом остужает всех поочерёдно, задерживаясь на ни в чём неповинном Антоне, что с него сегодня не сводит заинтересованных глаз. Молодость ума и любопытство трепещется под светлыми ресницами, выдавая хозяина с потрохами, но Арсений того не замечает или не верит — непонятно. Переводит штормовой взгляд на Позова и вновь утыкается носом в карту. — Если ни у кого больше нет вопросов, тогда расходимся. Вы едете переодеваться, отсыпаться и в одиннадцать я вас жду в Тенистом. Серый, бери пушку, Дим, твой кастет у меня. Приезжаете по отдельности на автобусах. — А ты? — взволнованно интересуется Антон. Арсений как-то беспечно ему улыбается. — Мои вещи со мной, — кивает на свою спортивную сумку с одеждой у ног. — Я еду к складу осмотреть прилегающую территорию, потом в Тенистый подбирать нам тачки. — И опережая открывающийся для возмущения рот, почти приказывает: — Это не обсуждается, Тох. Сейчас я еду один. С адреналинщиком спорить сложно. Особенно когда ты сам адреналинщик.

⎃ ⎃ ⎃

Антон появляется в назначенном месте ровно в одиннадцать часов. Ряд ржавых ракушек в парковочной аллее между домами еле пропускает яркий лунный свет, который, облизывая ребристую стальную поверхность, заныривает в щели и сколы на стыках металических листов. Антон идёт медленно, крадётся, прислушиваясь отнюдь не к голосам на улице, а к своим взбесившимся сегодня ощущениям, которых не понимает совсем. Они словно новые для него, чужие. Шастун не разбирает их на составляющие, он выдёргивает лишь самую яркую эмоцию — желание скорее увидеть Арса, и потому решает следовать ей. Он уверен, что если верить предчувствию, то скоро он поймет, в чём действительно дело. Щурится, выискивая во мгле цель, знакомые лица, но конспирацию соблюдает, как и учил Арсений: по сторонам смотрит и маску чёрную не снимает. И замирает, выдыхает с облегчением, когда видит со спины мужчину, сидящего на кортах перед бампером серебристого Лансера. У его ног рядом свалены какие-то автомобильные номера, слева от Лансера — тёмная Октавия без номеров, из-за времени суток не очень понятно чёрная или тёмно-синяя. Справа — старенькая Киа, кажется Рио, какого-то то ли красного, то ли бордового цвета. И у неё, в отличие от друзей рядом, номера скручены. — Чё делаешь? Арсений вздрагивает. Небольшой желтоватый солнечный зайчик соскальзывает на глянцевый капот, и мужчина резко оборачивается, слепя Шастуна. — Бля, Арс, — дёргается и прикрывает глаза ладонью, отшагивает в сторону и не может не заржать: в зубах у мужчины перед ним зажат небольшой фонарик. — Если ты хотел закосить под Раммштайн, то надо, чтобы рот светился изнутри. — Чё? — не догоняет Попов, вынимая предмет и сплёвывая накопившуюся слюну в сторону. У него на лоб съехала чёрная шапка-гондонка, а ноги, откровенно говоря, затекли от долгого сидения на корточках. Он болезненно морщится, разминая шею, и поднимается на ноги с характерным хрустом суставов и многозначительным «сука». Антона же это очень забавляет. — Ду хаст, — усмехается пацан. — Забей, короче. Он подходит ближе и оглядывает работу друга, а именно торчащие болты на незакреплённом толком номере, но не успевает вставить и слово, как Попов кидает беглый взгляд на телефон в ладони, мысленно прикидывая, сколько у него ещё времени в запасе. Он снова опускается, но теперь уже уперев одно колено в землю, и продолжает свою работу. — Рокировка, — пыхтит мужчина, укладывая между щекой и плечом фонарик, подсвечивающий его руки с небольшой крестовой отвёрткой, и наконец поясняет: — Путаю нам следы на всякий. Хуй знает, чё там с камерами на дороге, а без номеров ехать совсем палевно. Антон кивает. В этом весь Арсений — логичный, продумывающий на несколько шагов вперёд. Всегда имеет в запасе пятнадцать запасных вариантов и столько же не повторяющихся между собой легенд о том, почему находится на том или ином месте, почему делает что-то, кажущееся странным со стороны. Арсений удивителен в том, как умеет выворачиваться из самых сумасшедших ситуаций, на всё имея собственный трезвый взгляд, тогда как Антон, стрессуя, или делает что-то из ряда вон ебанутое, или вообще замирает как вкопанный, скованный намертво загустевшими мыслями. — А парни где? — без лишних слов вытаскивает из-под колючей щеки фонарик и опускается рядом, освещая задубевшие чернильные пальцы. — Поз будет через минуты три, Серый через десять, — не отрываясь от занятия, оповещает Попов, обтирает рукавом выступивший на лбу пот, всё же участливо интересуясь: — Надеюсь, ты успел отдохнуть, потому что ночь будет длинная. — А сам? — А мне не привыкать, — ухмыляется. — Я маршрут нам прикинул и вот, тачки нарыл. Шкода, конечно, еле, блять, едет, но у меня не было времени сильно выбирать. Антон кивает. Он заворожённо смотрит, как мастерски друг надевает крепление на корпус номера, и вызывается доделать работу на голой Рио. Номера Мицубиси — на Шкоде, Шкоды — на Кие, Кии — на Мицубиси. Всё просто, но геморно, зато Арсений может хотя бы немного погреть дыханием свои ледяные руки. Они молча выпрямляются, Арсений снова смотрит на время и не говорит ни слова. Жуёт нижнюю губу и даже не сразу реагирует на тихое: «Арс» . — М? — поднимает вопросительный взгляд мужчина. И Антон перехватывает его, смотрит прямо в бесцветные, с напускной бодростью глаза: — Прости меня. — За что, Тох? — Я кретин такой, знаешь, — переживает, — я же должен был с самого начала тебе первому всё рассказать о своих планах, а вышло… Антон вдруг понимает, отчего его так сильно разматывает целый день: он столько лет безответно, жадно и бесцеремонно впитывал всю эту братско-отцовскую заботу, что даже стыдно становится. В ответ на крышу над головой, на дружбу, на это почти слепое доверие он просто повернулся спиной. Надругался над всем, что мужчина отдал, оторвав от себя. Никто так не относился к Антону до Арса. Никто так не отнесётся к нему в Москве. Никого больше гордость и сердце Антона не подпустит к себе ближе, чем сейчас уже есть его брат. В груди тянет, холодный ночной воздух сравним с температурой выстуженной тоски, и Шастун не может контролировать своё тело. Плевать ему, если кто и увидит, — он на физическом уровне хочет почувствовать, что друг не держит зла, не держит обиды. Потому подходит близко, тянет к себе за напряжённые плечи и обвивает их кольцом подрагивающих от эмоций рук. С Арсом он всегда чувствовал себя в безопасности и потому сейчас, загнавшись, спутав клубок мыслей до сплошного морского узла, по привычке ищет ответы там, где всегда есть какой-то, пусть и безумный, но план. С Арсом он всегда мог позволить себе любую слабость, зная, что тот никак не осудит, не высмеет. Для Иры Антон стена и опора, для Арса он просто человек. Значимый. Родной. Для Антона Арсений всё. — Ты чего, Тох? Порядок? — взволнованно уточняет вполголоса Попов, теснее вжимая пацана в свою дрожащую на вдохах грудь. Не верит. Вдыхает запах чужого дешёвого геля для бритья, сигарет и какого-то ядрёного стирального порошка и почти сходит с ума от счастья. Думает, что, если ему, пока он крутил номера, по голове ебанули дубиной, он готов и умереть после такого галюна. — Да, — парень касается холодным носом чужой шеи, так правильно ощущая широкие ладони на спине, и вовсе теряется в ощущениях. Его так охуительно пугает неизвестность. Ему так охутельно страшно от будущего, где он так ебейше скучает по Арсу. — Бля, я тебе говорил, что они на нас хуй забили. Второй круг, блять, наворачиваем, а эти тут обжимаются. Серёга ворчит, Дима посмеивается, а парни нехотя отстраняются друг от друга. — Хочешь третьим? — подёргивает бровями Позов. — Хотя чё я спрашиваю, они же не голые. — Это на что ты, сука, намекаешь? — беззлобно бычит Серый. — Я вообще-то по тёлкам и почти даже занят. — Ой, да кому ты нужен, — отмахивается Позов, окидывая друга оценивающим взглядом. — Как бомжара вечный со своей мохнаткой на башке. Парикмахерские придумали трусы, да, Серёг? — Между прочим, бабы от этого текут, — разводит руками мужчина. — И чтоб ты знал, борода, усы и баки — признак злостного ебаки. — Я тебя разочарую, но тебе об этом напиздели. — Допиздишься, и я тебя шмальну, не посмотрев, что мы друзья. — А кто тебе сказал, что мы друзья? — Хорош уже трындеть, боже, — устало вздыхает Арсений, растирая ладонью лицо. — Мы и так из графика выбиваемся, вы ещё, блять, тут… это самое. Заебали меня все. Антон широко улыбается и силится запомнить именно этот момент: когда все вместе, когда в носу ещё мускусный запах родного братана, запомнить Воронеж под этим флагом счастья. — Короче, блять, слушайте внимательно. Выезжаем друг за другом, вы все надеваете маски, и это не обсуждается. Едем до первого перекрёстка, там остаётся Димка. Серёга, едешь за мной дальше до поворота на дурку. Остаёшься там и ждёшь сигнала. Я прослежу, чтобы фура выехала, и, как только поедет она, мы строем вклиниваемся следом. Всё, что будет происходить дальше, только на мне, — строго оглядывает друзей, — не лезть и не самовольничать. Если вдруг что-то пойдёт не так, разъезжайтесь по домам. Дождавшись хмурых, не очень вкуривающих за ситуацию кивков, Арсений строго приказывает: — Серый, ты в Лансер, Поз, твоя Рио. Тох, ты едешь с Позом. И пацан возмущённо тормозит, разве что руки в бока не упирая, бесится: — Чё? Почему? — Так нужно, — откликается тоном, не терпящим возражений. — Тебе будет безопасней без меня. — Но… Димка легко толкает друга в плечо: — Со мной тоже весело будет. Никто с этим не спорит, да только когда за Поповым захлопывается дверь, Шастуна с новой силой придавливает осознанием: Арсений что-то задумал.

⎃ ⎃ ⎃

Антон откровенно сидит на очке. Он заламывает пальцы и неотрывно следит за дорогой, с замиранием сердца глядя на каждую сверкнувшую фарами проезжающую мимо машину. Перекрёсток, где они стоят, небольшой — пропустить фуру невозможно, тем более что и потока машин в такое время толком нет. Вокруг редкие голые деревья, лишь на верхушках припорошенные тонким слоем инея. Голуби, кучкуясь на проводах, держат свод тёмно-синего неба с ободранными слоисто-кучевыми облаками, то и дело заползающими на яркую Луну. Жилые здания стоят обособленно, никаким образом не интересуясь прилегающими трассами. — Жвачку? — протягивает Дима открытую ладонь с мятными подушечками. Антон отрицательно качает головой. Дима, пожав плечами, кидает содержимое ладони в рот. — Как у вас с переездом? — Всё по плану, — бесцветно отзывается Шастун и снова замолкает — сказать ему действительно нечего. — Ясно, — тихо выдыхает Поз. — Ты не ссы за него. Прорвётся. — Знаю я его, блять, прорвётся, — бубнит себе под нос, наконец начиная выходить на разговор, но больше, конечно, из себя. — Что за слова такие «в случае чего разъезжайтесь», как будто кто-то его одного тут оставит. — Тох, — Дима поджимает губы. Он понимает волнение пацана за друга, понимает, что Арсений способен на многое и даже подозревает на что. — Он больше нас знает, какая задница может накрыть с этими мафиями. И он за нас отвечает, тем более что нам есть что терять. — А ему, по-твоему, нет? — аж воздухом давится Антон. — Как тебе, блять, вариант потерять жизнь? Дима замолкает. Антон молод ещё, максимализм ощутим в каждом его жесте, и Дима понимает, почему Арсений так к пацану своему привязался. — Ты что-то знаешь? — вдруг хмурится Шастун. — Блять, Дим, что за хуйня? Он нас тут просто тупо кинул и уехал сам? Или что? Блять, да не молчи ты! — Успокойся, никто нас не бросил. Арс наверняка действительно уехал за фурой. Тут вопрос в другом. — И в чём же? — недоверчиво сверлит внимательным взглядом чужую щеку. — Помнишь, утром он говорил, что для стопора фуры нужно разыграть аварию? Но ты слышал сейчас хоть какой-то намёк, кто и как должен аварию организовать? И Шастун вздрагивает: — Может, он хочет влететь в кого-то из нас неожиданно? Чтобы, ну, более реалистично выглядело? Он почти умоляет Диму ответить «да, конечно, Тох», и мужчина не решается озвучить другую, более страшную версию. — Я думаю, он влетит в Серёгу. И Антон даже позволяет себе лёгкую улыбку: — Это потому что его не жалко? Но ответить Дима не успевает — огромный белый грузовик, освещённый светодиодами по контуру широкой кабины, тяжело движется по трассе, не превышая скоростной режим. Он минует перекрёсток, за ним, совсем не вызывая подозрений, медленно плетётся Лансер, и, отсчитав примерно пару корпусов, Дима пристраивается следом. — Где Арс? — хмурится Шастун, оглядываясь по сторонам и совсем не замечая, как пиликнул пришедшим сообщением лежащий на корпусе руля у приборки чужой телефон: «Если не выйду, увози Антона». Что происходит дальше, ни Лансер, ни Кия не видят. Лишь на секунду мелькнувшая на параллельном дублёре знакомая Шкода обрывает Антону вдох. Громкий хлопок — и резко тормозящую фуру заносит. Она сигналит, катится боком метров сто и перекрывает напрочь трассу, вставая точно поперёк. Дима тормозит вовремя — готов был изначально, и потому наспех паркуется возле Мицубиси, замершего у бочины длинного кузова грузовика. Серёга переводит бешеный взгляд на друзей в соседней тачке и больше не шевелится совсем. — Арс… — тихо выдыхает Антон. В ушах звучно стучит пульс, и он почти не верит в реальность происходящего, на физическом уровне ощущая необходимость удостовериться в своей неправоте. Он на автомате дёргает ручку двери и… заперто. — Разблокируй, — кивает на дверь Антон. Но Дима удивляет ответом: — Нет. — Чё? — Рано. У Димы самого ком поперёк горла, у него ахуй такой величины, что он не то что верить — думать, блять, не хочет о произошедшем. И тот ответ на вопрос, почему не было плана по аварии, куда больше простого «нельзя подвергать опасности Антона». Потому что Арс не имеет привычки подвергать опасности вообще кого-то, кроме себя.

⎃ ⎃ ⎃

Арсений бесстрашный. Нет, не так. Арсений, блять, бешеный, ёбнутый наглухо долбоёб, который нихуя не думает ни о чём, когда вместо чего-то адекватного решает протаранить целую фуру. Но во всей этой картине безумия есть одно необъяснимое правило: ёбнутым наглухо долбоёбам охуеть как везёт. Когда он выруливает на не освещённую толком трассу, он не успевает даже оценить нормально ситуацию и влетает точно в огромное колесо тяжёлого грузовика. Его чудом не подминает под фуру, а лишь отшвыривает на обочину, неплохо так тряхнув. Капот мнётся, лобовуха расходится мелкой паутиной, а сам водитель обходится ударом бестолковой башки об руль. Арсений с трудом выпутывается из ремня безопасности, мысленно покрывая всеми хуями мира бестолковую Шкоду с не сработавшей нихуя подушкой безопасности, и вываливается на холодный воздух, покачиваясь. Держась за стойку у водительской двери многострадальной тачки, он слышит жёсткий, отборнейший мат и ухмыляется себе под нос — выманил водителя из кабины. Думать о том, как там его парни, Попову некогда. Он уверен, что они не подведут, и потому начинает свой театр одного актера, как только низкорослый, но крепкий мужик подходит к нему ближе. Он что-то орёт о том, чтобы Арс убрал свою обоссаную тачку с дороги, что спешит, и какого члена он тут вообще высрался. Всё это только на руку Арсению. Он осматривает чужой бронежилет, видит рукоять ствола в кобуре на поясе и не теряет ни секунды больше. Рывок — и кастет распарывает кожу, с хрустом выбивая нос, ещё — и мордой в асфальт роняет водителя, коленом обездвиживая жертву. Он стягивает с несчастного всю его экипировку, выведывая, сколько ещё человек в фуре, где и чем вооружены. Следующим ударом он окончательно вырубает мужика и не без труда грузит того в багажник Октавии. Когда он медленно, всё так же пошатываясь, наконец появляется из-за фуры, выдыхают разом все его друзья. Как и выдыхает Арсений, когда к нему подлетает Шастун, но даже слово вставить не успевает — тот с силой хватает мужчину за грудки и спиной впечатывает в пыльный кузов. — Я убью тебя нахуй, Попов, ты меня слышишь?! Если сам не подохнешь до моего отъезда, я клянусь, я тебя грохну, чтобы, блять, быть уверенным, что без меня ты тут опять не въебёшься в фуру! Да ты хоть соображаешь, что де… пффф… Заткнуть взбеленённого Антона поцелуем казалось звенящей башке идеальной по всем фронтам идеей. В своей фантазии Арсений так и сделал, пока в суровой реальности прижимал к горячим пухлым губам всего лишь свою ладонь. — Давай потом наорешь на меня, когда это закончится. Тут стены тонкие, тебя могут услышать. Он хрипит вполголоса, пока зверь в груди от чужого волнения за его, Арса, жизнь чуть ли не урчит, мазохистски греясь под давящими в ключицы кулаками. Антон чуть сбавляет обороты, понимая, как далеки они ещё от конца операции, но всё-таки клянётся себе отпиздить Арса напоследок, да так, чтобы тот нахуй и думать забыл повторять что-то схожее. Он кивает коротко и отступает, дышит часто, загнанно, словно сам чуть не простился с жизнью, и позволяет оставшимся звеньям четвёрки окружить Попова. — Что дальше? — В кузове двое, они вооружены, — тут же отзывается Арс. — В кабине никого, поэтому выманиваем их, пиздим и едем на склад. — И как выманим? — интересуется Серый, почти не удивляясь произошедшему — за столько лет дружбы с Арсом он не удивился бы, даже если бы тот спрыгнул на грузовик с парашютом. Арсений хитро прищуривается: — Есть у меня одна идейка. Парни даже спросить не успевают — стоят, как рыбы хватая воздух, и тупо наблюдают, как мужчина вытягивает из спёртой кобуры пистолет, поправляет на себе чужой броник и следом открывает дверцы кузова. — Мужики, приехали, на выход, — командует Попов, держа рожу кирпичом, словно он действительно тут свой. — В вас тачка влетела, босс приказал перегрузиться в другую фуру. И авось, небось, и охуеть, блять, проносит. — Сука, ну как обычно в мою смену начинается, блять, апокалипсис, — тянет один из парней, послушно плетясь на выход наперевес с таким знакомым Арсу АК-47. — Только я грузчиком не нанимался, пусть сам за эти копейки таскает свою наркоту. Второй выныривает из темноты, так же сокрушаясь о потерянном вечере, выходит следом и оглядывает вора перед собой. Он смотрит на Арса пристально и в итоге, задержавшись на эмблеме серебристого орла на лямке бронежилета, снимает с плеча калаш, откладывая его на коробки у входа, кивает куда-то в сторону: — Фура уже подъехала? — Да, — продолжает пиздеть Арсений и отступает, давая возможность охранникам-лошкам выйти на свет. — Вылезайте перекурите, я скажу, чтоб подогнали. Он отступает ещё на пару шагов и, резко развернувшись, вздёргивает руку, прижимая ствол к виску первого, оставшегося вооружённым, охранника. — Снимай пушку, — командует резко и одним быстрым движением бросает подскочившему Шастуну кастет. Они с Арсом всегда как единое целое, движутся сообща, почти на ментальном уровне чувствуя друг друга, иногда вовсе не нуждаясь в словах. Кулак летит в скулу второму охраннику, АК с плеча первого — в руки Позову, и Попов в дикой улыбке вдруг чувствует себя буквально богом. Неуловимым, бессмертным. И это чувство ему опизденеть как нравится. Несчастных охранников пакуют по свободным багажникам, Серёга получает броник с плеча Попова и, закрыв друзей в кузове, шурует в кабину, выруливая фуру на трассу. Позов вешает на себя пойманный калаш и садится куда-то в угол, пока одёргивающий на друге жилет Попов получает очередную порцию гневных взглядов и улыбается на это уголками губ. Пусть его тело станет решетом, лишь бы Антон был так неравнодушен.

⎃ ⎃ ⎃

Обычно когда вначале всё идёт туго, следом плывёт как по маслу, и в этом правиле исключений нет. Оказавшись на территории склада, фура легко проезжает на парковку. Почти час выгружают все внутренности, и Арсений, затаившийся в одном из ящиков, без проблем попадает на склад. Дальше парней отпускают, и они по первоначальному плану отгоняют фуру за территорию, где в итоге ждут ещё почти три часа, два из которых всё на том же складе Арс продолжает страдать, согнутый в три погибели. После ещё час бродит по территории, изучая ассортимент, и в итоге слышит с улицы заветное «ставим замок и расходимся». Охрану и оцепление отчего-то никто не оставляет, даруя парням шанс безболезненно подогнать грузовик назад. С замком только ебля выходит ещё на час, но в итоге, в два ствола разъебав несчастную систему, парни открывают Арсению двери. Выносят в восемь рук далеко не всё, лишь то, что, на взгляд Попова, имеет хоть какую-то ценность. Разливают запасную канистру из-под кузова фуры по углам и оставляют склад вместе с горящим на горизонте розовато-жёлтым рассветом разрываться всполохами таких же ярких, горячих языков. — И прикинь, говорит мне: «А чё у вас нет меню для веганов?» — делится Серый охуительной историей с Позовым, разливая кофе по чашкам на родном баре. Они устали, заебались, а эмоционально пережитый трындец остатками эйфории бередит сознание, подавляя потребность лечь трупом и спать до следующего пришествия. И только желание выпить кофе перед тем, как ехать по домам, не даёт окончательно тронуться рассудком. — Для веганов? — уточняет в усмешке Дима и добавляет в каждую кружку, кажется, Шэриданс. Он даже анализировать ничего не хочет, ему истории Серого лучше любого другого способа отвлечься, поэтому слушает их в оба уха. — Я аж охуел, — разводит руками Но Дима догадливо заканчивает за друга: — И поэтому ты выставил бедного мужика из клуба? — А что мне оставалось? — вздёргивает брови Матвиенко, как бы всем своим видом уточняя, что на тот момент всё было логично, и зачем-то добавляет первое пришедшее на ум: — Хотя вот сейчас сижу и думаю, типа, минет считается? Это по-вегану? Друзья совсем не фильтруют разговор, усмехаются друг другу и продолжают разгонять совершенную глупость. — Серьёзно? Хочешь ещё геев к нам набрать? — Ну а чё? Они хорошие бабки приносят — Ну, — чешет Дима подбородок, подхватывая чашку со стола, — можно попробовать… наверное. Но только не будешь же ты на вопросы о веганстве предлагать отсосать танцору? — А чё бы нет? — Серый уже откровенно стебётся, развивая действительно орную, на его взгляд, тему. — Прикинь, какая замануха будет? — И поднимает руку, проводя ею параллельно полу, словно демонстрируя мнимую вывеску: — «Внимание, веганский вечер!». Дима, посмеиваясь, качает головой: — А с чего ты вообще взял, что это реально по-вегану? — Ну, у веганов же что главное? — Что? — Чтобы животное не страдало. И их разрывает. Парни хохочут громко, чуть ли не хлопая ладонями по столу, заходятся таким диким ржачем, что непонятно становится, правда ли им весело или это обычная такая истерика. Да только Антон их почти не слышит — будто в трансе застывает. Он вообще не помнит даже, как они с тех складов до Макарова доехали. Пусто. Совершенно. Как-то обнесли и подожгли, как-то пригнали груз Макарову, как-то вернулись в родные пенаты. — Блять, да где она, — ругается под нос Арсений, уже минут двадцать роя тоннель в вещах в своей сумке. Он после местного душа, с совершенно голым торсом, в одних только серых трениках, что висят бесстыже где-то на бёдрах. У него ломит тело, мурашки то и дело формируют гусиную кожу то тут, то там, а с вьющихся волос капает вода, очерчивая на разрисованной коже и рельефе мышц мелкие речушки. Шастун не упускает взглядом ни одну, наблюдает за тем, как они исчезают под кромкой выглядывающей резинки чужих трусов, и сглатывает вязкий от долгого молчания ком. — Нахуя тебе с собой столько вещей? — наконец уточняет он, кивая на сумку между широко расставленных ног друга. Попов даже не поднимает головы. — Никогда не знаешь, что может пригодиться, — отвечает размыто Арсений. У него заметно подрагивают пальцы левой, не так давно простреленной руки, и Антон переводит на неё заинтересованный взгляд: зажившая под его чутким руководством рана образует заметную вмятину на округлом бицепсе, рисунок татуировки на этом месте частично затёрся, лишая тигра половины длинного хвоста. Антон даже немного приподнимает в улыбке уголки губ, когда вспоминает, как сильно волновался за друга, как вытаскивал свинец из рваной раны и как потом касался этой огненной кожи, проталкивая иголку в плотные ткани. — Как твоё плечо? — слегка хрипло интересуется парень, кивая на несчастную часть тела. И ему действительно искренне интересно. Да только Попов в рот ебал жалость к себе и даже не думает говорить правду, по которой остопиздели судороги, внезапное онемение, и вообще проглядывающие кровеносные сосуды не выглядят очень уж здоровой историей. Но жить можно. — Да нормально, — отмахивается Арсений выпрямляясь на стуле, — говорил же, что на мне как на собаке. И у Антона появляется шанс рассмотреть всю эту расписанную древнегреческую статую до мельчайших её деталей. Тусклый свет помещения оттеняет широкую грудь с раскинутым на ней цветником и рычащим волком, какими-то вензелями и… — А что значит эта А? — тыкает себе под сердце Антон, заинтересованно глядя на новую совсем татуху. Не то чтобы Арсений не хотел сейчас обсуждать хоть что-то, кроме прошедшей ночи, наоборот, был всеми руками за то, чтобы отвлечься. Проблема была в том, что он не придумал на подобный вопрос какой-то мало-мальски адекватный ответ. — Эта? — смотрит на букву, зачем-то уточняя, словно у него их тысячи. — Да ничего особенного. Отражение моей жизни типа «АААА». Наверное, надо было набить несколько, чтоб понятней было. Он врёт, и Антон знает об этом. Арсений грубой ладонью потирает несчастную букву, а Шастун думает, как сам не отказался бы провести пальцами по этой ровной, почти глянцевой коже с редкими волосками между грудными мышцами, как хотел бы снова прижать к себе друга за плечи и думать о том что, А — это Антон и Арсений, что это напоминание мужчине об их такой пизданутой дружбе, думать, что он сам для него останется хотя бы таким, но воспоминанием. — Кстати, — вдруг ухмыляется Арсений, хитро оглядывая друга, — хочешь, покажу одну новую? Тебе понравится. Антон заинтересованно следит за тем, как друг поднимается на ноги, касается большими пальцами резинки треников и медленно тянет их вниз. — Не чавкай? — читает Антон надпись, растекаясь в улыбке от воспоминаний, как рисовал такую же, только на чужом лбу. — Бля, Арс, серьёзно? — Скажи же — огонь. Фраза набита на самом начале лобка, где даже видны остатки чёрных луковиц сбритых волос, и пацан чувствует неожиданное тепло внизу собственного живота. Во рту скапливается густая слюна, а не спавший больше суток мозг подсказывает, что не чавкать будет проблематично. Но мысли эти отчего-то совсем не настораживают.