Inside Beast

Арсений никогда не просыпался с кем-то. Стандартно все его связи заканчивались простым перепихом, после которого тот со спокойной душой, получив что хотел, либо выставлял партнёра за дверь, либо сам натягивал штаны и был таков. И всё его устраивало — ни тебе бестолковых разговоров по утрам, ни разочарованных взглядов. Всё изменилось с приходом Антона в его квартиру. Они часто после пьянок оказывались на одном диване, на одной кровати, валетом, в обнимку, на разных концах. И всё это не вызывало у Антона каких-то вопросов или недовольства — это же Арс, брат. Арсений же такими ночами, такими моментами логично упивался, не мечтая даже проснуться однажды с Антоном совсем не как друзья. Что Антон, закинув на него руку, будет сопеть куда-то в подмышку. Будет абсолютно обнажённым телом касаться такого же голого Арсения, а кожа его будет вся помечена мужчиной. Арсений совсем не мечтал проснуться однажды счастливым. Чтобы трепет внутри согревал и выстуженный воздух в комнате требовал прижать к себе продрогшего под тонким одеялом любовника крепче. Любовника. Арсений улыбается. Зарывается носом во всклокоченную макушку и вдыхает. Какие к чёрту сигареты, наркотики когда пацан рядом вызывает зависимость сильнее любого опиата. Только рядом с Антоном Арсений ощущает себя настоящим мужчиной. Телефон на полу дребезжит в новом приступе вызова, усиленно выворачиваясь из кармана замятых у кровати джинсов, и Арсений нехотя поднимается. Судя по только-только подглядывающему в окно рассвету, время близится к семи утра, и будет глупо позволить неизвестному абоненту разбудить вымотанного за ночь Антона. Попов поднимается на ноги и, не заботясь о наготе, поднимает мобильный, выскальзывая в кухню, и только там прижимает гаджет к уху. — Да, чего надо? — Ко мне, живо, — нервно рычит Макаров в трубку и не даёт даже минуты на раздумья. — У тебя полчаса. — Бля, да чё опять? — вымученно стонет Попов, закатывая глаза. Он никак не планировал сегодня покидать объятия Антона вообще. Ни сейчас, ни завтра, да, блять, никогда теперь. — Чё-чё, хуй через плечо. Я говорю — ты делаешь. Или на нары захотелось? — не меняя тона отзывается Илья. У него нет времени на уговоры, да и церемониться нет смысла. Они оба в тонущей лодке, и Арсений прекрасно это понимает. Арс морщится. Матерится сквозь зубы и соглашается — в его интересах теперь раз и навсегда решить проблему со всем этим мафиозным говном и постараться вообще выйти нахуй из игры. Ради Антона, естественно. Он сбрасывает звонок, наливает стакан воды и возвращается в спальню. И на входе замирает. Антон прекрасен. Он раскинут, распят на простынях под его вожделенным взглядом. Идеален с набором мелких синяков на боках, с распухшими сухими губами, с растёртым по животу семенем. И мысль, что на бёдрах его так же совершенно грязно растеклась его собственная, Арсения, сперма, бередит рассудок, почти умоляя забить на приказ Макарова. И как назло член отзывается на всю эту картину с ебейшим восторгом. Арсений нехотя отводит взгляд, выискивая в тряпичном безумии на полу собственные трусы, носки и ныряет в одежду в обратном вечернему порядке. — Который час? — тихо сипит Антон, с трудом разлепляя глаза, и, снова прикрывая их, поворачивается лицом в подушку. — Половина седьмого, — полушёпотом отзывается Арсений заправляя в ширинку недовольную ситуацией плоть. — Спи, рано ещё. — А ты куда? — блестит один зелёный глаз в дремоте, пытаясь сфокусироваться на мужчине напротив. Тело Антона ломит в приятной истоме, и он ни под каким предлогом не планирует подниматься следом, какой бы апокалипсис ни происходил за окном. — Я к Макарову, — раскатывает по животу футболку и подходит к кровати, нависая над пацаном, тепло улыбаясь. — Я ненадолго. Закончу и сразу вернусь. Он ворует у вновь засыпающего Шастуна сладкий поцелуй и уходит с полной уверенностью, что теперь абсолютно всё будет в его жизни иначе. Что он наконец выиграл эту жизнь.

⎃ ⎃ ⎃

Ноги путаются в складках сбитого одеяла, каждым движением тянущей болью отдаваясь в пояснице, голова тяжёлым валуном с трудом поднимается с подушки. Антон морщится. Приятная слабость ещё окутывает мышцы наперекор общему разъёбанному состоянию, и Шастун потягивается. Кожа на животе противно схвачена тонкой плёнкой присохшей спермы, а к ягодицам то и дело липнет пододеяльник, вынуждая елозить бёдрами, скидывая с себя ткань. Пацан даже не сразу соображает, в чём дело, когда, перевернувшись на спину, делает попытку сесть и… — Су-у-ука-а-а-а, — растянутый вой во впечатанные в ебло ладони сочетается с горящей поясницей, и парень падает на простыни назад. В голове слайдшоу из картинок прошедшей охуенно жаркой ночи под восстановленный в памяти звуковой ряд смешанных стонов. И Арсений. Везде. На каждом участке кожи, в лёгких, на пальцах, на губах и в запахе секса на его же, Антона, кровати. Паника, стыд и снова паника поднимают мурашки по длинным ногам — в произошедшее Антон не верит. Он не мог, не мог просто так взять и залезть другу, брату своему в трусы, не мог возжелать его, не мог отдаться ему. Он ведь верный, у него любовь, у него отношения. У него планов громадьё. Антон не мог, просто поддавшись алкоголю, перечеркнуть всё так тщательно выстроенное вокруг себя. Или мог? Желудок скручивается, прилипая к позвоночнику, но не в логично ожидаемой тошноте. Ему, блять, сладко. Попов не обманул в том, что однополый секс раскрывает совсем иные горизонты ощущений. И можно было бы, наверное, списать всё на просто интересный опыт, если бы Антона трахал не Арсений. Арсений, который в груди будит больше чувств, чем любой человек в окружении, да на всей, блять, планете Земля. И целовать его хочется, и защищать его от его же ебаной мафии хочется, и голос его урчащий слушать тоже хочется. Да только любить Антону Арсения не хочется. Неправильно, глупо, неуместно, бессмысленно, нелепо, абсурдно ощущать симпатию и привязанность к человеку, который так скоро останется в прошлом. Только проблема в том, что Антон уже в Арсении вязнет. Своим дешёвым, потрёпанным кроссовком, ненормально длинной ногой, безвольным телом и по самую шею в синей, бескрайней, никем не изученной океанской впадине. В переданном в его же руки чужом трепещущем зверином сердце. Антон дебилом последним будет, если скажет, что не понравилось, что виноват сам друг или что вообще хочет всё забыть. Он дебил, потому что, блять, просто дебил. И ведь Арсений же остановить пытался, предупреждал же, что пожалеет, но почему-то отказать так и не смог. Хотя, он вообще никогда ни в чём Антону отказать не мог. Арсений заботился, подчинялся всем хотелкам, остывал только от руки Антона, верным псом охранял от беды, дарил дорогущие подарки и никогда ничего не просил взамен. Слушал, давал советы, жадно ловил каждую улыбку и дым с фильтра сигареты, полученной из губ Антона. Не навязывался, не ебал мозги своими проблемами, принимал любую мысль Антона за чистую монету и истину в последней инстанции. Он вообще словно для Шастуна, нет, Шастуном жил. Причина всего этого поведения Попова кажется совсем осязаемой, когда пацан своими грубыми пальцами касается собственных губ. И срывы Арсения, и неприязнь к Ире, и бешенно колотящееся сердце друга навстречу его прикосновениям к изящной чернеющей А на его груди. Арсений не скрывал никогда отношение к собственным братьям. Арсений любит каждого своей странной, неумелой любовью. И только Антона Арсений, кажется, любит. — Блять, пожалуйста, нет, — мольба снова срывается в пустоту наполненной дневным ледяным светом квартиры, когда под веками восстанавливается раннее сегодняшнее утро и поцелуй, такой домашний, фантомно впечатывается в приоткрытый рот. Такой же, с каким Шастун сам каждый день прощался со своей девушкой, такой же, которым он говорил ей: «Я твой». Такой, который, ощутив однажды, не захочешь променять ни на что другое. Горло раздирает желанием немедленно закурить, а тело слипающимися ягодицами требует душ. Пацан осторожно поднимается на ноги, ловя лёгкие непривычные искры вдоль позвоночника. Он ковыляет в ванную, прихрамывая на правую почему-то ногу, и запрещает себе снова вспоминать прошедшую ночь. Но всё равно зачем-то вспоминает. Вспоминает крепкие объятия, осторожный шёпот и взгляд, наполненный таким безграничным обожанием, с каким не смотрел на него ещё никто в этой жизни. А собственное сердце так яростно стучит в ответ, будто пытается что-то добавить от себя. Но Антон его не слушает. Ему совестно, что раньше не разглядел истинного отношения друга к себе, что дал надежду и теперь вынужден её отобрать. Первая мысль сказать, что не помнит и ничего не было, абсурдна в самом зачатке. Антон не был так сильно пьян, и на поцелуй утром он ответил осмысленно. Вторая — свести в шутку — аналогична по тупости первой. Голые ступни касаются ледянющего чугунного дна ванны, и не настроенная ещё водяная струя выстреливает в грудь из лейки душа такой же холодной водой. Острые брызги пронзают замершее тело, и мысли, кучкуясь в разнузданном танце, просят горячего мужчину назад. А что если… если в Москве действительно ему не место? Если с работой не завяжется, универ не котируется, и даже с Ирой не судьба? Ведь здесь всё так привычно, в квартире через три квартала теплее, есть работа, и есть Арс. И губы у него слаще, и понимает с полуслова. Да только с Арсом не получится семьи. Их точно затравят, сам Арс не изменится, не бросит криминал. И Антон скорее путает привязанность с любовью. Вопрос только к кому из. Ира родная, своя. Она любит Антона страстно и так же страстно в него верит. Она костьми ляжет, чтобы выбиться им обоим в люди, и глупо пытаться искать в этом двойной смысл. Ира тянет на поверхность, Арсений тянет на дно. А Антона, блять, тянет к Арсению. Сомнения не смываются ни мылом, ни попыткой убедить себя идти за мечтой. Он даже рисует диалоги с Ирой, где признаётся, что изменил ей. Думает о вариантах её ответа, думает, что если она согласится перешагнуть с ним этот поступок, то её точно нельзя будет терять. А затем отпускает себя, зарываясь в фантазию, где Ира решает не возвращаться. Не отвечает на звонки или сама находит себе за эти дни кого-то в столице. Антон не хочет принимать решение, он не хочет терять обоих. Он хочет долбаную нормальную сказочную жизнь, да только так, чтобы снова проснуться с Арсением. В ванной становится душно. Горячий, пропитанный влагой воздух кружит голову, но никак не помогает с ответом. Парень кутается в длинный махровый халат и, толком не вытирая тело, шлёпает босыми ногами на кухню, где с вечера всё так же на столе стоят стопки, и заветренная колбаса привлекает гулко жужжащую в воздухе муху. — Уеби, — машет он рукой над провизией, прогоняя насекомое, и совсем не брезгует стащить затоптанный всё той же ненавистной мухой кусочек докторской. Он плюхается на свой стул, шипя проклятья в сторону Попова и его стручка и не понимает, с хуя ли так больно, если ночью было прям заебись? И хуй в очке не смущал совсем, и собственные крики, да и вообще не хотелось, чтобы Попов прекращал пыхтеть. Антону даже признавать не совестно, что такого кайфа никогда не было ни с кем, в том числе и с Ирой. Погружённый в душевные терзания, Антон даже упускает из вида, как муха вновь пристраивается к колбасе на треснутой чёрной тарелке. Неожиданно на столе пиликает телефон, и впервые в жизни Шастун вообще не хочет отвечать на звонок именно этого контакта в телефонной книжке. — Зай, ты не поверишь! — без приветствия начинает задорным голосом девушка, и Шастун вздрагивает. Густеющий в горле ком навалившейся вины не даёт нормально ответить, и всё, что он выдает в микрофон, это многозначительное: — М? — Я нашла отличную квартиру, не очень далеко от метро и всего за двадцать тысяч в месяц! Правда, с коммуналкой будет около двадцати пяти, но это не проблема! — Ага, — бесцветно выдыхает в трубку. Ира воодушевлённо тараторит, но Антон совсем не концентрируется на сути — он сидит и ищет в себе подсказки, чувства, что отзывались бы на каждую ноту чужого голоса. Ищет так упорно, что чуть не упускает главного. — А ещё хозяйка содержит свой зоомагазин и на первое время может взять тебя к себе менеджером! И внезапно именно эта фраза бьёт обухом по русой голове. Вот она — цель, что он так усиленно добивался, птица счастья, за которой гнался не один месяц, вдруг сама послушно садится в широко раскрытые ладони. — Подожди. Ты серьёзно? Голос срывается, и пальцы подрагивают от накатившей бури эмоций. Всё так охуенно складывается, но, вместо ожидаемой эйфории, в душе страх. — Абсолютно. Как только переедем, пойдёшь к ней на собеседование, — Ира не даёт вставить ни одного вопроса, да Антон и не хочет спрашивать. Ему кристально ясно, что от такого предложения отказываться нельзя, такие подарки судьбы не бывают в жизни дважды. Проблема лишь в том, что с той же кристальной ясностью Антону именно эта птица счастья совершенно, блять, ни разу не нужна. — Не переживай, зай, ты однозначно справишься, — тем временем лепечет в поддержку Ира и мягко, сквозь очевидную улыбку интересуется: — Как ты там вообще без меня? Не засрал ещё квартиру? На столе — всё тот же бардак несовершённого пиршества, на полу — мокрые следы, ведущие из залитой подтекающим смесителем ванной. А на кровати, их практически супружеской кровати, всё то же перевёрнутое постельное и чужой горчащий запах с застывшими в непроветренной комнате стонами. — Нет, — безбожно врёт Шастун, буравя взглядом столешницу. — Нормально всё. — Хорошо, я пойду сейчас позавтракаю где-нибудь и посмотрю город. Вечером ещё раз съезжу на квартиру и фотографий для тебя наделаю. Но Антону нахуй не сдались эти фотографии. Антону нахуй не сдалось делать выбор. — Давай. Буду ждать. — Не будет. Звонок обрывается так же резко, как реальность припечатывает Антона к земле.

⎃ ⎃ ⎃

Арсений, откровенно говоря, парит над землёй. Он бесит своим довольным жевалом Макарова все часы, пока тот рассказывает обо всей нехилой работе по заметанию следов, которую он провернул, о поиске причастных к сливу лиц и о том, как искусно смог напасть на след первоисточника возникших в его жизни проблем. Мафиози крайне заёбан жизнью, так некстати навалившимся на него разводом с переделом имущества. Заёбан настолько, что даже пытается вытащить из Арса хоть какое-то знание о том, почему его, бывшей теперь уже, жене так всрался бестолковый гадюшник Матвиенко, толком не приносящий, по его меркам, никакого значимого дохода. Попов искусно выдаёт предположение о наличии в этом самом гадюшнике кофешопа с хорошей травой, и это даже частично удовлетворяет интерес Ильи. Он берёт с Попова практически клятву о том, что тот без его ведома не полезет ни в какие афёры, тем более воровство, пока опасность повторной ориентировки не устранена полностью. А Арсений обещает, не кривя душой — незачем, что в ближайшее время он точно будет занят совершенно другим. Арсению столько ещё нужно наверстать с Антоном. Он безостановочно лыбится, как довольный сытый кот, гордо заявляя Макарову, что теперь не один, что теперь будет особенно осторожен, и Илья устало кивает на дверь — эти голубые сказки ему вот ни разу не упёрлись. Выскакивает Арсений от мафиози в самый разгар слепяще-снежного дня и вдыхает полную грудь морозного воздуха. Середина декабря впервые за долгие годы окутывает Воронеж белоснежными крыльями, радуя жителей прекрасной погодой. Арсений подставляет лицо игриво сверкающему солнцу и ныряет в маршрутку до дома Шастуна. Он думает, как буквально через пару остановок сожмёт Антона в объятиях и больше не отпустит никогда. Как снова будет просыпаться с ним под одним одеялом и целовать его губы ночи напролёт. Порывы самозабвения даже предлагают купить какой-то подарок, но ничего равнозначного цветам, только для мужчины, в голову не приходит. Потому Попов ограничивается пакетом с разносортным фастфудом, абсолютно уверенный в том, что без него пацан максимум доел свою несчастную колбасу. Ухмыляется. На вечер наверняка нужно будет придумать что-то романтично-праздничное, быть может вообще ресторан или кафе, но зависит всё от того, как быстро они смогут перенести к Арсу домой Антоновы вещи и как сильно заебутся в процессе. Если, конечно, полноценный переезд Антон не захочет отложить до завтра или до возвращения Иры — вряд ли сегодня Шаст нормально может ходить. Поджимает губы. Так жаль, что пришлось покинуть парня утром, упустить лишние часы наедине. Но сейчас он абсолютно точно поднимется в квартиру, прижмёт Антона к себе и вновь испьёт самый потрясающий поцелуй в своей жизни, и абсолютно точно далеко не один. — Тох, это я, — произносит в микрофон панели домофона и, услышав долгожданный писк открытой двери, бегом залетает в подъезд. Зверь в предвкушении трётся изнутри о грудину и урчит сладко, урчит громко. Голодно. — Соскучился? — перешагивает порог чужой квартиры, окидывая взглядом нахохлившегося воробья-Антона нежным взглядом: тот обнимает себя за костлявые плечи, кутаясь в безразмерный, молочного цвета халат, и не поднимает взгляда от пола. Арсений думает: стесняется. Он закрывает за собой дверь и снова нарушает тишину хитрым: — Вещи-то собрал? И Антон наконец-то смотрит прямо в глаза. Хмуро, растерянно, тускло. Его элементарно ломает изнутри. — Какие вещи? — Свои, — всё с той же теплотой отзывается мужчина. — Ты ведь вернёшься ко мне? Домой? В нём столько надежды, что дурно становится. Шасту. Самому от себя. Он и рад бы ответить, конечно, рад бы вернуться домой, но рассуждает трезво. Антону пора взрослеть. — Нет. Пуля разрывает ткани тела безболезненно. Атомная бомба выжигает жизнь сравнимо с укусом комарика. Антон тремя буквами уничтожает в Арсении последнее. — То есть как «нет»? — Арс, — выдыхает измученно, ерошит волосы, оставляя руку на загривке, и потирает шею, — я вчера много выпил, поддался порыву, если хочешь, но я не хотел, чтобы получилось... — вжимает голову в плечи, и словно уточняет: — Так? Арсений в откровенном ахуе. Он следит за каждым дёрганным жестом и не понимает: — Ты шутишь, что ли? Блять, да меня не было полдня, что за это время изменилось? — Ничего, — силится говорить уверенно. Но сам понимает, что выходит на троечку. — Ничего и не менялось. Я всё так же люблю Иру и уеду с ней в Москву. Любит. Уедет. Покинет эту зону комфорта, и всё будет у него заебись. И не будет вспоминать, как хотелось в этот уродский момент прижать к себе Арса, уткнуться в его макушку носом и сказать: «Да, это неудачная шутка». Может, даже назвать его этим слащавым «зай» и наверняка огрести за такую глупость. Но Антон мужчина. Ирин мужчина. Арсений усмехается: — Ах да, как я мог забыть. — Выплёвывает мерзкое: — Ира. Слишком наивно было полагать, что Антон внезапно пересмотрит всю свою жизнь, изменит принципам и бросит бестолковую глупую девку, даже из другого города сжимающую пацану яйца. — Она нашла квартиру, — лишь подтверждает все догадки Арса Шастун. — И мне предложили там работу. В Москве. Он снова мнётся, заламывает пальцы и ждёт почти что в наглую хоть какую-то поддержку, да только всё желание отбивает продолжать эту передружбу. — Арс, то, что было ночью… И Попов не выдерживает. Он шагает в обуви, размазывая тающий на подошве грязный снег по чистому линолеуму, и толкает пацана к стене, сжимая в кулаках ворот его сраного халата. И рычит в унисон своему раненому зверю самое ожидаемое: — Назови мне хоть одну причину, одну, блять, причину, почему я не должен говорить о нас твоей любимой Ире. — Потому что ты всё ещё мой друг, — дышит прерывисто в лицо, послушно сдаваясь чужой власти, но продолжает рушить всё, что за ночь успел сотворить, — и им останешься навсегда. Это звучит тошнотворно нелепо. Арсению ярость боли застилает потемневшие вмиг глаза: — И со всеми своими друзьями ты спишь? Курок взведён до щелчка. — Арс, пожалуйста. — Что? Что «Арс»? Ты понимаешь вообще, что произошло? И выстрел прицельный в самую глотку ненужной никому зверюге. — Это была ошибка. В ноги падает, захлёбываясь кровью. И хрипы нескладным буквенным строем забиваются хозяину под дрожащий кадык. — Арс, прости меня, я правда не понимаю, что на меня нашло. Я виноват. Очень. Арсений отступает. В его небе гаснут последние звёзды, взгляд пустеет, и только надежда оборачивается на последнем шаге. — Для тебя это всё вообще ничего не значит? Совсем ничего? — Прости что… «Прости что позволил себя полюбить, прости что сам почти полюбил тебя». Антон не договаривает. Ему самому от себя противно, у него в солнечном сплетении раскидывает чернеющие лучи настоящее солнце мертвых. Сознание бьётся в истерике, требуя изменить решение, но Антон не сдаётся. У Арса в агонии бьётся сердце. — Что? Воспользовался мной? Охуенно это ты, блять, придумал, Шаст. И на хуй сел и рыбку съел. Он взмахивает руками и толкает Антона в грудь. Тот же терпеливо замирает. Ждёт, когда друг выплеснет эмоции хоть так, даже если в итоге разъебёт ему лицо. И только устало морщится, слушая чужой поток озлобленных претензий. — Что ты несёшь? — А как это понимать?! Ты остался, блять, привел меня к себе, — выплёвывает ядом в самое лицо. — Хотел поржать надо мной? Над моими чувствами? — Я не знал, что ты… — сглатывает тугой ком. — Что я тебе нравлюсь. Это звучит так по-детски, что даже обидно. Обидно, что ко всей палитре чувств, к пережёванной в итоге гордости применяется это беспечное «нравлюсь». — То есть, если бы знал, то не подставился? — небрежно и издевательски звучит охрипший голос. — Не лёг бы под меня? — Прекрати, — теперь уже Антон осекает и отталкивает от себя мужчину. Он ведь извинился, признал ошибку, так почему Арсений не может здраво осознать, что всё это не имеет смысла? Не имеет будущего, да и не имело никогда? — Этот разговор бесполезен. Давай ты остынешь, а потом мы всё обсудим. Но Арсению обсуждать уже нечего. Он вздёргивает острый подбородок, окидывает своего самого родного, как он слепо верил, человека максимально пренебрежительным взглядом и наконец ставит на всём этом точку, тяжёлым ботинком продавливая ещё живому зверю грудь. — Знаешь что, Шастун? Ничего я не буду больше с тобой обсуждать. Я нахуй тебе не всрался ни раньше, ни тем более сейчас. Я таким дебилом был, что за тобой, блять, таскался. Ты не видишь нихуя. Думаешь, какая-то бумажка и город исправят тебя? Ты научил меня выращивать и крутить косяки, ты научил бадяжить химку, и ты сам вписался во все мои такие неправильные для тебя святого дела. Разуй ты свои глаза наконец: ты такой же, как я, а не тот, кем тебя придумала и сделала Ира. И таким ты будешь даже на Северном ебаном полюсе, потому что по-другому жить не умеешь. Но если тебе проще обвинить во всём меня — вини, давай. Да, и ещё. Катись ты нахуй в пизду. Куда хочешь и с кем хочешь. Меня же ты, как и мечтал, больше никогда не увидишь. Крепкий кулак сбивает побелку со стены у самого лица Антона, чудом не задевая оттопыренное ухо. И это всё, что оставляет о себе на память Арсений, громко хлопая входной дверью. Крошки краски на махровом халате и настоящий эскиз табулатуры своей любовной сонаты на теле под ним. Сонаты, которую больше никогда не сыграет.