Дегенеративное искусство

      На Чимина в повседневной жизни трудно обратить внимание — обыкновенный молодой кореец с осветленными волосами, прячущий смазливое лицо за очками. Он обычно кутается в невзрачные спортивные шмотки и не вылезает из дома без особой необходимости. Ходит на учебу, работу, встречается с немногочисленными друзьями. Гипертрофированные образы, что он воплощает в отснятых роликах, никак не связаны с Пак Чимином из реальной жизни. О его профессии знает только близкий друг и младший брат-школьник. Факт того, что несовершеннолетний брат в курсе того, чем именно Чимин спонсирует еду за семейным столом огорчает так, что порой кусок в горло не лезет, но, с другой стороны — в каких семьях нет скелетов в шкафу?       Чимин жилистый и гибкий, поджарый, как английская борзая, у него светлая кожа, а на увитой мышцами спине виден рельеф острого позвоночника. Он занимался некогда танцами профессионально и, не считая серьезной травмы колена, превосходное атлетическое телосложение — единственное, чего он добился за годы усердных тренировок.       В студии воняет так, что дышать нечем. Жарко. Чимин изнеможденно отваливается на матрас. Юнги, шумно отдуваясь, бросает свое бледное туловище рядом. Хочется отпихнуть задыхающийся рядом организм, но сил нет.       — Ты сегодня как швейная машинка, — жалуется Юнги и хватается по-стариковски за свою поясницу.       Иногда съемки проходят как каторга. Иногда, как сейчас, резонируют с внутренним состоянием. Сегодня Чимину хотелось тепла и разрядиться. Благо, к Юнги он привык настолько, что почти не противно чувствовать вкус прокуренного горького языка во рту и сухие мозолистые пальцы на коже.       Над ними гаснут пышущие жаром софиты и Чимин, не теряя времени, торопится в ванную привести себя в порядок. Перед сценами с анальным сексом он не ест обычно сутки и теперь мечтает телепортироваться в ресторанчик у дома, чтобы навернуть в одного целый таз чачжанмена. Он собирает свои вещи и старается не сталкиваться с Чонгуком, который снует по захламленной студии то тут, то там, рядом с ним, параллельно. И тоже спешит. Чимин невольно ускоряется, нервно пропихивая в тесный рюкзак аккуратно сложенное белье и средства гигиены — к очередному подкату на велосипеде его зад не готов. Он втискивает свои ноги в узкие кожаные брюки, раскатывает по торсу такую же узкую футболку.       — Опять расфуфырился, — замечает Юнги, а Чимин делает вид, что не слышит.       Потому что да, он действительно расфуфырился — в обычной жизни (стоит упомянуть это во второй раз) Чимин так не одевается. Просто в последнее время хочется выглядеть блестяще и неотразимо. Чтобы кое-кто знал его только таким — либо туго обтянутым в черную кожу, как сосиска в полиэтиленовую обертку, либо в чем мать родила. На работе он как самец павлина: растопыривает грозно свои перья — не подходи, опасно.       Чонгук работает в их организации месяц — невероятно долгий срок для среднестатического оператора Люмпенса. Чимин с тех пор снимается в пятый раз и налаживать отношения с коллегой не особо стремится. Старается выглядеть как можно более отталкивающим, да только это Чонгука не пронимает никак — навязчивый интерес к его таинственной персоне наоборот усиливается. Новичок относится к нему слишком дружелюбно, порой нахально, и отчаянно пытается втереться в доверие. Чонгук нравится всем, даже Юнги. Но Юнги просто падкий на халяву — а подхалим-оператор почти каждую съемку старается спонсировать кофе для всех на площадке. А еще покупает для Чимина бумажные полотенца и этот марафон невиданной щедрости не собирается прекращаться. Перед своим порносонбэннимом Чонгук шестерит на максималках. Пытается провожать до метро, подкармливать в перерывах, интересуется состоянием здоровья. Это Чимину не нравится. Это настораживает.       Чимин начинает подозревать неладное за новичком в третий совместный съемочный день, когда Чонгук, прилежный студентик, вежливый и аккуратный, пинает вдруг мусорный бак рядом со своим трухлявым велосипедом с такой яростью, что кажется, будто глаза его поблескивают красным. А потом начинает вполголоса ругаться с кем-то по телефону. Сквозь зубы и с такими интонациями, которые с этим его миловидным кроличьим лицом не вяжутся никак. Скрытый в ночном сумраке от людского взора, но не от внимательных глаз всевидящего Чимина, который обожает курить тихонько в грязных подворотнях. Насупленный, весь в черном, с большим рюкзаком за плечами, Чонгук громоздится на свой велосипед и крутит педалями в сторону метро. Растворяется мутной точкой в освещенной желтым светом фонарей улице и гаснет вдалеке одновременно с сигаретой Чимина. Интересно, очень интересно.       Вопреки ожиданиям, в этот день прокатиться на метро Чонгук не предлагает, нагоняет Чимина у лифта, зовет вежливо режущим по ушам «сонбэннимом» и, бросая на лету «до встречи», убегает прочь, оставляя его куковать в темноте. Чимин не вешает нос — ему все равно и, помимо облегчения, он ощущает только режущий в подреберье голод. Он энергично двигает с места туда, где в глотку ему, как из рога изобилия, будут вливаться жирные массы лапши в соусе и хрустящей курочки, перемешанной с соджу.       В метро аджумы пытливо осматривают его туго затянутые джинсами сильные ноги и задницу. Чимин ловит собственное отражение в стеклянных дверях: любимый кожаный бомбер со стразами, который придает объема в плечах и делает его силуэт маскулинным и изящным одновременно. На вытянутой сильной шее гроздьями блестят цепи, а вырез на футболке являет миру разлет тонких ключиц. Затонированные в пастельно-розовый волосы небрежно ниспадают на высокий лоб, а губы сияют в ярком дневном свете вагона метро. В голове шепелявым шепотом Юнги проносится: «расфуфырился» и Чимин раздраженно думает: «Ну и что?». Зато аджумам праздник. У Чимина призвание такое — дарить людям радость и наслаждение одним своим существованием. И лучше не вспоминать лишний раз, что весь этот марафет ради того, чтобы отвадить от себя Чонгука. Он думает о нем настолько часто, что ему мерещится в глубине вагона его фигура и Чимин моргает раздраженно, пытаясь развидеть широкоплечий черный силуэт, который послушно растворяется в пестрой толпе.       На Синчоне в девятом часу вечера шумно, людно, пахнет молодостью и квинтэссенцией запахов любой возможной на планете пищи. Чимин забегает домой, сбрасывает сумку с вещами и вылетает обратно, сжимая в руке бумажник. Забегаловка в цокольном этаже его дома хоть и не блещет особыми изысками блюд, но идеально подходит для Чимина. Добрая хозяйка всегда докладывает двойную порцию кактуги и никогда не жалеет соуса от своего постоянного посетителя. Стуча каблуками остроносых ботинок, Чимин несется вниз по лестнице: уже на пороге его окрыляет запах еды, скрытой за выцветшей дверью. Он влетает в свою любимую обитель чачжанмена и сразу же бурчит под нос недовольно, когда видит заполненное помещение. Дом его находится неподалеку от главной пешеходной оси, в заглоте, зажатый такими же безличными многоэтажными близнецами, поэтому порой сюда набиваются студенты и офисные работники после работы. Очень некстати это случается именно сегодня. А он еще со вчерашнего вечера мечтал забуриться сюда, на любимый пурпурный диванчик в нише, в самом углу.       В глубине помещения слышится стеклянное позвякивание и звучные голоса подвыпивших посетителей. Чимину не хочется сдаваться, придав лицу как можно более отстраненное выражение, широким шагом он направляется вглубь ресторанчика в поисках свободного столика — но тщетно.       — Сонбэнним?       Чимин не вертит головой лишний раз и старательно делает вид, будто не слышит громогласный голос Чонгука, доносящийся до него прямиком с его любимого диванчика.       — Сонбэнним! — Чонгук неуемный, он машет ему с места, зажатый со всех сторон своими друзьями — не выбраться и Чимин позволяет себе кивнуть ему в ответ вежливо и кротко.       Перед Чонгуком стол напоминает алтарь от обилия бутылок с соджу, а сам он сидит с высоким стаканом пива в руках. И все кричит что-то Чимину, активно размахивая руками. Он улыбается широко, как обычно, и лицо его на самом деле окрашивается неподдельной радостью, когда Чимин переступив через свою гордость все-таки шагает к его столику. И физически ощущает нервные взгляды друзей Чонгука, что скользят по его туго затянутой в кожу фигуре. Чимин снисходительно оглядывает всех сразу и каждого в отдельности, останавливает темный, хищный взгляд на Чонгуке. Неприкрытая усмешка блуждает на увлажненных блеском губах. Чимин не может являть себя миру по нормальному. Без кокетства и своего обворожительного томного лика. После смерти он утрамбует свое внушительное портфолио в толстую папку формата А3 и поспешит в ад, устраиваться суккубом на полный рабочий день.        С ним хором здороваются пятеро юнцов. Они вместе похожи на бойз-бэнд или баскетбольную команду из фильмов — откуда только у Чонгука столько красавчиков-друзей? Отборных породистых корейцев, статных и миловидных, будто взращенных в соседних пробирках.       — Чего тебе? — спрашивает Чимин, интерес к компании незнакомцев пропадает, взгляд его ныряет в золотистую панировку курочки, что стоит рядом с парнем возле Чонгука. У мальчика огромные глаза с густыми, пушистыми, нехарактерными для мужчины ресницами. Смотрит на Чимина осторожно, с любопытством, будто боится спугнуть.       — Вы один? Не хотите к нам присоединиться?       — Не один, — врет Чимин из вредности, мажет безразличным взглядом по друзьям Чонгука и гадает, не разболтал ли он им кто именно по профессии его прекрасный и загадочный сонбэнним.       — Тогда извините за беспокойство, надеюсь Вы хорошо проведете вечер, — Чонгук как обычно вежливый до тошноты, Чимин с натянутой улыбкой хочет пожелать ему то же самое — нахер вообще было его так назойливо звать, но отвлекается на входящий вызов. От режиссера Люмпенса. Уголок рта дергается нервно. Обычно напрямую он с ним никогда не связывается — только через агента.       — Чимин-и, привет, — голос его звучит вкрадчиво и явно не собирается радовать выгодной халтуркой. — Я с новостями.       С лица вмиг слетает улыбка, вокруг него будто выключают свет и выдергивают из шумной едальни. Внимание концентрируется на шуршащем по ту сторону провода голосе. Чимин не замечает, но Чонгук настораживается аналогично, вглядывается внимательно в его мгновенно побледневшее и застывшее в напряжении лицо.       — Слушаю.       — Ты уходишь в карантин, никаких съемок недели две. И запишись к венерологу.       Склизкая многоножка сворачивается в его пустом желудке и просится наружу, цепляясь когтистыми лапками за его внутренности, Чимина начинает бить едва ощутимым ознобом.       — У кого плохие анализы?       — У Юнги нашли… — сердце замирает, а конечности наливаются тяжестью. Страшно, по-настоящему. Даже при том, что каждый день он живет с тревожным чувством, что вот-вот настанет такой момент, когда ему сообщат, что на площадке у кого-то нашли… — …ошки.       — Что? Что нашли?       — Мандавошки, блядь, у него. Вши лобковые!       — А? — не верящим в свою удачу голосом, на автомате произносит Чимин, на лицо невольно ползет облегченная улыбка и Чонгук вглядывается в его лицо еще более пристально.       В этот раз пронесло.       Чимин заходится громким издевательским гоготом прямо в трубку и сбрасывает вызов. Боже. Юнги невероятный. И только в этот момент замечает, что стоит, оперевшись ладонью о столешницу компании Чонгука. И все за столом, а в особенности сам Чонгук, смотрят на него так участливо, будто ждут каких-то общих дурных вестей. Вряд ли сердца их тронут мандавошки Юнги.       — А, ой, извиняюсь, — Чимин использует свою самую очаровательную мордашку из всех: улыбается мило, блестящие глазки в пол, как у застенчивого малышонка и, не удосужившись ни с кем попрощаться, летит в обратную сторону, к стойке администратора. Заказывает двойную порцию чачжанмена с собой и тщательно выбирает ироничный мем, чтобы отослать Юнги-хену в катоке. Ищет в нейвере попутно мандавошки и радуется поначалу, что волос там у него нет вообще. Пока не вычитывает, что лобковые вши могут локализироваться на ресницах, бровях, по краю волосистой части головы… А сегодня как раз имела место быть сцена с отсосом. Чимин отменяет отправку ироничного мема, шлет вместо него пару ласковых — это же с кем нужно трахаться, чтобы вшей подцепить? И дергается на месте, когда понимает, что через плечо ему заглядывает Чонгук.       — Мандавошки?       — У Юнги. А я теперь на карантине.       — На сколько?       — Две недели.       У Чонгука такое лицо, будто Чимина ссылают добывать железную руду в Южную Африку.       Чимин улыбается ему ободряюще и сладко, так, что у Чонгука должно свести скулы. У него нет времени на расшаркивания с мелким — ужин уже готов, он хватает тяжелый, пышущий паром полиэтиленовый пакет, и, коротко поблагодарив официанта, спешит возвратиться домой. Чонгук нагоняет его уже на улице и просит дать номер. Чимин нехотя диктует его быстро-быстро — стынет еда, а после настырный оператор хватает его за локоть и вместо прощания говорит вполголоса, глубоко заглядывая в глаза:       — У меня есть одно предложение для Вас. Пожалуйста, найдите для меня время на следующей неделе.       Чимин вырывает локоть, к лицу Чонгука опять приклеивается добродушная улыбка, которой он провожает его до самого угла.       Какое еще предложение? Что пай-мальчику со съемочной площадки может понадобиться от порноактера? Чимина обуревает любопытство вперемешку с тревогой.       Нельзя же такому хорошему мальчику без изюму?