Расколотый Дар

Погрузившись в приятные воспоминания, Меана сама не заметила, как ее исподволь стало обволакивать душное облако сна. Вкрадчиво, незаметно, неуловимо он туманил сознание, и вот уже что-то необъятное и темное грозно откликнулось, поднимаясь навстречу смутным видениям из глубин естества. Дышать становилось все тяжелее, будто по горло в воде, которая подступала все выше, сдавливая грудь, за ней горло. Хотелось привстать на цыпочки, высоко задирая голову, чтобы дать себе еще хоть несколько мгновений, хоть несколько вдохов до того, как вода хлынет в горло, обрывая дыхание, сомкнется над головой, навсегда закрывая солнечный свет… Причудливые и страшные грезы были бесцеремонно прерваны хриплым, полным ярости рыком. Придя в себя, Меана обнаружила, что ее снова трясут и треплют, как тряпку, и зрачки пса уже не мерцают, а полыхают алым пламенем. Отталкивая от себя волкодава, она с трудом выдохнула: – Кром, да что с тобой сегодня?! И обнаружила, что дышать становится легче, будто темная вода и впрямь была здесь и отступила, едва девушка открыла глаза. Но призрачный плеск еще стоял в ушах. Выпустив истерзанную рубашку, пес пристально всматривался в лицо хозяйки. Чем яснее становились ее глаза, тем тише делалось рычание, клокотавшее в гортани волкодава, тем глубже уходил алый блеск зрачков. – Кром, почему ты меня будишь? Почему ты так злишься? Меана села в постели, зябко обхватила колени руками. Ее передернуло – от ночной прохлады, не от страха. Бояться собаку ей пришло бы в голову в последнюю очередь. Пес это знал – и был благодарен за доверие. Но вот выразить свою благодарность он мог только одним способом – не допустить, чтобы с хозяйкой случилось непоправимое. А как бороться с невидимым врагом? У него нет тела, в которое можно вонзить клыки, нет дыхания, которое можно оборвать, сдавив челюстями глотку. У него не встанешь на пути живой стеной, которую не убрать с дороги, пока та дышит. Можно лишь стеречь его приближение и не давать подойти к воротам души, которые беззащитны во сне. Впервые в жизни волкодав испытал нечто похожее на признательность по отношению к своему прежнему владельцу. Если бы не его противоестественные увлечения, Крому оставалось бы только раз за разом будить девушку, пока она в конце концов не заподозрила бы неладное и не пожаловалась отцу… а тот бы, скорее всего, убрал собаку из спальни и тем погубил свою дочь. Но пока доверие Меаны к своему четвероногому стражу было абсолютным, шанс еще оставался. – Кром, я ничего не понимаю! Что происходит? Сны эти странные… и ты сегодня сам не свой… Палорский волкодав помедлил еще мгновение, глядя на хозяйку, спрыгнул с кровати, пробежался по комнате, размахивая пушистым хвостом. Обнюхав углы, он лапой выгреб из-под комода ключ от сундука и подтолкнул его к Меане. Потом подбежал к сундуку и поскреб его, жалобно повизгивая. – Кром, полировку поцарапаешь! Пес тихонько гавкнул и потыкался носом в замок. Внятнее изъясняться он не мог. Говорили, прародитель этой породы умел разговаривать, но дара этого своим потомкам не передал. Был он последним из легендарных волков, сыновей ночного сияния и полярной вьюги, и с ним иссякла древняя зимняя кровь, владевшая севером с первых нитей полотна… Меана внимательно смотрела на волкодава. – Ты хочешь, чтобы я его открыла? Кром снова гавкнул и просительно заскулил, всем своим существом пытаясь показать, что да, да, именно об этом он просит свою хозяйку. Недоумевая, Меана выбралась из постели, подошла к сундуку, шлепая босыми ногами по половицам, подобрала с пола ключ и вставила его в скважину замка. С музыкальным звоном крышка откинулась, открывая уложенные в чехлы теплые зимние вещи. Кром сунулся мордой в сундук и расчихался – одежда была щедро пересыпана душистыми травами от моли. Поддевая чехлы носом и поминутно чихая, пес пробирался вглубь укладки, пока не нашел то, что искал. Пятясь задом, он вытащил чехол с длинной, еще бабушкиной шубой из меха северного волка. Меана никогда ее не надевала – ростом не вышла, хотя любила иногда доставать и разбирать слежавшийся серебристый мех, густой и упругий на ощупь. Эту шубу Кром и сунул в руки хозяйке. – Зачем она мне? – удивилась Меана, подхватывая совсем не подходящую по погоде одежду. Не зима на дворе, зачем ей шуба? Ответить ей пес не мог. Вместо ответа он ухватил хозяйку за подол многострадальной рубашки и потащил вон из комнаты. Совершенно растерявшись, Меана шла – вернее, почти бежала – через весь дом, через сад, а когда палорский волкодав наконец выпустил из пасти изодранную ткань, девушка обнаружила, что находится в беседке посреди пруда. Пока она озиралась вокруг в полном недоумении, сзади раздался шумный всплеск. Она обернулась и увидела, что Кром сбросил со столбика петлю каната, которым привязывали наплавной мостик. Теперь вернуться на берег можно было только вплавь. Но воспоминание о том, как подступала к горлу вода, было слишком свежим, и Меана попятилась прочь от причала. Где-то глубоко внутри родилось чувство жестокого разочарования, граничившее с ненавистью… и тут же исчезло, не оставив после себя ничего, кроме мимолетного удивления. – Кром, что ты наделал? – только и могла спросить девушка. – Мне же здесь ночевать теперь придется! Отсюда до дома не докричаться! Пес покрутился у резной скамьи, укладываясь поудобнее. Умостившись, он зевнул во всю свою огромную пасть, и тут же засопел в легкой полудреме, демонстрируя, что вот теперь-то его обожаемая хозяйка в полной безопасности. С воды ощутимо тянуло свежестью. Поежившись, Меана встряхнула шубу, завернулась в нее с головой и улеглась на скамью, оказавшуюся неожиданно удобным ложем. Как бы она ни была поражена необычным поведением собаки, ей и в голову не приходило, что можно не послушаться лохматого друга. Если Кром считает, что сегодня Меане нельзя спать в спальне, значит, нечего ей там делать. Если он считает, что скамейка посреди пруда – самое подходящее место для ночлега, значит, так тому и быть. Доверие девушки к волкодаву и раньше было воистину безграничным. А уж с тех пор, как Кром заставил ретироваться того безумного юношу… Меану передернуло. Прошло уже немало времени, но острота впечатлений не размылась. Каждый раз, когда он смотрел на нее, встречая на улице, Меана чувствовала себя запачканной. Было в этом человеке нечто глубоко порочное, настолько, что ее начинало подташнивать. И когда отец пришел к ней с известием о сватовстве, она отказала без раздумий, с таким явным отвращением на лице, что отец даже не пытался настаивать, только кивнул, словно утвердившись в каком-то своем мнении. Меана знала – его никто не поймет. И ее тоже. Сын князя – куда выше метить? И ведь не окрутила косами, не опоила зельем – сам пришел и предложил, слыханное ли дело, чтобы княжич к торговцу ходил на поклон? Она не могла согласиться. Тем более не могла, что незадолго до этого какие-то мерзкие старухи то и дело подходили к ней на улице, и сулили дорогие подарки за благосклонность к некоему знатному и влюбленному юноше. Она знала, чем занимаются сводни, и отказывалась с отвращением, а когда последняя схватила ее за рукав, чтобы не дать уйти, на старческой руке сомкнулись зубы волкодава. Кром не поранил сводню, хотя мог откусить руку одним движением челюстей. Но больше старухи к Меане не подходили. Как знать, может, сегодня он опять попытается проникнуть в ее спальню, и поэтому Кром увел ее оттуда? Может, пес чуял, что на этот раз безумца остановит только смерть, а убивать было нельзя: взявший на поруки пса-убийцу разделит с ним ответственность, если собака убьет без серьезного повода. А уж для князя защита чести дочери торговца, конечно, не будет серьезным поводом. И тогда Крома убьют. И ее вместе с ним. Спать уже совсем не хотелось. Лежа на спине, Меана смотрела на звезды, на стремительные зигзаги летучих мышей – их можно было угадать по тому, как мигали звезды, на взмах ресниц заслоняемые маленькими крыльями, слушала трели ночных птиц и лягушек, тихое дыхание Крома, мерный плеск воды. Постепенно странное спокойствие охватывало Меану – словно все тревоги остались где-то невероятно далеко, чуть ли не за пределами мира, но, уходя, они не оставили за собой пустоты. Внимательное, сосредоточенное, испытующее безмолвие – такой предстала внутреннему взору девушки ночь. И нечто в ее душе откликнулось этому безмолвию, поднялось из потаенных глубин сознания – но совсем иначе, чем в спальне. Если там прикосновение неведомого дурманило и пьянило, лишая воли, пробуждая такие темные и низменные инстинкты, о которых Меана и подумать не могла без дрожи ужаса, то здесь, под звездным небом, она становилась холодной и чистой, как древнее серебро. Вот огоньки звезд – над самой головой, заглядывают в глаза, пронизывают насквозь тонко позванивающими лучами, изгоняя остатки липкой тьмы из самых укромных уголков души. Вот тусклые, холодные светлячки скользят в глубине пруда, их не видно, но и видно в то же время – если смотреть не глазами, а тем неведомым, что пробуждалось в ней. Это рыбки с их холодной кровью. Чуть дальше и чуть теплей – огоньки травяных лягушек и жаб. Горячие и стремительные, как падучие звезды, искры в высоте – птицы и летучие мыши. Поодаль – целая россыпь маленьких костерков, это дом отца, и каждый огонек – спящий человек. Если захотеть, можно коснуться любого из них. Можно – смутив, заставив трепетать в испуге или восторге, а можно – не потревожив, не колыхнув ровного пламени, так, что он и не заметит касания, и только потом странное томление иногда будет просыпаться внутри – томление по неизвестному, но такому желанному… А дальше – целое море таких огней, и уже трудно выделить отдельный огонек из этого зарева. Спящий город… А вот Крома – нет. Его живое тепло светит сильно и ярко, вот оно, совсем рядом, только руку протянуть. Но если коснуться его, станет очевидно, что этот свет – отраженный. Он весь принадлежит ей, Меане. Весь, без остатка… Кружение огней, живых и небесных, мягко качало скамью, убаюкивало, навевало светлые сны, уносило куда-то в неведомое, но такое родное и чистое, словно запах матери… Меана совсем не помнила ее, и только во сне иногда ей чудилось тепло, роднее которого не было и не могло быть в этом мире. Она потянулась к нему, доверчиво и бесстрашно, уже не видя, как над крохотным островком посреди водной глади тает в ночном воздухе слабое мерцание. На этот раз Меану разбудила птица. Выкрашенный переливчатым лаком ноготь показался певчему дрозду спинкой нерасторопного жука. Простительное заблуждение – кроме ногтя, из-под шубы больше ничего не выглядывало. Клюнув пару раз, птаха с истошным писком метнулась в заросли, оставив в собачьей пасти добрую треть хвоста. Протерев глаза, Меана невольно рассмеялась при виде того, как яростно плюется перьями ее страж. – Кром, за что ты его так?! Он бы не сделал мне ничего дурного! У волкодава явно было на этот счет другое мнение. В последний раз лязгнув страшными челюстями, Кром прыгнул в воду. Пруд был проточным, и за ночь слабым течением мостик прибило к запруде. Ухватив зубами петлю с поплавком, пес подплыл к беседке, и Меана бросилась на помощь. Вместе они выбрали тяжелый мокрый канат, подтянули мостик, и девушка уже было собралась накинуть петлю на столбик, но тут же с визгом отскочила – ее окатило целым ливнем холодных брызг. – Кром, паршивец!!! Нашел время отряхиваться! Гавкнув, пес прыгнул вперед и успел поймать ускользающий в воду канат. – Ничего, зато умылась, – утешилась девушка и снова взялась за петлю. Когда дом купца пробудился, уже ничто не напоминало о ночных событиях. Меана валялась в постели, досматривая сладкий утренний сон, волкодав на пару с дворовым псом облаивал соседскую кошку, охочую до цыплят, шуба покоилась в сундуке, а безнадежно испорченная собачьими клыками ночная сорочка отправилась на кухню в виде тряпочек для протирки стола. Только дощечки наплавного мостика влажно поблескивали на солнце, да клочок серебристого волчьего меха трепетал от вздохов утреннего ветерка в завитке прихотливой резьбы. Но мех унес в свое гнездо ощипанный дрозд. А доски скоро высохли. Когда непроглядная тьма за окном сменилась жиденьким рассветом, разъяренные демоны наконец оставили в покое колдуна и его сообщника. Все за пределами круга, что не было защищено, было перевернуто, сломано, или разбито. Мастер вытер покрытый испариной лоб, задул почти догоревшую свечу и с невольным уважением посмотрел на княжича. За всю ночь юноша ни разу не пошевелился – как сел у подсвечника, обхватив руками колени, так и просидел до самого утра, ни звуком, ни хотя бы судорожным вздохом не выдав своего страха. В то, что он вообще не боялся, Мастер не верил - что-что, а запах страха колдун умел уловить не хуже демона. – Они ушли, - голос у колдуна был охрипшим после целой ночи чтения заклятий, удерживающих защиту. Хон кивнул и медленно поднялся, морщась от боли в затекшем от неподвижного сидения теле. Зря колдун его пугал – да, страшно видеть глаза тварей Бездны, но ни одна не прорвалась сквозь незримую границу. Они были надежно защищены. – Все прошло хорошо? – спросил он у Мастера. Из вежливости спросил, и так ведь понятно, что все в порядке, раз они живы. – Насколько это возможно для первой ночи. Они вернулись гораздо раньше, чем я их ожидал, но это все-таки в пределах нормы. Чем податливей душа к злу, тем дольше они возле нее задерживаются. А девушка, видно, очень чиста... но первые семена уже посеяны, и в свое время принесут урожай. Ступай, отдохни и возвращайся на закате. Кивнув, юноша вышел, осторожно перешагивая через следы буйства демонов. Закрыв за ним дверь на прочный засов, колдун набросил на вход простенькое охранное заклинание и поплелся в спальню. Сил едва хватило сплести ловушку для собственных снов: столь раннее возвращение демонов, да еще в такой ярости, вообще-то было очень далеко от всякой нормы, и с этим следовало немедленно разобраться. А времени на разбирательства не было – до ночи нужно успеть отдохнуть, чтобы удерживать круг. Оставалось прибегнуть к испытанному методу: пока тело спит, разум ищет в лабиринтах сновидений разгадку... Далеко за полдень, выспавшись и как следует подкрепившись, Мастер прошел в библиотеку, прихватив с собой тяжелый обсидиановый шар, который хранил у изголовья. Именно туда ловушка собирала сновидения, и при чтении их книги следовало держать под рукой – мало ли что найдется любопытного? В ином казусе без дюжины толстенных трудов и не разберешься. Привычно бормоча формулы активации, колдун уложил шар на специальную подставку, уселся в удобное кресло, проговорил последние слова заклинания и приготовился смотреть. Шар мягко засветился. В окутавшей его голубоватой дымке Мастер без труда разглядел спящую девушку и невольно прищелкнул языком – хороша! У сопляка губа не дура, если в такой пигалице разглядел будущую красавицу, каких свет давно не видел. Родись она серебряной дворянкой – королевские сваты в очередь бы выстроились. А если бы золотой – так и вовсе войны не избежать. Но родилась дочерью простого торговца, и теперь станет забавой для отпрыска мелкопоместного князя. Ирония судьбы... Мастер мог по праву гордиться своими достижениями. Вообще-то считалось невозможным выяснить обстоятельства уже произошедших событий - только отдаленных или не очень отдаленных будущих, реже - настоящих. Но ему удалось совместить две формы поиска: чтения памяти и записи снов. И пока он спал, его дух смог извлечь из сознания непосредственных исполнителей все интересовавшие Мастера подробности. Демонам-то было хорошо известно, кто лишил их нынче ночью законной добычи... Вскоре колдун знал все, и знание это не прибавило ему уверенности в успешном исходе дела. Палорский волкодав каким-то образом почуял демонов и разбудил хозяйку. Причем сделал это дважды. Ярость демонов вполне объяснима – бодрствующий человек полностью контролирует свое сознание и недоступен их влиянию. Но после второй попытки пес и вовсе увел девушку туда, где они не могли добраться до своей жертвы! В место, окруженное проточной водой. И даже мостик догадался скинуть – единственную нить, связывающую островок с берегом. Над живой, текучей водой порождениям Бездны нет ходу, и они вернулись к тем, кто их призвал, чтобы выплеснуть бессильную ярость. Палорские волкодавы – умнейшие из собак, это было известно любому одаренному. Но даже такой умный пес – только пес. Да, он может знать, что рядом находится демон – инстинкт позволяет животному чуять не только видимых врагов. Но и умнейшая из собак не может знать, что демон нападает на спящего человека, и уж тем более не должна знать, как бороться с демоном, если ее этому никто не обучил! Кто мог объяснить псу, как защитить свою хозяйку от невидимого противника?! И как обезвредить четвероногого телохранителя? Он ведь так и не даст демонам закончить работу, будет будить девушку раз за разом, а после третьей ночи ярость демонов достигнет таких пределов, что никакой круг их уже не удержит... Умирать так нелепо в планы темного Мастера не входило. Задумчиво поглаживая вулканическое стекло кончиками пальцев, колдун перебирал свои уловки, о которых не спешил сообщать коллегам по ремеслу. Отдать Бездне мальчишку? Пусть сам отведает блюдо, которым хотел накормить избранницу. Золото уже получено, от кошелька он избавился. Но если князь прознает, к кому бегал отпрыск, придется уезжать, бросив почти все, что собрано здесь. А с возрастом охота к перемене мест становится все слабее, и Мастер ею переболел уже очень давно. Оставить обряд незавершенным? Демоны убьют щенка, на зов которого явились сквозь прореху в ветхом полотне. Но внезапная смерть может привлечь внимание, князь может обратиться к Владыкам, и тогда опять-таки придется бежать. А Мастер привык к этому городу и дому. Полученное золото не стоило расходов на обустройство нового гнезда. Еще несколько вариантов были рассмотрены со всех сторон и безжалостно отметены. Слишком призрачна выгода, слишком велика опасность быть раскрытым. А свой покой и возможность невозбранно заниматься изысканиями колдун ценил превыше всего. Был, конечно, один способ... Девушку жаль, разумеется, но ей так и так пропадать – на зачарованных сыновья князей не женятся. На ней уже вообще никто не женится, даже за самое богатое приданое, даже за все имущество торговца. Кому нужна жена, которая ни за домом следить не может, ни детей растить – одни постельные утехи на уме? Да и родит – какое дитя будет у той, что стала приютом демонов темных страстей? Так что ей уже ничего не повредит. А там уже и с собакой можно будет разобраться. Кто все-таки мог обучить волкодава?.. Ответ на этот вопрос очень занимал колдуна. То, с чем сталкиваешься впервые, всегда интереснее всего на свете. Особенно если то, с чем столкнулся, считается совершенно невозможным. Надо будет порыться в библиотеке, решил Мастер, убирая по местам книги и шар, в котором уже погасли отсветы видений. Такие важные вещи должны иметь объяснение. И если он их не найдет, у него будет занятие на следующую половину жизни. И даже не придется добывать подопытную собаку слишком дорогой породы. Торговец еще и доплатит, лишь бы забрали волкодава и от позора избавили. Вечерние сумерки застали колдуна сидящим в библиотеке над кипой старых книг. Он был доволен – все задуманное удалось, не пришлось даже изощряться в плетении интриг. Полезная все-таки вещь – знание людских страстей… У каждого есть своя неприглядная изнанка, своя темная сторона, которую не то что окружающим – себе-то не показывают, не признают, что она есть. И если уметь видеть, что на этой изнанке схоронено от солнечного света – о, можно тянуть за темные ниточки, невидимые глазу, и кукла будет послушно плясать, покорная рукам кукловода, даже не подозревая, что он есть, этот кукловод! Даже на смертном одре одураченный будет верить, что сам принял решение, сам его выполнил, и никто ему в этом не помогал… Всего-то и понадобилось сходить в одну из таверн и там обронить пару вроде бы ничего особого не значащих фраз. Нужный человек их услышал, удивился и осмыслил по-своему. Потом, без всякой задней мысли, как забавную шутку, повторил другому человеку, напрочь запамятовав, от кого и где их слыхал. Но тот принял пересказанное как непреложную истину. И вскоре по городу пополз мерзкий слушок…