Как работают иллюзии

Зелёное пятно, чирикнув, рассекает голубое небо и сливается с листвой раскидистого дерева в одном из небольших садов. Массивный гинкго неслышно вздрагивает ветвями, шелестит и роняет девственно-чистый лаймовый листок в крохотный пруд. Спокойная вода идёт кругами. Лист неспешно покачивается на искристой глади, настойчиво прибивается к противоположному каменному берегу, поймав яркий отсвет полуденного солнца на волне. С энгавы опускается ладонь и зачёрпывает воду вместе с листком. Кисаме лёжа с закрытыми глазами на иссушающей жаре не глядя проносит пригоршню над досками — капли глухо тяжело с перестуком капают на веранду — пропускает воду сквозь пальцы и ухватывает лист за черешок. Открывает глаза. В большой замозоленной ладони маленький листок выглядит совсем крохотным. Только взгляд режет таким же контрастом цвета, как у всей страны Чая в разгаре лета: если зелень, то яркая, кислотная, без единого пятна и надрыва; если лето, то пеклом, слепящим сквозь решето веток и свесов крыши солнцем. От жары хочется сдохнуть. Прямо на раскалённой энгаве под чириканье белоглазки, слившейся с кроной в оттенке лайма, в отвратительном безветрии и душащем бездействии. В пальцах прокручивается черешок, лист расправляет свой идеальный контур. Похож на веер. Взгляд ленно перетекает с листа в руке на сидящего за раскрытой сёдзи Итачи. Его выточенный профиль подходит для классического антуража. И расслабленная поза за невысоким столом, юката, спокойные движения, шорохи бумаги, правильно придержанный для письма рукав, аккуратно подобранный в пучок хвост. Итачи не обращает внимания. Буднично макает кисть в чернила, моргает, выводит какие-то пометки на раскатанной части свитка. Очевидно, для Учихи не большая проблема — долгий простой в стране Чая. Ему не слепит в глаза листва, несильно удручает жара, не раздражает идеалистическое спокойствие большого арендованного на чужие имена дома. Кисаме перекатывает затылок по доскам, возвращается к изучению листа. Веер. Движение пальцев, и вот он исчезает. Остаётся тонкой прожилкой на фоне комнаты, будто не существует. Поворот. Расправляется полукругом, жадно ловит луч солнца, просвечивает на свету, обнажая систему своих сосудов и жил. Кисаме постанывает — звук неразборчиво утопает за грудиной — и свободной рукой чешет запревшие яйца. — Итачи-сан. — М? — не отвлекается, тянется за дальним свитком, постукивая держателем по столешнице. — Как работают иллюзии? На секунду неторопливая возня с бумагами затихает, пропускает на первый план чириканье белоглазки и шелест тихого ветра. Кисаме даже не ленится повернуть голову обратно, коснувшись ухом раскалённых досок энгавы, но зрелище не радует ничем новым — Итачи продолжает чтение. — Что именно тебя интересует? — за гипнотизирующим покачиванием волос у лица едва заметно движение губ. Кисаме наблюдает за его профилем. — Принцип работы, — уточняет, а затем, поймав расплывчатую формулировку даже этого вопроса, усмехается. — Я знаю основы гендзюцу, но меня интересует немного другое. Создание иллюзии носителем додзюцу отличается от создания обычным пользователем. Принцип, как я смог заметить, немного другой. — Он несильно отличается от основ, — поправляет Итачи, разгладив ещё один свиток справа. — Меняется степень влияния и сила захвата. Кисаме хмыкает. Лист-веер опускается вместе с ладонью от уровня глаз в полутень комнаты. — Но проработка и детальность точно на совести пользователя. Мне доводилось как-то попасться в иллюзию девчонки из Камня — с вашими в сравнение не идёт. Наконец худые пальцы замирают над столом. Итачи поворачивается. — Гендзюцу — такой же инструмент, как холодное оружие, — Кисаме нравится искать в его глазах огонёк интереса, но, вероятнее всего, это отсвет, затерянный в ресницах. — Алгоритм действия выбирает пользователь. Вероятно, тогда была неудачно подобрана схема работы и рычаги влияния. — Вот об этом я и говорю… — встретив ответный взгляд, он шире растягивает пересушенные губы в ухмылке. — Шаринган усиливает влияние и захват. Но вот всё остальное, внутренняя часть: все алгоритмы, схемы, продолжительность… Зависит от пользователя. Итачи моргает. Выбившаяся из пучка прядь волос стекает по плечу. — Твой интерес касается проработки алгоритма действия гендзюцу? Кисаме едва заметно поводит бёдрами. Даже близость воды не особо помогает в этом пекле. — Можно сказать и так. Молчание вливается рекой в море — природно и естественно. Итачи размышляет, глядя поверх его головы, в поворот энгавы по краю дома. Белоглазка, попрыгав по веткам гинкго, спрыгивает в траву сада. — Задаваемый алгоритм зависит от выбранного типа гендзюцу, — негромко заговаривает он, и Кисаме непроизвольно вскидывает во внимании брови. — Как и степень влияния, искажения реальности. — Типы. Нападение, поддержка, защита?.. — Нет. Итачи упирается ладонью в татами, пересаживаясь удобнее для разговора. И что-то в этом плавном действии льстиво оглаживает Хошигаки: заинтересовал, отвлёк. — Для пользователя тип определяют степень захвата цели, база тех ресурсов, которые будут применены в гендзюцу. Изначально выбирается база, потом на её основе прорабатывается алгоритм. Чем дольше Кисаме всматривается в полностью чёрные глаза напарника, тем сильнее в груди спирает почтительным восхищением: один из последних сынов уничтоженного клана рассказывает о сложной схеме работы части додзюцу. И за опущенными в умиротворении ресницами видится не просто шаринган, а намного более сильное, мощное оружие — ум. Рассудительная последовательность слов и движений завораживает. Касается покалыванием затылка. — Можно условно поделить типы на три части, — не особо ударяясь в долгие пояснения, Итачи прикрывает глаза и укладывает ладони на коленях. — Лёгкий, средний и сложный. — Звучит довольно просто, — усмехается Хошигаки, переваливаясь на бок. Локоть уходит из блаженной тени под палящее солнце, отлипая от досок, и Кисаме подпирает голову. Поправляет прилипший от пота к ноге член, оттягивает резинку штанов, чтобы ветер хоть сухим языком коснулся лобка. — Лёгкий тип гендзюцу — самый распространённый, — продолжает Итачи. — Меняется восприятие цели в отношении определённого объекта или субъекта. — Поддержка и нападение?.. — пытается предугадать по известным ему основам. — Что угодно, — безразлично поправляет Итачи. — Алгоритм никак не зависит от типа. Схему работы закладывает пользователь, ориентируясь на восприятие цели гендзюцу. Птица, — тёмный взгляд плавно расчерчивает линию по всему телу Кисаме, уходит в сад, находя зелёное чирикающее пятно у пруда, и Кисаме поворачивает голову следом, — это определённый субъект. В гендзюцу её можно заставить исчезнуть, создать другую такую же, задать нехарактерные параметры, свойства, полностью изменить действия. В зависимости от твоих реакций, это будет классифицироваться как разные виды атаки или сдерживания. Но база — только сам субъект. Не изменяется поток времени, окружающая среда и другие субъекты, объекты. — Значит, в этот тип входят практически все гендзюцу, которые я видел... — в голове прокручиваются все самые интересные примеры, но практически все подходят под описание. Кисаме чуть разочарованно смотрит на прыгающую белоглазку, наклоняющую голову и опознающую своё отражение в воде. — А что насчёт воздействия субъекта?.. — Оно не до конца реалистично и значительно. Если в гендзюцу субъект как-либо взаимодействует с окружением, то лучшим способом будет увести внимание цели от этого. В зависимости от количества вкладываемой чакры и уровня пользователя последствия воздействия будут моделироваться, но размыто и неточно. — Например? — Брошенные в гендзюцу кунаи просвистят по воздуху, но удара о дерево не будет, как и повреждений на коре. Если гендзюцу продолжительное, то цель в последующем не найдёт эти кунаи на месте попадания — они исчезнут. — Фиговое гендзюцу... — посмеивается Кисаме. — Чаще всего данный тип используют для краткосрочных атак и сдерживаний, — спокойно продолжает Итачи. — Его база: малозатратное использование чакры, параллельный реальному поток времени, отсутствие воздействия на окружение. — К сложному типу относится Тсукуёми? — опережает события и искоса окидывает взглядом Учиху, но тот умиротворённо наблюдает за перемещениями птицы. — Да, — профиль Итачи изучен до дыр, однако на него всё равно приятно смотреть. Как и на спокойно прикрытые глаза без кровавых дорожек слёз. — Но перед сложным есть ещё средний тип. — Ни туда, ни сюда?.. — Не так, — Учиха поворачивается обратно. — Средний тип удобнее использовать для алгоритмов, углублённых в сознание цели. Он даёт больший простор для действий, и применение на цели оставляет отпечаток. — Разница? — Временной поток изменён относительно реального, захватывается часть окружения, выбор субъекта или объекта расширяется, отчётливее проработаны детали воссозданных образов. Средний тип может включать в себя гендзюцу, при которых цель теряется во времени и пространстве. — Тогда что же входит в сложный? Итачи чуть склоняет голову набок — короткие пряди перекатываются по скуле, выбиваются из-за уха. Кисаме ловит себя на том, что довольно странно заставлять Учиху раскрывать все карты своих техник, но продолжает: — Воссоздание реальности, отсутствие временного потока, глубокое влияние на все органы чувств, — бегло проводит Хошигаки сопоставление под внимательным взглядом напарника. — В общем, всё то, чего не дают базы лёгкого и среднего типа?.. — Есть одно значительное различие, — Итачи пристально всматривается, затем с тихим шорохом ткани поднимает руку. Касается указательным пальцем своего лба. — Лёгкий и средний тип основываются на восприятии цели. Гендзюцу поражает мозг, но мысли, воспоминания, ассоциации цели закрыты — что для обычного пользователя гендзюцу, что для носителей шарингана. Кисаме удивлённо поднимает брови. — Основа — это всегда восприятие цели. Если цель не остановит ни одна метаморфоза с птицей, гендзюцу не будет выбирать субъектом её. — Значит… — Пользователь задаёт только конечный результат, которого он хочет, — кивает Итачи, опуская руку. — Гендзюцу нарушает восприятие для достижения этого результата. А вот орудие определяет сама цель. — Получается, если я не боюсь птиц и кунаев, то гендзюцу выберет что-то другое из моей головы?.. — Именно. И пользователь об этом может не знать, — губы Итачи трогает едва заметная ухмылка, но сразу разглаживается. — Гендзюцу этих типов удобны для понимания слабых точек цели. Если пользователю нужен результат, чтобы цель увернулась от куная — гендзюцу накладывается на объект. Если пользователю нужен результат неточного перемещения цели, без плана и понимания, что может к этому привести — гендзюцу накладывается на саму цель. Мозг цели напрямую выдаёт алгоритму то, что может привести к нужному результату. Пользователю же информацию даёт реакция цели. — Различие сложного от среднего и лёгкого типа заключается в координаторе гендзюцу? — улавливает ход мысли Кисаме, поражаясь, как интересна оказывается на поверку тема иллюзий. — Верно. Сложный тип основывается не на разуме цели, а на заранее созданном пользователем сценарии и алгоритме. Если в алгоритме сложного типа есть птица, она будет там всегда вне зависимости от восприятия цели. Поэтому сложный тип самый чакрозатратный, — чёрный взгляд опускается на собственные ладони, статично лежащие на коленях, — от пользователя требуется полное воссоздание локации иллюзии, схемы работы. Требуется проработка алгоритма с учётом вероятностей. Контроль гендзюцу от начала и до конца. Нет вспомогательной базы на мозговые реакции цели, поэтому приходится выбирать сценарий, оптимальный для среднестатистического подверженного. Неожиданная смена термина режется, как брызги воды — белоглазка порывисто спрыгивает в воду, торопливо хлопает крыльями, окропляет пересушенные камни тёмными каплями и так же хаотично возвращается на траву. Чирикает. Кисаме смаргивает — глаза по ощущениям пересыхают как галька. — Сложный тип не используют обычные пользователи гендзюцу, я не ошибаюсь?.. — Редко, только мастера, — выдох получается громче привычного, и звук спёртого дыхания едко напоминает, что и Итачи дышит этим отвратительным раскалённым воздухом, страдает от мерзкой жары. — Додзюцу даёт несравнимые возможности для использования сложного типа. Поэтому проработка моих иллюзий сильно отличается от иллюзий рядового шиноби: у меня больше опыта и возможностей в программировании алгоритмов сложных типов; средний и лёгкий типы после этого не затрудняют. Губы трогает ухмылка — Кисаме не сомневается в том, что уровень гендзюцу Итачи-сана намного превосходит уровень признанных мастеров. Однако шаринган не настолько великий помощник, ведь в противном случае каждый из ранее встреченных Учих мог бы быть непревзойдённым мастером иллюзий. Но клан Учиха погибает от руки одного конкретного мастера. И мало кто столь же тонко и ювелирно использовал возможности додзюцу. Ветер вальяжно касается листка гинкго, выпавшего из пальцев. Зелёный веер неспешно поднимается, проползает пару сантиметров вдоль тела и падает обратно на татами. Не зря у Дейдары сводит скулы от зависти — настоящее искусство. Многогранное, кропотливое, величественное и восхищающее. Одно мгновение для противника как титаническая работа над искусным видом убийства и обезвреживания. Взмахом ресниц. Незаметным движением радужки под их сенью. Вздрагиванием кончика пальца. Долгой систематической работой, логическим мышлением, построением сложных схем и созависимостей. — Полагаю, твоей целью была не короткая вводная в программирование гендзюцу, — безграничная чернота взгляда поднимается, и Кисаме чувствует, что испытывает не меньший восторг шиноби от спокойствия обычных глаз Учихи. Рот растягивается в широкой усмешке. — Зрите в корень, Итачи-сан, — потянув ногу, Хошигаки удобнее укладывается на боку и смещает вспотевшую ладонь с виска на щёку. Его цепкий взгляд, сконцентрированный на глазах напротив, становится до боли очевидным. Итачи невысоко приподнимает брови. — Сфера применения, — Кисаме не сдерживает смешка. — Но я не буду врать, что ваша лекция была мне безынтересна. Редко когда удаётся детально узнать работу определённого вида техник. Ваши иллюзии теперь стали намного занимательнее. Но всё же мне любопытно вот что ещё: как понимаю, данные базы работают для стандартных видов поддержки, нападения и защиты? — Для чего угодно, — напоминает Итачи, но интерес к беседе не утрачивает. Чуть склоняет голову, изучая внимательнее. — Продолжай. — Если же, напротив, задача стоит в удовлетворении цели. Сфера меняется — меняется ли тип гендзюцу?.. Итачи моргает. — Удовлетворение какого рода? Кисаме скалится в улыбке, хмыкает. — Допустим, любого. — Поменяется только направленность гендзюцу, — отвечает без промедления, не отводя взгляда. — Если при виде нападения гендзюцу направлено работать по схеме, которая будет расцениваться мозгом как угроза с требованием незамедлительной реакции, то в случае удовлетворения — будет условно поставлено завершение алгоритма на достижении этого удовлетворения. — Вы спросили «какого именно рода», — отмечает Кисаме. — Это важно? — Да. Удовлетворение физиологических потребностей – предположим, жажды – и удовлетворение эстетических потребностей будут задействовать разные части мозга. От этого меняется схема работы. Если в первом случае окончание алгоритма однозначное — в мозг поступает сигнал о насыщении — то во втором алгоритм будет работать в более сложном режиме: гендзюцу будет регулярно сверяться с реакциями мозга цели, чтобы фиксировать промежуточный результат и на его основе прокладывать дальнейшую схему до назначенного пользователем результата. Но, поскольку понимание пользователя может отличаться от действительных потребностей цели, окончание алгоритма размыто. И есть большой риск не достигнуть поставленной задачи. — Получается, снова большой акцент на работе с вероятностями, как в сложном типе... — с пониманием протягивает Кисаме. — Это интересно. Итачи выдерживает паузу, немного думает, пока теряется зрительный контакт. — Назови конкретную потребность, — и переводит взгляд обратно. Половица скрипит под опущенной тяжёлой ладонью, когда Кисаме упирается и приподнимается. Кожа неприятно отлипает от горячего дерева, приклеивает ссушенные хлопья старой краски к плечу, и Хошигаки грузно усаживается, со скупым раздражением стряхивая колючие пластинки. — Потребность в сексе, — он аккуратно отделяет бликующую коричневую плёнку от ребристой поверхности жабр, щерится, не глядя в ответ. — Физиологическая. Татами едва слышно поскрипывает — Итачи свободнее усаживается на ступни. — Это проще нарушения потребности в безопасности, на которых основано большинство гендзюцу, — с неторопливой задумчивостью произносит он, и Кисаме мерещится, будто ответ ставит его в тупик. Но присохшая в межжаберном пространстве крошка требует внимания, и он не поднимает голову, выцепляя ногтём краску. — Но мне не доводилось работать с этим. — С сексом?.. — усмехается Хошигаки, бегло оглядывая напарника исподлобья, однако лицо у того не меняет сосредоточенного хладнокровия. — С гендзюцу по удовлетворению сексуальных потребностей цели, — между бровей залегает неглубокая складка. — Это интересно. — И чем же? — Сексуальные потребности так же вариативны, как творческие и эстетические. В отличие от других физиологических потребностей, способы достичь удовлетворения сексуального могут сильно отличаться. — Все кончают одинаково, — хмыкает Кисаме. Ноготь проезжается по нежной внутренней части, и губы непроизвольно вздрагивают. — Дрочить можно на что угодно, а спускают все всё равно в руку. — Но первичным сигналом служит сексуальный стимул, базирующийся на персональных предпочтениях, — продолжает рассуждать Итачи, не реагируя на сосредоточенное глухое шиканье напротив. Поднятая тема неожиданно занимает его всё больше. — Задача гендзюцу усложняется, ведь стимул без осведомлённости пользователя неоткуда взять. Значит, нужен ряд подготовительных шагов, при которых либо сам алгоритм вычисляет необходимый стимул, либо сам пользователь получит необходимую информацию. — Не проще, как в случае сложного типа, задать оптимальную схему или образ?.. Короткий шорох ткани, скрип пола. Сверху на голубую ладонь падает паутинная тень от волос, затем касание. Худые длинные пальцы с осторожной лёгкостью подцепляют прилипшие микроскопические хлопья, плавно оглаживают плечо и убирают. Кисаме молча опускает ладонь, наблюдая за чужими движениями. В Тумане такие руки называли “печатными” — с них рисуют методички, изображают в камне, проводят подробные разборы для безмозглых, чтобы увеличить скорость складывания. Эстетичные, длинные, по таким всё видно. Учихам не нужны эти курсы. Не нужны вводные для программирования гендзюцу, не нужны наставления мастеров, как составлять сложные алгоритмы воздействия иллюзий и какие области мозга за что отвечают. Природа сама щедро одаривает их: изяществом ладоней, плавностью движений пальцев, умом, залёгшим в глубине зрачков и на тёмной радужке океаническим дном. А потом… Белоглазка чирикает — теперь в идеалистической зелени вееров кроны. “Живое ископаемое” — так, почтительно склоняясь, окрещивает дерево в саду один из врачей. Перечисляет нукенинам богатый перечень лечебных свойств, попутно показывая апартаменты для остановившихся в санатории путников, распекается в удивительно плодотворных результатах лечения по их методикам. Слуга рядом почтительно молчит, склонив голову, и наблюдает исподлобья за гостями. Гинкго в ответ птице едва слышно шелестит листьями. Как Итачи, изучая свитки, шевелит губами за спадающими на лицо волосами. Живое ископаемое — с бледными пальцами, с кружевом вен на тыльных сторонах ладоней, с щедрыми дарами жизни и один из последних, кто может обнажить свету красоту своего рода. Для кого-то изяществом профиля, пыльностью чёрных глаз, измождённых от шарингана, глубоким голосом, витиеватой речью. Для Кисаме — ледяными пальцами, без страха отделяющими старую краску от жаберных прорезей; холодным рассуждением, как морально уничтожить противника; стойкостью, неизящным схаркиванием кровью на сандалии, силой ума. Итачи склоняется ближе к его плечу, вглядывается, на пробу проводит большим пальцем по коже рядом, не остаётся ли ещё. — Внутри, — негромко подсказывает Хошигаки, и Учиха придвигается плотнее. Кисаме не страшно ему доверять. Не страшно подставлять жабры. Страшно, что и гинкго отцветает. И кто-то не видел его цветения. — Оптимальный образ может подойти, но не всегда должным образом вызывает сексуальный стимул, — так же приглушённо продолжает рассуждать он, чуть натягивая кожу возле прорези. — Есть фактор ориентации, предпочтений, невербальных знаков. По шее и затылку лёгким покалыванием. Плечи расслабляются. Кисаме прикрывает глаза. Глухой шёпот на уровне груди сливается с шелестом кроны в саду. — Первичная реакция — образ предстаёт перед глазами. Глаза, считав, передают информацию вентромедиальной коре головного мозга. Часть лобных долей, ответственная за эмоции, оценку рисков и принятие решений. Лоб немеет — приятно. — Вступает лимбическая система. В данном случае, она определяет сексуальный стимул. После определения, части мозга, ответственные за обработку визуальной информации и за восприятие человеческого тела, начинают работать активнее. Ответ поступает в вентромедиальную кору, затем — подключаются все органы чувств, перефокусируются. От Итачи пахнет горькими лекарствами, пылью свитков, железом крови и оружия. Его голос звучит за грудиной бархатом, обкатывает все острые звуки, как язык реки – камни. — Но определение стимула вторично. Требуются эмоции. — Кисаме едва слышит, как он отщёлкивает от ногтей краску. — В височной области мозга расположена амигдала. В ней формируются сильные эмоции и их связка с памятью. От воспоминаний зависит эмоциональная окраска, которую впоследствии амигдала передаёт мотивационным центрам. Мотивационные центры определяют наши действия. Жара ощущается за блаженной пеленой расслабленности тускло, невзрачно. Контрастнее касания и голос. — Физическое влечение неразрывно связано с эмоциональной составляющей желания. Эмоции активируют левую соматосенсорную кору мозга — она напрямую отвечает за гениталии. Поэтому без эмоциональной окраски и её содействия алгоритм гендзюцу может не достигнуть окончания. Холод пальцев отстраняется. Затем — шёлково оглаживает плечо, аккуратно проводит по рельефу прорезей. Кисаме неохотно приоткрывает глаза и падает взглядом на лицо Итачи. Небрежная горбинка у переносицы от перелома, изгиб ресниц, сухость губ, череда мелких белёсых шрамов на висках. Чёрный взгляд поднимается выше. — Для передачи нервных импульсов мозг вырабатывает нейромедиатор — дофамин. Дофамин стимулирует лимбическую систему, из-за чего наступает эрекция, — смотрит прямо, разглядывает, медленно фокусируется то на одном, то на другом глазу. — Ускорение сердечного ритма, повышение кровяного давления, гормональные изменения… Всё то, что невозможно проанализировать, происходит последовательно для алгоритма гендзюцу. И если была допущена ошибка — достичь результата становится крайне трудно или невозможно. Кисаме размыкает губы, чтобы что-то ответить — но звук режется сухостью в глотке. Итачи продолжает: — Показав гетеросексуальному мужчине мужчину, я ошибусь. Показав гомосексуальной женщине мужчину, я ошибусь. При учёте системы, которая будет работать на сдерживание и оценку ситуации, височные доли, передняя поясная кора головного мозга и вентромедиальная префронтальная кора не дадут цели отреагировать должным образом на иллюзию. — И вы проиграете, — не едко усмехается уголком губ Кисаме, неотрывно глядя в глаза. — И я проиграю, — эхом подтверждает Итачи, на секунду дольше глядя в ответ, но затем смаргивает и уводит взгляд к руке. — Я закончил. Кисаме следом опускает глаза на плечо, осматривает. Даже при плохом зрении Итачи с его печатными пальцами лучше удаётся найти едва видимые кусочки и избавить от дискомфорта. Итачи деликатно ценит чужие особенности, видение, глупые вопросы. Итачи ценит — поразительная черта для такого человека. — Это интересная тема, но без практики сложно предугадать как алгоритм будет работать, — завершает, и энгава глухо поскрипывает, когда он поднимается, хлопая подолом юкаты. — Направленность иллюзии простая, но исполнение вариативно. — Удивлён, что это вас так заинтересовало, — Кисаме хмыкает, провожая взглядом удаляющегося обратно к столу Учиху. — Я полагал, вы уже работали с подобным. — Дать задачу цели на соблазнение — да, но вот удовлетворить саму цель не доводилось. Хотя это было бы занимательно. Приевшийся на слух шелест бумаги, назойливое чириканье и плеск воды у энгавы. Разговор стихает, как нормальный ветер в стране Чая неделю назад. Кисаме обводит взглядом полупустые помещения, разлинованные солнцем по щелям открытых сёдзи, и снова оттягивает резинку штанов, чтобы поправить член. Будничное касание отзывается чувствительностью. Не удивительно, что бубнёж Учихи в плечо и его колупания в жабрах вызывают реакцию. Секса не случается с самого прибытия в эту треклятую мирную страну, где не сквозит даже нотками междоусобных разборок для общей разрядки. А в зоне санатория ещё тише, чем на улицах городов. Вот и маринуются они в жаре, спокойном прозябании под эстетику местных видов. Хошигаки привычнее спускать пар в битве. На худой конец — мордобое. Но ни того, ни другого на обозримом горизонте событий не предвидится. — Итачи-сан, — поизучав минут с десять волнение кроны, подаёт голос Кисаме. — Раз заинтересовались темой, может быть, испытаете свои силы на мне? Итачи, углубившийся в чтение, настороженно поднимает голову, но держатель свитка из пальцев не выпускает. Кисаме расслабленно окидывает его взглядом из-за плеча. В гендзюцу Итачи он попадает пару раз, и то запланированно. Напарник внимательно относится к командному доверию, какое возможно в объединении нукенинов, потому сомневаться в том, что хоть раз Хошигаки ненароком оказывался в иллюзии, немыслимо. Кисаме избирательность льстит, но порядком наскучивает. И в долгом взгляде читается это размышление — Итачи взвешивает, насколько необходимо применение техники ради забавы и эксперимента. — Можно попробовать, — секунд пять уходит на окончательное решение, и Учиха прикрывает глаза, отпуская свиток. — Но мне потребуется потом твоё мнение, чтобы понять недочёты. — Оставлю самый подробный отзыв, — довольно оскаливается Кисаме и с охотой отворачивается от энгавы, перебираясь в мягкую полутень комнаты. — Не будете против минета?.. — Алгоритм подстроится без этой информации, — прохладно отзывается он, аккуратно сворачивая свиток перед собой. Кисаме хмыкает — очевидно, Учиха хочет попробовать без уточняющих деталей. А недавно задвигал целую лекцию об их влиянии. Присаживаясь перед раскрытой сёдзи, Кисаме невольно теряется на секунду, как удобнее принять позу: не каждый день добровольно соглашаешься поддаться гендзюцу, ожидая от него только приятного. И ожидание невольно зудит под кожей, поднимает дыбом волосы на руках. Хошигаки вольно раскидывает колени в позе лотоса, упирается ладонями в пол позади. С ухмылкой наблюдает за спокойной сосредоточенностью во взгляде напротив. — Будете пробовать угадать, от чего у меня встанет?.. — ёрничает Кисаме. — Попробую подвести алгоритм так, чтобы он сам нашёл эту информацию. Буду использовать, для начала, лёгкий тип гендзюцу. — Время параллельно реальному, фокус на одном субъекте, отсутствие деталей и последствий… — начинает перечислять, но его прерывают. Фигура Итачи с шумным хлопаньем крыльев разлетается на стаю воронов. С громким карканьем птицы мечутся по комнате, не находя выхода, но вскоре уносятся в раскрытые проёмы. Тени от иллюзорного роя пляшут по коже. Вдалеке кружат чёрные перья. Кисаме оценивающе поджимает губы. Целый почерк. — Я и не заметил, — признаётся он, глядя на оставленный стол со свитками. — И давно?.. — Когда ты обернулся. Голос резонирует в окружении, раскатывается по статике предметов, мебели, спокойному шелесту сада. Всё неизменно, как и в реальности. Приходится задавить рефлекс. Кисаме перестукивает пальцами по татами, ожидая, и удерживает себя от развеивания иллюзии. — Даже не знаю, что ожидать, Итачи-сан… Надеюсь, вы вышли, — ухмылка растягивает губы. — Хотя, если останетесь, получите отзывы прямиком из процесса. Стены остаются безответны. Кисаме решает, что даже занятнее, если не знать, где находится в этот момент сам Итачи. Может, сидит за спиной. Или нависает сверху. Немо наблюдает из-за стола. Случайные предположения бегло сносятся по низу живота к паху. Хошигаки демонстративно поправляет привставший член через ткань штанов. Трахаться в иллюзии ему впервой. Но сам факт возбуждает. Оглядывая неизменную обстановку, Кисаме облизывает пересохшие губы. Теперь становится любопытно, чем именно занимается запрограммированный алгоритм гендзюцу: фиксирует реакции, подбирает оптимальный образ? Шорох. Кисаме оборачивается, улавливая на периферии знакомую юкату. Итачи степенно присаживается, подбирая подолы кимоно под коленями. Знакомыми движениями придерживает волосы у лица, разглаживает складку на ткани, поднимает безралично-холодное лицо и моргает. Первый порыв спросить прикусывается вместе с языком — это гендзюцу, попытка вычислить, подойдёт ли ему такой образ. Если спросит вслух, настоящий Итачи это услышит, где бы ни был. А если промолчит… Кисаме довольно осклабливается — отличный образ, как по заказу. Трахнуть напарника не вживую, так в иллюзии. Которую он сам, не подозревая, любезно запрограммировал. Шорох ткани, глухой перестук. Хошигаки полностью разворачивается, не скрываясь, облапывает хищным взглядом Учиху сверху вниз. Гендзюцу само должно определить желание. Иллюзия Итачи разглядывает его лицо до боли привычно и будто незаинтересованно. Выжидает несколько секунд, затем, дав вздрогнуть ресницам, покорно приближается и дотрагивается костлявой рукой до обнажённой груди. Кисаме удивлённо поднимает брови. Касание натуральное. Прохладца чужой кожи, узловатость вышибленных суставов, выпуклая полоска шрама на ребре ладони. Достаточно детально для лёгкого типа. Он тянется в ответ, но, позволив отклонение от обычной субординации, касается щеки. Жёсткие волосы щекочут пальцы. Щека у Итачи гладкая. Щетина едва-едва, как стёртая наждачка, режется по линии челюсти, но оглаживать скулу большим пальцем приятно. Короткие пряди медленно покачиваются вслед движению руки, цепляясь за костяшки. Кисаме вглядывается. Пристально. Будет странно, если перед ним настоящий Учиха, у которого могут потом возникнуть вопросы. У них взаимное плодотворное сотрудничество. По законам всех шиноби — без межличностных и углублённых отношений. Так удобнее. Секс, как и говорил до этого Итачи, так или иначе привлекает ненужные эмоции. Обрастает привязанностью, комфортом с течением времени, а при несменяемом партнёре — чувствами. Не особо важно какого рода, но чувства в корне меняют взаимоотношения. В Тумане учат не привязываться. Даже к расположению койки в казарме. И оттого без влияния прогнившей деревеньки сложнее не отдавать предпочтение собственному комфорту. Отношения с Итачи — важный пласт в жизни Хошигаки. И не только на рабочем поле боя. Итачи, будто распознав сомнение, накрывает сверху ладонь своей. Кисаме замирает на мгновение, удивляясь несвойственной чувственности иллюзии, но покоряется лёгкому давлению и отводит руку, чтобы переплести пальцы. Однако иллюзия правдоподобно воссоздаёт образ — Учиха не раскошеливается на излишнюю нежность, подводит полусогнутые пальцы к губам и жадно окунает указательный в рот. Кисаме расплывается в сытой улыбке. — Сука… Одно посасывание пальца бьёт разрядом в голове: хер наливается кровью, встаёт, а вынужденное промедление ранее мурашками стекает по спине. Уводит внимание, а потом фокусирует. Как при проверке зрения, когда рядом бренчат скальпели и натягивают кожу на веках. Кисаме нравятся подобные игры, подогревают. Пока Учиха свободно и без изменений в спокойном лице демонстрирует глубину заглота — по влажному и мягкому, не ударяясь о зубы, прямо к глотке — демонстративно ловит другие пальцы, измачивая их в слюне и пробуя каждый на возможную длину, Кисаме неотрывно следит, шипит от удовольствия и лезет свободной рукой в штаны. Обхватывает член у основания, придрачивает, сжимает, чтобы налился кровью до пульсирующих вен и фиолетового отлива. Вытаскивает, проехавшись головкой по щёлкнувшей и перещемившей над мошонкой резинке. Итачи приоткрывает глаза и отрывается от руки. Склоняется к члену, убирая волосы за уши, и Кисаме дёргано расправляет согнутые ноги, приподнимается, стаскивая штаны и разводя занемевшие колени. Головка мажется по чужим губам, бьёт по инерции по подбородку от рваных движений бёдрами. От одного вида, что Учиха перехватывает основание поверх руки и сам подстраивается в удобную позу — колючим током пробегает по животу. Он скрючивается между разведённых ног, придавливая локтем приспущенные штаны. Выпавшие пряди липнут к влажной обсосанной ладони, как водоросли к ступням — Кисаме смазывает их вместе со слюной по растрепавшемуся пучку. Под тонкой тканью юкаты проступают острые лопатки, лезут над воротом в чёрной поросли позвонки. Берёт в рот издевательски плавно, до сипящего выдоха сквозь острия зубов. Трахаться в такой жаре отвратительный геморрой — не хочется двигаться, липнуть к чужому телу, как понос к заднице, напрягаться, задушенно дышать, попеременно желая то воды, то воздуха, но никак не кончить. А вот отсос только в радость. Ритмично вздрагивающий пучок волос, вытягивающиеся щёки, хлюпанье слюны, посвистывающее чваканье — грудь сдавливает от удовольствия, наслаждения лицезреть Учиху впритык к своему члену и с бликующим влажным стволом в тонких губах. Итачи не поднимает взгляда. Сосредоточенно курсирует головой взад-вперёд, врезается ресницами в жёсткие лобковые волосы, но действует по-военному чётко, отлаженно, без пауз и затягиваний. Юдзё так машинно не сосут, как он. Кисаме лезет рукой под его голову, проезжается пальцами по острому вздрагивающему кадыку и насильно тянет за подбородок выше. От усилия и едва ли не вакуумной присоски член выскакивает изо рта с чпоканьем. Твёрдый, как камень, тёмно-лиловый, с ниткой вязкой слюны от головки до нижней губы. Итачи приоткрывает глаза, смотрит исподлобья масляно, поплывше. Вечно сухие губы набухают, алеют, а на маске холодной непроницаемости запекается человеческая краснота усердия, выступивших на ровном лбу вен. Выглядит как после очередного сблёва от горького лекарственного чая — по-живому красиво, недоступно, влажно и хорошо. Кисаме завороженно мажет головкой по губам, растаскивает влагу смазки, слюны по щекам. Итачи позволяет, сдавленно дышит в яйца, а потом красным языком ловит контур и вязко-долго проводит по длине. У Кисаме вздрагивают губы. Растягиваются с промедлением в ухмылке. Щекотка кончика языка по уздечке, и пальцы с силой сжимаются на чужой челюсти, но Учиха и без того податливо раскрывает узкий рот, насаживается всей глубиной горла. Кисаме взрыкивает, толчком отстраняет голову, цепанув в порыве клыки, и рефлекторно делает пару коротких движений. Сперма брызгает на распухшие губы, в приоткрытый рот, самая тугая струя врезается в бровь и скатывается на ресницы. Обконченное лицо Итачи рядом с обмякающим членом выглядит восхитительно. Так, как давно хотелось. И Итачи не отводит взгляд. Смотрит. Смотрит пыльными глазами, в которых до того редко просыпается жизнь, что её хочется силой выдавить, выцарапать и мазать по скулам, сбитой переносице. Кисаме загипнотизированно растаскивает большим пальцем мутную белизну по уголку рта, проводит по контуру челюсти и блаженно чертит линию по острой скуле. Учиха даёт немного времени: размыкает шире губы, перекатывает язык, играясь с замаранными пальцами, коротко и звонко целует в головку. Плечи передёргивает. Чувствительность ещё не проходит, и Хошигаки на мгновение зажмуривается, шикая, но открывает глаза уже в полном одиночестве. Опавший хер лежит в обкончанной ладони, контрастно тёмно-синий на голубом. Брызги спермы жемчужными каплями остаются на полу. Очевидно, алгоритм гендзюцу завершается. Результат достигнут. Кисаме смотрит на пустующее пространство между коленями, на стыки татами. Перебирает бессмысленно пальцами, растягивая остывшую вязкость. Когда оглядывается — за столом не оказывается Итачи и нескольких свитков. Зато он легко находится по чакре в саду за поворотом энгавы. В полутени гинкго его чуть сутулая спина и аккуратно подобранный пучок чёрных волос врезаются во взгляд ироничной действительностью. — Было лучше, чем я ожидал, — шорох травы обозначает тяжёлый шаг. Итачи не поднимает глаз от развёрнутого перед собой свитка. — Довольно детально. — Проработка одного образа не проблематична для лёгкого типа, — его голос после периода полного безмолвия невольно успокаивает что-то внутри. — На другие детали она не распространяется. Кисаме останавливается, шага не подойдя вплотную. Вглядывается в профиль, скрытый за сенью волос. — Образ выбирал алгоритм? — Ориентируясь на реакции, — в пальцах постукивает держатель, свиток раскатывается длиннее. — Не подошёл? — Отчего, вполне. Я был удивлён такой точностью. Тихое волнение ветра касается прядей у лица. Итачи привычно бледен, спокоен и расслаблен за чтением. — Но минет был средней паршивости. Учиха флегматично оборачивается. — Вот как?.. — он несколько секунд изучает приклееную ухмылку Хошигаки и снова отворачивается. — Полагаю, алгоритм где-то неточно считал желания. Ещё были нюансы? — Листок. Ветки дерева потрескивают над головой, рябь полутени подёргивается от волнения кроны. — Листок пропал, — хмыкает Кисаме. — На полу, где он лежал до гендзюцу, его не было. Итачи безразлично пожимает плечами. — Иллюзии не преобразовывают и не заставляют исчезать реальные предметы. Ветер. Кисаме усмехается и поднимает лицо к листве раскидистого дерева. Гинкго едва колышется. — Как там говорил тот мужик?.. Помогает восстановлению зрения, улучшает память, сосредоточенность, сон… — Используется для лечения головной боли и мигрени, помогает восстановиться после перенесённых инсультов, увеличивает шансы излечить эректильную дисфункцию... — Страна импотентов, — перебивает Кисаме, разглядывая сбитые лучи среди зелёных вееров. — То-то и не выкашивают эти деревья. Латают здоровье, пьют омерзительные чаи и сидят на солнышке, нахер ничем не занятые. И как не дохнут от скуки?.. Итачи оставляет его без ответа. Но в плавных волнах волос, приподнимающихся на чахлом ветерке, мерещится ухмылка. А между зарослями кустарников мелькает бежевое кимоно.