Как работают иллюзии

Арба с тяжёлым стуком прокатывается по выбоине посреди площади, скакнув колесом на торчащем острие камня. Возничий вскрикивает, подпрыгивает в седле вместе с сеном в телеге, и мимо проходящий народ покорной волной огибает звучный цокот тощей лошади, не поднимая глаз. Кисаме заунывно смотрит на отвратительно спокойную гражданскую жизнь из чайной. Затягивается потуже раздобытой сигаретой. Проседь дыма сносится к Самехаде, упёртой в хлипкий стол, и та показательно недовольно гундит, как дворовый кот. — Будет тебе, — рефлекторно проговаривает он, не оборачиваясь, и продолжает сверлить взглядом торговый перекрёсток. Мирная жизнь — вот, без прикрас и пустословия. Тащатся старухи в дорогих одеждах, окружённые толпой слуг, бегает грязноватого вида пацаньё с палками, мужики разгружают какие-то сундуки в лавку напротив. Народ негусто рассеивается по разбитой дороге, а приглушённый рокот разговоров, выкриков, бренчания посуды, шагов — сливается в однообразный шум и серость. Кисаме задумчиво крутит меж пальцев сигарету перед очередной затяжкой, упёршись локтем в столешницу позади. Ни туда, ни сюда. Пока работал в Тумане — считал, что у соседей трава зеленее и девки краше, а по факту везде одна и та же трясина. Только где-то гибнут под лезвием меча, а где-то задыхаются: то от бедности, то от зажратости. На фронте мира без перемен. Очередная затяжка, выдох. Лента дыма размывается по тёмно-коричневому нагромождению домов на горизонте, сереющему предгрозовому небу и упирается раскидистым облаком в похлопывающий норэн. Однако давно он расслабленно нигде не сидит: привык не снимать Самехаду со спины во время обеда, завтрака и ужина, привык не светиться по центрам городов и редко выходить на торговые улицы без надобности. Привык жить как из-под полы. Проблема в том, что и те, кто ходит по этому полу босыми ногами, не вызывают вдохновенного восторга. Бредущий мимо мужик в распахнутой засаленной рубахе и в побитых гэта валко идёт по краю дороги, но резко натыкается на Хошигаки мутным взглядом. — Эй, — охрипше окликивает, подваливая ближе. — Торгуешь?.. Кисаме удивлённо поднимает бровь. По нему и без налёта городской суеты заметно, что он сидит в чайной как обычный гость. — За скок отдашь?.. — мужик кивает на Самехаду. Вялая оглядка через плечо, затяжка. Кисаме не сдерживает издевательской ухмылки в проседи дыма, глядя на угрожающую вибрацию и шелест бинтов Самехады. Вроде стоит на воле, посреди кучи людей — подпитывайся не хочу от гражданских до их слабости в коленях, а она злится, изводится. Пьянь и горячая чакра — выплюнь и сам пожуй. — Для себя, — хмыкает Кисаме, поворачиваясь к мужику. — Не продаю. Тот переминается, оступается, соскользнув грязной пяткой с выщербленного края гэта в пыль. — Ну хоть бутылочку, — скривившись, утирает нос. Глаза совсем залитые. — Иди давай, — начинает раздражаться. — Или твоя голова будет плавать в этом бочонке вместе с саке. А у Итачи есть фантазия — какая-то своя, со странной выдумкой. Хенге для мирного Чая и так верх применения чакры, можно особо не стараться, а наложенная на предмет иллюзия, да ещё и каждый раз разная — чудеса чудес. Самехада всегда привлекает много ненужного внимания. Забирать её под хенге посильная, но неудобная задача — меч живой, имеет своё поле, потоки чакры, даже для внимательного генина перевоплощение на нём не самое лучшее. Учиха ещё в начале образования их пары перед входом в крупный город оповещает, что хочет наложить на Самехаду иллюзию. Кисаме передёргивает плечами — у него скребётся между лопаток подозрением и недоверием — но соглашается. А после нескольких лет успешной работы интересны только образы, наложенные на Самехаду: когда Итачи спокоен, полностью равнодушен — обычная деревянная торговая сумка на плечах; когда напарник хоть на полмгновения весел, то по настроению подбирает что-то экстравагантное — шкаф, перевязанный бечёвкой, с красным штампом аукциона; связка тубусов с торчащими замаранными полотнами и холстами. А когда не в настроении или в своих мыслях — бочка саке. То в разукрашенной циновке, то простая, деревянная. Кисаме часто задаётся вопросом, что за ассоциации у Итачи с этими предметами. И жалеет, что в основном не видит их, так как Учиха всегда берёт в учёт непредвиденные ситуации и с Хошигаки предусмотрительно снимает пелену гендзюцу. Мужик напротив икает, покачивается, подбирает чёрные сопли с масляных губ и шагает в сторону, явно не намереваясь вступать в конфликт. Но оборачивается через полшага: — Ну а пиалочку?.. Кисаме затягивается сигаретой докрасна и с пренебрежением бросает бычок под его ноги. Мужик заторможенно смотрит на тонкий виток дыма, поднявшийся из пыли. — Зря ты так… — искренне печально вздыхает, хлюпает носом, но убредает дальше. Вдалеке тяжеловесно ухает. Горизонт небосвода охватывает чёрным ободом, громче и тревожнее над головой хлопают тряпки норэна, поднимается с дороги пыль. Кисаме блаженно встаёт, потирая поясницу. В сраной стране импотентов и безветрия наступает гроза. Но поступь у погоды намного медленнее шагов шиноби: Хошигаки неспешно выходит из города, бредёт по одинокой дороге, раскинутой широким ручьём посреди волнения бьющегося шёлка полей, и подходит к каменному забору санатория, когда всё небо полностью затягивает мглой. Хенге приходится скинуть за поворотом, размяв плечи от неудобной сутулости образа среднестатистического мужичка. Обычно в черте городов и населённых пунктов они не рискуют, но территория здравницы невольно становится исключением. Их заносит в Чай как раз перед потасовкой пары зомби в порту Воздуха — в их планы не входило пребывание здесь дольше недели, а состояние Учихи после череды тяжёлых миссий оставляло желать лучшего. Искать в этой фигне на краю земли докторов по чёрным связям, которые до этого предоставлял Какузу, нельзя — дед занят расхлёбыванием своих проблем и выходом из кольца окружения Воздуха. Хидан в своём духе подкинул проблем в самой неудобной территориальной точке, и теперь от Лидера всем поступило указание временно воздержаться от переправы с моря на страну Воздуха. А из чёртового Чая три пути*: в объятья к бывшим товарищам Итачи в Огне; через моря и океаны, перекантовавшись несколько пустых месяцев в портах Воды, с бывшими товарищами Кисаме; и самый короткий путь — по морю в Воздух. Настроения подставляться не наблюдалось. В Воздух ход закрыт на пару недель, пока не утихнет тревога. Итачи едва различал небо от воды, нужен был перерыв. И перерыв с отличным заходом в санаторий затянулся. Сильно. Отсутствие хенге гадко превращается в привычку. За массивным забором, как у поместья Даймё, мостится разветвлённая система отдельных домов для гостей с небольшими садами, мощёные дорожки до зданий медцентров и к источникам, дальше, в предгорье. Выхолощенность окружения ярко контрастирует с ближайшим городом — очевидно на чём наваривается мелкое чиновьё. Цены за “отдых, спа и лечение” нехилые по меркам гражданских. Но вполне умеренные для нукенинов их пошиба: жизнь в объятьях чёрных рынков накладывает инфляцию — жаль, не разгуляешься на заработанные каждый раз. Кисаме минует ворота и сворачивает налево. Их арендованный дом подбит с краю — для возможности любого отхода — и за скатом крыши с одной стороны возвышаются ломаные линии гор, по другую — зелёный горизонт земель за забором. Но сейчас по всем сторонам — тьма, сглаженная тусклым светом. За спиной предупредительно громыхает. За очередным поворотом между садами чужих домов прорезаются три тонкие фигуры. Розово-бежевые кимоно девочек слуг, помогающих во всех процедурах старикам, и знакомое бирюзовое кимоно Итачи. Забавно: обычно Учиха отказывается от любого сопровождения — лишние глаза ни к чему. Шорох ускорившегося шага. Секунда — замедленного. Кисаме замечает: ненатуральные движения, скованную синхронность шагов между собой — слуги двигаются по сторонам от Итачи марионетками, безвольными, подавленными. Губы трогает широкая ухмылка. Он нагоняет их за пару широких шагов. — Всё в порядке, Итачи-сан? — окликает, обходя, на первый взгляд, мирное сопровождение, но предчувствие не изменяет. Слуги слепо смотрят в дорогу, не прерывая шага. Не вздрагивают от чужого голоса, не подают признаков разумной жизни. Ступают, спрятав руки в широкие рукава одежды, покачивают одинаковыми заколками в волосах. Безэмоциональность Итачи на их фоне выглядит живой, контрастной. Спокойно переведённый чёрный взгляд выдаёт марионеточника. — Исключаю случайные недоразумения, — холодно поясняет он, и Кисаме расплывается в ёрнической ухмылке шире. — Как прошла проверка зрения? — Стало лучше. Напряжение с глаз спало. Их шаги сливаются в монотонное постукивание гэта. Кисаме заинтересованно оглядывает со всех сторон шагающую рядом слугу, но та не реагирует даже на короткий взмах ладонью перед лицом. Полностью под контролем гендзюцу. — Не издевайся, — с прохладной укоризной говорит Учиха, глядя перед собой. Низкий хвост едва видимо вздрагивает на его плече от шага. — Они проводят нас до дома и вернутся в нормальное состояние. Так и получается: девушки покорно вышагивают вместе с ними до порога, синхронно кланяются, выдавая дежурные фразы про процедуры на завтрашний день, разворачиваются и уходят. Издалека Кисаме с ухмылкой отмечает, как на повороте они на мгновение замирают, недоумённо оглядываются, но сразу же расслабляются и продолжают путь. Иллюзия полностью совпадает с их маршрутом — у них в головах даже несостыковки не появится, подумают, что заработались. — Так что же они увидели?.. — отлипая от косяка, Кисаме оборачивается в полутьму коридора, где Итачи аккуратно переворачивает гэта и выставляет на татаки. Короткий взгляд исподлобья. — При проверке зрения активировался шаринган, — всё так же безразлично поясняет он, опуская голову и распрямляясь. — Я деактивировал, но одна заметила и хотела поделиться наблюдением со второй. Нужно избежать шума. Кисаме одобрительно хмыкает. Всё же Чай, несмотря на внешнюю беззащитность и безмятежность, близкий сосед Огня. А в Огне не дремлет Коноха. Итачи щёлкает выключателем, свет зажигается, разгоняя сумрак. На улице совсем близко раскатывается гром. — Как бы пробки не вышибло, — отвернувшись обратно к проёму, Кисаме почёсывает щёку и поднимает голову к черноте неба. — Думал, мы тут сдохнем в этой жаре раньше, чем погода сменится. И как вы ещё при ней ходили в онсен?.. К слову, купил вам пластыри для татуировки... Они методично ходят по комнатам, захлопывая окна. Поджигают керосиновую лампу, оставленную на случай перебоев с электричеством. Крона гинкго в саду волнуется, громогласно шелестит, трещит, осыпает на пруд листья, и Самехада довольно гундит в углу главной комнаты, наслаждаясь подступающей грозой. Ужинают под первый стук ливня по черепице. Непогода отчаянно хлещет в стёкла, замывает сад стеной серости, а пруд — нервной рябью. Вспышки молний секундно освещают тёмную статику пустых комнат, затем небо разражается сокрушительным грохотом. Кисаме чувствует — на душе хорошо, спокойно. После первой волны холодного завывающего ветра и косого ливня погода сглаживает натиск. Гроза отдаляется, а дождь успокоенно стучит по энгаве за раскрытой створкой сёдзи. Прохлада приятно заползает внутрь, ласково касается босых стоп и плеч. Итачи сидит напротив за столом, вытаскивает одну руку из кимоно, как дилер тё-хан бакучи, и изучает на согнутом колене развёрнутую инструкцию к пластырю. Нарисованная большеглазая девочка на картинках рассказывает про многоразовое использование, недопустимость показа татуировок в онсене и правилах приличия. Кисаме наблюдает за Учихой с умеренной скукой. — Может, в карты, Итачи-сан?.. — под стук ливня предлагает Хошигаки. Итачи моргает, с запозданием поднимает голову. Он однозначно не заинтересован в написанном, но смешные рисунки его чем-то занимают. — Только не в ханафуда, с вами невозможно играть, — сразу же добавляет Кисаме, так и подпирая ладонью щёку. Инструкция с шорохом сворачивается. — Предлагаю Карута, — лист складывается точно по изломам и откладывается в сторону. С шорохом натягивается второй рукав, поправляется вырез. — Мы оба не слишком хороши в поэзии. Это интересно. — Вам понравилось?.. — удивляется Кисаме, припоминая неловкий поединок по стихам классиков. Кёги Карута создано гражданскими и для гражданских — шиноби и без того помнит слишком много вещей, а такой масштаб стихов кажется однообразным для беглого запоминания. Они обнаруживают колоду, оставленную для времяпрепровождения гостей. Ради интереса садятся за стол, ожидая занять скуку, но партия двигается с таким скрипом, что даже клон Учихи, зачитывающий начало стихов, кажется немым издевательством над обоими — Кисаме и Итачи так сосредоточенно изучают открытые карты, стараясь подобрать нужную, что никакого напряжения и интереса не угадывается. По невероятному стечению обстоятельств Кисаме одерживает победу: сдвигает последнюю карту со своего поля, и Итачи устало массирует висок. Оказывается, со знанием стихотворений у Кисаме лучше, чем у Итачи. Это обескураживает. Привычка проигрывать в шоги и ханафуда логично перекладывается и на карута. А ведь на праздниках разодетые женщины удивительно бойко скидывают карточки, так что невольно создаётся впечатление, что любой шиноби одержит победу в состязании на реакцию. Но вот сидит за столом Учиха — родовитый, образованный, с реакцией лучше целой армии разом — и напряжённо хмурится, глядя на отрывистые окончания стихотворений. Кисаме льстит, что Итачи не активирует шаринган — играет честно. Но, похоже, у этого немного другие корни, нежели рядовая честность. В голове проскакивает образ податливых, как сухое дерево, слуг. В этом отражается тот же печальный вид бочки саке вместо Самехады: Итачи активирует додзюцу регулярно, проверяет, мелко испытывает. Будто боится забыть, каково оно. Каково иметь власть над собственной силой и не умирать от боли, слепоты, темноты? И каково это, быть совсем без неё — на проверку, в теории, будто гражданский. В картах, в чтении, в спокойной жизни. — Главное не победа, а процесс, — угадав недоумение, отвечает Итачи. Поднимается, глухо топает босыми ногами в соседнюю комнату за коробкой с картами. Кисаме следит за его тенью из-за сёдзи. — Гуманитарное образование важно, на нём базируется большая часть мира. — И эта большая часть мира пробовала выкупить у меня Самехаду как бутылку саке… — усмехается Хошигаки, но на секунду думает, какое странное чувство: за этот меч убивали, рвали на куски, а обычная пьянь, утирая сопли, хотела взять его задарма. Без мысли о подмене, о сидящем напротив. Как странен мир. Как странны иллюзии. Кисаме встречает Итачи задумчивым взглядом, но тот усаживается, переставляет пустой чабудай и разделяет колоды играющих и ведущего. — Будешь йомите? Хошигаки убирает от колена Учихи инструкцию, сдвигает подальше стол, чтобы поместился клон. — У вас голос певучее. — Без подготовки? — Да, попробуем по памяти. В лице Итачи на мгновение залегает тень — свет лампы под потолком изламывается в ниспадающих волосах. Кисаме с улыбкой отслеживает его погружённость и серьёзность. — Будем честны, в прошлый раз я выиграл по удаче. Ваша память и реакция лучше моих. — Отнюдь, — неожиданно режет Итачи. Рядом с тихим хлопком возникает его клон: он без промедления подтягивает тонкими пальцами колоду йомите, ждёт, пока Итачи тасует карточки игроков. — Карута показывает, насколько незначительны эти показатели в сравнении с опытом и разноплановой образованностью. Подготовка Тумана в корне отличается от подготовки Огня. — Хотите сказать, вас не заставляли учить стишки о любви к родине?.. — выдавливает со смешком. Итачи отдаёт вторую колоду йомите. Его клон покорно принимает, рефлекторно качая головой в мелком поклоне. Кисаме улавливает жест на периферии, склоняется в ответном почтении — по железным стандартам Тумана, с чётко выверенным градусом согнутой спины, опущенной головы. Учиха кланяется с небольшим промедлением — более вольно, снисходительно. По заветам Огня. В стыках татами как жирной полосой вычерчено — разные школы, разные традиции, разное образование и заложенные в голову идеалы. Они распрямляются, Итачи прямо пересекается взглядом. — Учил. Но уважение к вашему гуманитарному образованию, полагаю, испытывает каждая из великих стран. — Страна самоубийц, — отвечает едкой ухмылкой Хошигаки. — Страна великих поэтов, — не дёрнув бровью, отзеркаливает. По правилам карута на изучение собственных карт и карт соперника отводится до пятнадцати минут. Потом раскладывают по рядам, подбирают рукава ведущей руки для удобства быстрого касания. Кисаме изучает свои карты из-под полуприкрытых век — он не рассчитывает на стратегическую победу по реакции — против Учихи бесполезно — а сортирует для себя, уповая на то, что помнит, что может вспомнить при удаче и что точно не знает. Раскладывают карты по рядам. Миллиметр к миллиметру — строго, чётко, как на картинках инструкций с большеглазой нарисованной девкой. Кисаме, запомнив расположение своих карт, обращается взглядом к полю Учихи. Как и с родиной — у соседа карты выгоднее, стихи лучше запоминаются, ярче звучат. Было бы Карута для шиноби, их поединок был бы зрелищнее: и карты бы быстрее разлетались, и принцип раскладки бы делали хитрее; не пришлось бы со скрежетом выдирать из-под воспоминаний о самых хреновых миссиях базовую программу для всестороннего развития. А так, игра дилетантов. Непривычно для шиноби их уровня делать что-то настолько из рук вон плохо. За периферию взгляда цепляется алый отблеск. Клон Итачи активирует шаринган, на секунду смещает радужку ниже — этого мгновения хватит для запоминания пятидесяти разложенных карт. — С вами потом неинтересно будет играть, — поддевает Кисаме, усмехаясь Итачи напротив, пока он напряжённо читает карты на его поле. — Да и лучше вам не напрягать глаза понапрасну… — Мне бы не применять и чакру, но в качестве йомите мой клон, а не твой, — как просвистывает над ухом. Кисаме расплывается в улыбке. — Ну, не обижайтесь, — пытается сгладить углы. — К сожалению, выбор между моим и вашим пением однозначный. Жаль, что нельзя просто зачитывать стихи, тогда бы я не стал вас напрягать. — Я не напрягаюсь, Кисаме. Шелест карточки. Итачи склоняется ближе над полем, тесно прижимает расправленную ладонь к татами рядом с коленями. Кисаме поводит плечом, с хрустом разминаясь, и пощёлкивает суставами на пальцах. Бегает взглядом по иероглифам, старается вспомнить начало к чему-то знакомому. Чтение стихов, обросшее густым и бархатным тембром Учихи, звучит подобно струне сямисена — тянется долго, колеблется, резонирует, ползёт мурашками по затылку. Как пение монахов в храме. Ради тягучих напевов строк Хошигаки и рад потыкать впустую ладонью по картам. Это завораживает. Наполняет пустое помещение смыслом, эстетикой, обволакивает монотонный рокот дождя во что-то прекрасное. — О, этот мир. Мне нет из него дороги… — клон Учихи зачитывает с холодной отрешённостью. — Даже в горной глуши… Руки синхронно расчерчивают полукруг над полем, с бойким стуком два раза бьют рядом — отбой, нет карты на поле. — Где в думах я затерялся, олень одинокий стонет, — завершает приглушённо Итачи, неотрывно глядя перед собой. — Котайгогу-но Дайбу Тосинари. — Запомнили с прошлого раза? — Кисаме невольно внутри оглаживает гордость: поэтик Водного помола, чувствуется. — Мой предыдущий проигрыш, — весомо обозначает, вскидывая взгляд на ухмыляющееся перед собой лицо Хошигаки. — Ошибки врезаются в память лучше. — И больнее, — ухмылка растягивается совершенно непроизвольно. Итачи солидарно прикрывает глаза. Дотягивает слоги йомите в звенящем молчании и бое дождя. Две сгорбленные над ровными рядами карточек фигуры замирают на свету, контрастируя с тёмным прямоугольником проёма между раскрытых в сад сёдзи. — Распустился впустую, минул вишнёвый цвет… — затягивает новые строки клон. Пока чёрный взгляд мечется по полю, Кисаме рывком подаётся вперёд и касанием ладони отбрасывает собственную карту. Итачи поздно считывает его движения — сжатая ладонь замирает ровно над стыком татами, не успев перехватить. Кисаме ухмыляется, пока не замечает, как неожиданно повисает пауза — судья подозрительно замолкает. Клон Учихи показательно долго держит пойманную на лету карточку у своего лица: показывает, с какой силой и остротой сброшен правильный ответ, холодно смеряет шаринганом поверх росписи иероглифов. И немое возмущение во взгляде читается до того откровенно, что становится смешно. — Наш йомите строже вас, Итачи-сан, — налюбовавшись, Кисаме переводит взгляд на живого Итачи, расслабленно осевшего обратно на пятки. — Не даёт убивать себя стихами старухи. — Женская плавность чувствуется, — признаётся тот, без толики намёка на совестливость и укора поднимая чёрные глаза. Привычное равнодушие. — Поэтесса из Воды? — Очередная бабка при дворе со страданиями на каждую плачущую иву. Внесена в чету бессмертных, — просвистевшая карта плавно опускается возле колен клона. — Оно-но Комати. Жаль, что придворные дамы не в курсе, что в Тумане сами по себе долго не живут… — Нужно проявлять уважение к своей культуре и наследию, — Итачи смотрит пытливо, в душу, но Кисаме приятно оглаживает его интерес. — Чем оканчивается стихотворение? Пока йомите поднимает следующую карту, они снова склоняются к полю. Кончиками пальцев тяжело придавливают рельеф, наваливаются весом. — О век мой недолгий. Век не смежая, гляжу взглядом долгим, как дождь, — вполголоса договаривает Хошигаки, и следом сразу в контраст нахлёстывает глубина голоса Учихи: — Долгую ночь я во власти думы глубокой… А рассвета нет. Кисаме не успевает дёрнуться — мазок бледной ладони, тихий свист. Фусума за клоном пропарывает насквозь: тонкая нитка черноты по длине карточки вписывается в рисунок дерева — ещё одной ветвью в узоре. Йомите, в тон леденящему спокойствию оригинала, плавно поднимается, отходит к дверям, с шелестом отодвигает створку и выдёргивает из деревянной стены врезавшуюся картонку. У Кисаме от предвкушающего восторга спутывается жаркий клубок в солнечном сплетении: какая скорость и точность, не устаёт поражать. Итачи опускает отведённую в сторону руку, стягивает пальцы обратно в традиционную прямоту, осаживается на пятки. — Поэт-монах из храма Огня, Сюнъэ-Хоси. Хошигаки переводит взгляд от карточки и степенно опустившегося на места клона. — А это становится интереснее… — хищно осклабливается, усмехаясь. — Итачи-сан, мы подключаем к нашему поединку соревнование, кто убьёт вашего клона быстрее?.. — Мы оба знаем ответ, кто это сделает, — его ресницы не вздрагивают от ловкого укола слов, только тени длиннее раскидываются по щекам. — Но я предпочту продолжить игру. Кисаме нависает над полем, склоняется ближе, но взгляда от лица напарника не отрывает — больше не хочет пропускать молниеносных атак. — Как вам будет угодно, — посмеиваясь, поддаётся. — Но, знайте, я всегда готов к нашему бою и жду его с нетерпением. От одного вашего метания карт всё внутри тяжелеет… Росчерк чёрного взгляда, острота разреза глаз, подчёркнутая уклоном головы — это бьёт так же точно, как тонкие пальцы, за мгновение превратившие игру для дворцовых интеллектуалов в оружие. Итачи-сан быстрее, резче, жёстче — и его истинная наружность будоражит за всей внешней оболочкой плавности, неспешности и размеренности. За ширмой холода и льда — пламя. Неукротимое, несгораемое, как аматерасу, после которого хорошо, невероятно и в пепелище. Кисаме пытливо смотрит в его чёрные глаза, не опускает уголков губ от приклеенной ухмылки. Ему нравятся контрасты. Душат, забивают, как рыбаки — мечущуюся по суше рыбу ударами палки. Невероятное наследие мёртвого клана. Лучшее из всех, что он когда-либо видел. Сам Мадара не сравнится. — Так, бурей увлечены, мятутся цветы над садом… Но это — не снегопад. Взгляды одновременно опускаются на карты. Игра продолжается. Второй раз в карута идёт бодрее и интереснее, всё же память у шиноби отлично работает на опыте: несколько раз ладони хлопают друг по другу, чужие пальцы проскальзывают за мгновение до касания, борьба ведётся ожесточённее, внимательнее. Клон-йомите буднично — в точности как и оригинал — отклоняется от разлетающихся карт, ловит со свистом пролетающие рядом, вибрирует тяжёлым и бархатно тянущимся голосом подобно раскатистому звону колокола в красивых оборотах речи стихотворений. Кисаме улавливает тактику Учихи: если он не знает стихотворения, то пристально ловит его напряжение в руке, вздрагивания пальцев, пытается и без шарингана предсказать движение. Хошигаки хочет посмеяться, спровоцировать, и единственный раз, когда решает указать на неверную карту, в последний момент отдёрнув ладонь к нужной, Итачи списывает его движение, но не завершает — останавливает руку. — Окончание не сходится, — отвечает он, пока йомите выдёргивает стремительно отлетевшую карту из деревянной планки сёдзи. — Ты слишком долго наблюдал за моим взглядом, очевидно, что захотел бы это использовать. — Вас не проведёшь, — делано разочарованно посмеивается Кисаме, пока Итачи покорно принимает придвинутую лишнюю карту и аккуратно выравнивает ряд. — Но я что-то не заметил, чтобы окончание не подходило… — “Пущусь наугад. Будет удача, не будет… Первый иней лег”, — цитирует первые строки, озвученные йомите, Итачи и поднимает голову. — “Но затаенные слезы сильней меня — пролились”. Вторая часть сильно расходится с первой по смыслу. Кисаме скептично опускает взгляд на иероглифы карты. — Не знаю, Итачи-сан, не знаю… Как по мне, все одинаковы. — Ты сам знаешь, что это не так, — не вопрос, утверждение. — Если бы не знал разницы, я бы выигрывал. На поле Учихи — тринадцать карт. На поле Хошигаки — пять карт. Внушительная разница, учитывая, что Кисаме пару раз ошибается, и Итачи придвигает к нему самые непонятные строки стихотворений — от этого никуда не деться. Обыгрывать Итачи не так приятно, как казалось. Как минимум, не в игре по стихам классиков. А соревноваться по реакции чуть унизительно, ведь те карты, которые Итачи знает, он вышибает за считанные миллисекунды. Можно и не пробовать. — Что ж, думаю, проблема в том, что большая часть ценителей высокого искусства рождалась в Воде, — усмехаясь, Кисаме пожимает плечами. Расправляет плечи, прогибаясь назад, и с удовольствием ловит похрустывания в спине от долгой согнутости. Глухо постанывает. — Рождались, жили в вакууме, как аквариумные рыбки, пели, плясали, рассуждали о жизни и морали, а потом нам это в качестве культурного наследия пропихивали между лекцией по лучшим методам пыток и нормативов по скорости. Может, до остальных это доходило как высокая культура, но внутри выглядело той ещё хернёй. Доходило до такой срани, что после фронта нас ставили послушать песни какой-то бабы со двора, приехавшей поддержать наш боевой дух… Клон открывает рот, чтобы протянуть очередное начало стихотворения, но Итачи неожиданно поднимает руку — останавливает. — Интересная история, — Учиха витиевато намекает на продолжение. — Рассказывать особо нечего, — устало хмыкает Хошигаки, но не без ухмылки отслеживает деликатную заинтересованность в глазах напротив. — Сражение в заливе Харан с Облаком. — Туман одержал победу, — Итачи прикрывает глаза вместо кивка. — Одержал, но больше половины своих пустил на фарш, — усмешка растягивается непроизвольно широко, по-хищному. — Вылавливали руки, ноги, скидывали в свитки — и по морю обратно. На первую линию кинули мальков, генинов от восьми до десяти лет — кто смог отбиться, возвращался как говна хлебнувши. На таких гадать можно, кто первый себе глотку вспорет. Кисаме опускает взгляд обратно на карты, мажет расфокусированно им по строкам о потерянности, отрешённости, успокоении, принятии, любви. Знакомая до боли каша для мозгов. — Как вернулись — наградили высшей почестью: дворцовая поэтесса почтила визитом. Построили, как сошли на берег — только безногих отправили в госпитали, а остальным духовно просвещаться. Отряд Хошигаки стоял как раз за рядом генинов и смотрел сверху вниз на их сальные затылки в оборванных банданах, ловил из-за худых плеч в пыли и крови пустые взгляды. Сутки назад мальки отскребали от камней побережья остатки своего выпуска, единично поблёвывали в воду, скользили сандалиями по оторванным пальцам и скальпам. А теперь перед ними в расписном кимоно из шёлка, с изумрудными камнями в заколке стоит она, возвышенная и изящная. Выбеленная, как прыщи под головкой хера, поджимающая вымазанные в помаде губы. Пела пискляво, дерьмово, то вскрикивая, то махая длинными рукавами одежд, и смахивала слёзы. Стихи про боль, про тяжесть потери. Кисаме скучающе смотрел на её тонкие пальцы, длинными ногтями выглядывающие из-под стекающей накидки, и хотел спать. Генины, стоящие перед ним, ничего не хотели. — Постояли, послушали, — посмеиваясь, продолжает Хошигаки. — Забавная чушь. Пройдёт пятьдесят лет, и, может, её стихи тоже напишут в Карута а, гражданские будут на скорость угадывать конец. Между тёмной шеренгой шиноби и её плавными движениями рук, опущенными ресницами — пропасть. Между генинами, прошедшими мясорубку, и её возвышенной речью — глубины океанов. Уже тогда посудачивали, что, раз в деревню залезли гражданские, Туману вскоре падать. Мизукаге либо чокнутый, либо под контролем кого-то извне — эта плывущая женщина в шёлке с визгливым голосом как насмешкой над строем плакала о туманах, слепости и дрогнувшей капле на краю облака. Кому-то весь мир, а кому-то смерть. Но строй не дрогнул, стояли, молчали. Не предавать же Родину в её богатом великолепии, в чванливом высокомерии. Вода она такая: красивой блестящей волной поэтов, элиты, даймё и наплывшим песком кровавого тумана. Контрасты. Страна самоубийц. Страна поэтов. Кисаме нравилось это чем-то необъяснимым, чем-то мазохистически странным. А когда спросил себя почему — не смог ответить. Придавил носком сандалии грязные волосы очередного убитого товарища, чьего лица не вспомнит, а потом, играя в Карута с Итачи-саном, отлично вспомнит стихи классиков. Иллюзия любви к стране. Итачи смотрит задумчиво: изучает приклеенную ухмылку Хошигаки, рисунок на плече его юкаты. Подумав, говорит: — Гражданские мало знают о жизни скрытых деревень, у них свой взгляд. Невозможно судить тех, чья жизнь проходит в полутьме благостного неведения. Быть может, это лучшая судьба, — он моргает, поднимает взгляд: глаза в глаза. — О чём писал бы ты, живя при дворе и обсуждая войну по сухой хронике? Кисаме прыскает от смеха. — Думаю, писал бы о хреновых отсосах, — хохотнув, скалится он. — Минет в вашем гендзюцу точно бы словил от меня пару строк. Плавный взмах ладонью. Клон по правую сторону смаргивает алым шаринганом, опускает глаза обратно на свою карту. В Учиха плывёт природная плавность — не деланная, не душно-гражданская, как у поэтесски, а уверенная, мужественная, гипнотизирующая. И на контрасте в нём же, как тонкой ниткой — флёр кровавого тумана: беспощадность, хладнокровие, сухость шиноби. Итачи уникальный. Не как Учиха, не как шиноби — как личность. А ещё он на вершине своей силы умеет проигрывать. И до чего же красиво проигрывает... — На раннем рассвете туман над рекою Удзи рвётся, рвётся в клочья, — его же голос запевает губами клона, и Кисаме показательно расслабленно сидит, не глядя на поле, пока не доносится определяющий слог. Резко подаётся вперёд, рассекая ладонью воздух. Итачи смазывает движение взлетевшего рукава бирюзового кимоно и тонкими пальцами оказывается ровно под рукой. Ладонь Хошигаки врезается ногтями в острую косточку на чужом запястье. Кажется, секунда, и почувствует пульс. Йомитэ замолкает. — ...и вдоль отмелей, отмелей светлых, — Учиха аккуратно приподнимает пальцы Кисаме, заглядывает в карту, читая, — колья верший всплывают чредою. Кисаме не отводит руку. А потом, как чужую кровь в воде, ощущает слабую пульсацию. Переворачивает ладонь, но касание оставляет на кончиках пальцев — вольно, будто подначивая. Вздрагивают чёрные ресницы, Итачи поднимает взгляд. — Удивительной красоты стихотворение, — размеренно произносит он, глядя в чуть сощуренные глаза Хошигаки. — Такое не напишет ни один шиноби. Наши глаза лишены чуткости восприятия гражданской войны, покрыты коркой рационального и привычного. Гражданский расскажет гражданским их языком, их чувствами. И это останется в истории: для нас и для них. — Слоган сопротивления, — не уставая поражаться проницательности этого человека, Кисаме слабо вскидывает уголки губ в усмешке. — Полагаю, ваша правда. Через пятьдесят лет не вспомнят, как мясом зарывали в одной яме всех. А вот это — вспомнят. — История любит красивые замалчивания. Его рука выскальзывает из-под пальцев, но тепло чужого пульса не отстраняется, усиленно колотится в груди. Йомите немо сидит, не торопится зачитывать следующую карту. Слушает. — И у Конохи, думаю, “красивых замалчиваний” наберётся, — отмирая, уже повседневно ухмыляется Кисаме. Не забывает принять перекладываемую карту к себе на поле. — К слову, про шиноби-поэтов… Тот старикан, жабий мудрец — кажется, он писатель, если мне не изменяет память?.. — Один из трёх великих саннинов, — деликатно напоминает Итачи. — Он пишет прозу. Кисаме окрыляет ёрничеством. — И как?.. — Предпочитаю историческую литературу, — не дав возможности подловить на чтении пописушек бывших соотечественников, отвечает напарник. — Но, насколько мне известно, с минетами в его произведениях всё отлично. — О-о-о, — многозначительно протягивает Кисаме, не сдержав смешка. — Простите, Итачи-сан, но на буквы у меня никогда не вставало... Минет в гендзюцу куда интереснее… — В чём были минусы? — неожиданно переводит тему Учиха, да так прямо, что даже расслабленность и ожидание следующего раунда теряются на фоне вопроса. Коротко глянув, как воспринимает очередной разговор клон — покорно и немо — Кисаме приподнимается и разгибает одну ногу, переваливаясь на бок. Почёсывает красный отпечаток стыка татами на голени. — Дайте подумать… — хмыкает. — Не буду врать, образ был крайне детален и приятен, но… Секс это не только визуальный стимул. Это и процесс. — Конкретнее. Взгляд бегло перемётывается к ожидающему клону, смотрящему в стихающий дождь в саду. И обратно на чёрные глаза напротив. — Было механически, — признаётся Кисаме. — Как будто трахал в рот куклу: ни своих желаний, ни характера, абсолютная покорность и податливость. Что-то похожее на характер проскользнуло на мгновение, но тут же сникло за алгоритмом действий. От реального человека ждёшь реакции, боли, удовольствия, сексуального желания. А в иллюзии… Я понимал, что это гендзюцу и алгоритм завершится на эякуляции. — Самое оптимальное решение, — комментирует Итачи, смаргивая, но леденяще спокойно воспринимает критику. — Поэтому я и сказал, что это интересно — каждый ждёт разного не только от образа, но и от процесса. — Но пару моих желаний гендзюцу вычислило, — добавляет для объективности Кисаме, кивнув. — Это приятно. — Насколько сложных желаний в плане исполнения? Кисаме поджимает в усмешке губы. — Самые очевидные. Итачи прикрывает глаза. Его умиротворённое лицо разглаживается в раздумиях, так что Кисаме считает разговор на эту тему оконченным, но неожиданно тот снова заговаривает и поднимает устало веки: — Лёгкой базы не хватает, как я и предполагал. Алгоритм невозможно построить достаточно действенно, рассчитывая на проработку только одного субъекта. Нужно использовать средний тип. Брови поднимаются. Слух режет построение фразы. — Нужно использовать?.. — уточняет Хошигаки, стараясь прощупать интонацию и смысл. — Да, — безэмоционально подтверждает. — В этом случае будет больше доступа к реакциям в мозге, а это откроет простор для построения лучшей схемы и воспроизведения. Средний тип сработает лучше в этих условиях. Инициатива продолжить эксперимент поражает. Кисаме подвисает на недолгие секунды, разглядывает непроницаемое лицо напарника. До этого он думает, что Итачи из своего специфического чувства юмора и сугубо научного интереса соглашается на авантюру, но логичное продолжение как-то вылетает из головы — Итачи не свойственно зацикливаться на чём-то без отдачи: он всегда старается использовать происходящее с максимальной выгодой для положения. Холодно, расчётливо, без ненужных эмоций. А удовлетворять Хошигаки в гендзюцу, затрачивая свои силы и чакру, когда сам ещё не до конца оправляется — странный выбор. Но в чёрных глазах не углядывается ответа. Ни на что. Кисаме неуверенно улыбается: — Если вас так беспокоит, что мне не слишком понравилось, то не стоит, Итачи-сан, — пытается угадать причину. — Это было любопытно, но я не хотел бы, чтобы вы напрягались... Со стороны доносится шорох одежды — клон с активированным шаринганом разглаживает юкату, выравнивает стопку судейский карт. Кажется, реплика про напряжение лишняя. — Но я, разумеется, не против, — хмыкает Кисаме, переводя взгляд на оригинал. — Просто немного озадачен вашим интересом… И тяжестью последствий. — Это не сложный тип, где требуется Мангекё, — отвечает, смаргивая. — Как и говорил ранее, лёгкий и средний типы для меня не проблема. Мне интересна проработка алгоритма, отклоняющегося от функций стандартного — это расширяет границы использования. — Вернейшая порука мастерства — не признавать своё же совершенство*?.. — усмешка. Губы Итачи вздрагивают в ответной ухмылке. — Карута — лучшая игра для боя с тобой, Кисаме. Кисаме открывает рот, чтобы ответить несогласием, но неожиданное карканье вороны из сада будто громом проносится по помещению. Тело замирает. За рябо-серой пеленой тёмной улицы проступают сотни бликующих глаз — таких же чёрных, внимательных, мертвенных. Вместо бойкой зеленоглазки, сливающейся с зеленью гинкго, в темноте сумерек крону заполоняют вороны. Недвижимо сидят, помахивают крыльями, глядят в светлое помещение, но с места не двигаются. Дождь продолжается. Первый шок спадает — всё же непривычно так часто и незапланированно угождать в гендзюцу. Но в этот раз совсем не замечается переход. Действительно работа мастера. Однако, фигуры обоих Учих не рассеиваются тёмными ворохами перьев, сидят на своих местах. Кисаме украдкой оглядывает их. — Как интересно… — весело усмехается он, внимательно наблюдая. — Полагаю, спрашивать, когда это произошло бессмысленно?.. Ваш клон с самого начала активировал шаринган. — Гендзюцу наложил не он, — неожиданно близко и локализовано отзывается Итачи. Хошигаки в недоумении переводит взгляд на сидящего напротив. Итачи не меняет позу, выражения лица, даже пряди волос уложены по плечу так же, как и в реальности. И смотрит неотрывно, по-вороньи. Кисаме присвистывает. — Даже так… — оценивает он подковырку алгоритма: сейчас ему едва удаётся отслеживать по потокам чакры, что что-то не так, а неизменная обстановка глубже воссоздаёт идентичность с правдой. Рефлекс продолжить разговор, как и обычно, сильнее: назвать по имени, обратиться напрямую к человеку, не к образу. Скребущее чувство раздвоенности нервирует — разум одёргивает, подстрекает, что перед ним настоящий Учиха, не иллюзорный, а хрупкое понимание собственного заблуждения укалывает, заставляет сомневаться. Трахнуть в рот откровенную иллюзию напарника, твёрдо зная, что он не в курсе, намного приятнее мысли, что если Хошигаки на мгновение оступится, влечение будет вскрыто и в жизни.Случайным словом, домогательством к настоящему. Уважение и почтение перевешивает. Потрахаться Кисаме может и с любой юдзё, по настроению с кагема. Секс не в дефиците — по крайней мере, вне Чая. — Временной поток быстрее? — уточняет на проверку, будто в воздух, но Итачи напротив неизменно отвечает своими губами: — Медленнее. Быстрее реального задаёт сложный тип, — монотонность та же. Кисаме с недоверием оглядывает напарника. — Вот оно как… Двигаться не торопится. Прислушивается к поскрипыванию дома, к бою дождя по пруду, к редким поскрипываниям веток в саду. Всё выглядит слишком натуральным: Кисаме думает, что средний тип задействует больше объектов для изменения, но всё настолько отчётливое и неизменное, что подозрение упорно скребётся внутри. Оба Учихи сидят куклами — не идут на контакт. От абсурдности тишины, повисшей над игровым полем, ползёт смутный ужас. Как зловещая долина. Всё реально, но не совсем. Какие-то детали цепляются, выбиваются из общей картины, но их невозможно заметить и осознать. А ощущение въедается, жрёт изнутри медленно и с наслаждением. Кисаме ловит себя на том, что он в таком же напряжении, как и перед боем. Внутри всё сдавливает предвкушением — таким же странным, немного гадким и пугливым — а за ним наступает иррациональное возбуждение. Хошигаки любит это чувство — оно тянет, вяжет на корне языка, а потом взрывается яркостью. Как от хорошей битвы, как от выматывающего секса. Не зря ждал, терпел. Короткий стук разрезает повисшую паузу. Итачи напротив поднимается, прикрыв глаза, и огибает поле карт под внимательным взглядом Хошигаки. Слишком прямолинейно, как в лёгком типе. Кисаме бы прокомментировал по привычке едко, но он слишком хорошо понимает, что каждое его слово отразится в реальности. С промедлением, но всё же оно прозвучит. Лёгкий шаг останавливается рядом. Итачи с шорохом одежд опускается рядом, но не на том расстоянии, которое предполагает направленность эротической иллюзии. Кисаме не сдерживается: — Я думал, что в этот раз будет действовать по-другому… Неожиданно спины позади касаются ладони. Оглядка через плечо, и ухмылка защитно растягивается шире, чтобы скрыть удивление во взгляде: клон Итачи беззвучно подходит сзади, дотрагивается первым. Так вот зачем гендзюцу оставляет обоих — похоже, где-то в реакциях распознаёт его желание повеселиться наполную. — Это ещё интереснее… — успевает глухо проговорить Кисаме в чужие губы, и клон склоняется из-за плеча, мазнув щёку волосами. Поцелуй не девственный, не робкий — открытым ртом, уверенным движением губ, переплетением языков. Кисаме с удовольствием прикрывает глаза, растягивая, замедляя, давая вволю себе насладиться воссозданным. По жаберным прорезям на скулах проскальзывает кончик носа. Плавный оборот языков, влажные призвуки скатываются вязким возбуждением вниз живота. Слышится шорох развязываемого оби. Кисаме искоса отслеживает, как Итачи последовательно распахивает его юкату, льдом покойного взгляда облизывает напрягшийся пресс и грудь. Хошигаки отворачивается от клона — всё же мозг уже фиксирует отдельно оригинал и копию — вольно притягивает к себе за шею Учиху, поднырнув под жёсткими натянутыми прядями в хвосте. Встречается с ним таким же медленным, неторопливым поцелуем, облизывает пересушенную нижнюю губу. Итачи отвечает. Не покорно, а перехватывая инициативу — склоняет голову, глубже проникает языком, действует напористее. Уха касается теплота дыхания. — Такая реакция подходит?.. Плечи передёргивает от глубины голоса, бьющего по самой перепонке. Чёртов клон открывает рот, говорит голосом Учихи, не стесняясь, стирает разграничение иллюзии и реальности, одновременно подзуживает. Напрягшийся член через бельё накрывает ладонь. Обхватывает, придрачивает. Его зажимают меж собой два Итачи, и оба не чёртовы куклы, которых можно опускать как душе угодно, а которые будут говорить, чувствовать, отвечать. Будут сильнее одним движением пальца, коротким словом. Кисаме отрывается от губ Итачи напротив, заглядывает с искрой во взгляде в его потухшие глаза. А за ухом со всеми влажными, скользкими межзвучаями чужой язык обводит ушную раковину, чмокающе целует. С придыханием прямо внутрь. До вздрагивания. — Какая же ты сука, — шикает он в раскрытый рот Учихи, и у того проклёвывается едкая блёклая ухмылка. Снова накрывает рот глубоким, пылким и давящим поцелуем. Четыре узких ладони ползают по телу змеями: массируют потёкшую головку через ткань, придавливают большим пальцем уздечку, гладят грудь, сминают тугие мышцы жадно, властно, оплетают сзади, подныривают по расслабленную ткань юкаты и скребут короткими ногтями от поясницы до лопаток. Желание в этот раз острее, ярче. Кисаме не сдерживаясь наматывает на кулак чёрные волосы, тянет на себя оригинал, потом с обилием слюны разъединяет поцелуй, оборачивается на вылизывающего его ухо клона. Хер стоит колом. Настоящие эмоции, а не сухое натягивание. Щёлкает резинка белья, холодные ладони осторожно приподнимают мошонку, поигрывают, сжимают, и Хошигаки порывисто отлипает от пососушек с клоном. Руки дёргано тянутся к чужому оби. Натянутость запаха спадает, пояс ослабляется. Но одежда — это слишком долго, муторно. Ладонь подныривает под развал ткани, проезжается по натянутому сухожилию внутренней стороны бедра и в ответ так же ярко — сжимает член. В близком напротив лице Учихи прорезается излом бровей. — Нравится?.. — с хрипотцой, куда-то в скулу, путаясь во всклоченных волосах. Из-за плеча со всеми оттенками тембра выдыхают: — Лучше вставь в меня. Как кунаем в грудь. Пальцами по волосам на ногах, по натянутой ткани. Задница у Учихи худосочная, но обтянута каменными мышцами. Строение тела не плавное, как у тех же юдзё и кагема, в нём нет отблюренной сглаженности, показательной пассивности. Из-за ткани кончики пальцев только мажутся по ягодицам, не касаются промеж. Короткий посвистывающий вдох в ключицу — Итачи сжимает плечи сильнее. Не царапает длинными ногтями поэтесс, не врезается костьми рыбы, как смазливый гражданский парнишка. Ещё немного — и пойдут трещины по костям. Кисаме шлялся не только по борделям, с куноичи и шиноби тоже трахался. Но не было того пьянящего восторга, перехождения границ — очевидно, что Итачи сильнее. Сильнее, умнее, спокойнее, естественнее. Недоступнее. Чужие худые руки отстраняют ладонь, лезут снять бельё. И Кисаме покорно замирает, не препятствует. — Хочу тебя сам растянуть, — выдыхает, глядя на изломы показавшегося дзюбана, юкаты под длинными печатными пальцами. — Тебе кажется это необходимым?.. — выдыхает в ответ на ухо клон и прикусывает за шею. Кисаме оглядкой ловит мелькнувший полупрофиль и ниспадающие пряди. Заводит руку, зарывается вольно в густоту волос и тянет через плечо. — Кусаться не рекомендую, — усмешкой выдыхает в непроницаемое лицо, и всё внутри жаром стягивает, яйца начинает тянуть от ответной холодности эмоции. — Я могу и ответить. — Чем? Настолько близко, что у каждой ресницы видно начало роста. Оба смотрят, плавно разглядывают то один глаз, то второй, фокусируя взгляды. Кисаме знает — как угодно, без рук, без оружия и без ног, а он перегрызёт глотку. Подарки Тумана. Но, глядя в алую радужку, расширенные зрачки — пальцем не двинет, не оскалится. Как под руку кот полезет, по-блядски отираясь. Высокие чувства. Прям как у поэтесски перед рядами будущих мертвецов. Это смешит, дезориентирует. Но прекрасно в своей выжидательной неспешности. — Засуну в тебя хер поглубже рывком, — усмехается, врезается смазанным поцелуем. Итачи напротив переступает коленями: вырывает из обмена взглядами, убирает подолы юкаты, лезет под раскинутые ткани. Печатные пальцы обхватывают фиолетовый хер, направляют. Кисаме придушивает: он видит, как вторая ладонь плавно двигается, играют пястья прямых костей на тыльной стороне от движения пальцев за складкой ткани. Учиха нависает сверху, медленно проводит по всей длине чужого члена, пока растягивает себя. Конечно, не дастся. Не прогнётся под желание так просто. Хочется посмотреть, но ещё больше — почувствовать. Пока клон выводит влажную дорожку по плечу, он протягивает руку и накрывает ладонь Итачи, подныривает следом. Пальцы сплетаются, чвакают между собой, тянут нити и капли смазки. Её отсутствие в реальности уходит на задний план, иллюзия позволяет оставаться красивым замалчиваниям. Кольцо мышц ощущается в вязкости совсем маленьким, узким, неподатливым. Волоски приглажены к коже влагой. Вместе с тонким пальцем Кисаме просовывает свой следом, раскрывает, ощущает, как с замедлением реагирует внутреннее кольцо, не поддаётся. А потом в тесноте и плетении припухлостей суставов другого пальца — в шёлковое нутро. Обратно — с трудом выпускает сфинктер, огибает все контуры суставов. Внутрь — глубже, пощекотав узкие складки, рельефы кожи. Обратно. От наличия нескольких пальцев громкое хлюпанье, призывное. Кисаме с трудом выдыхает, медитативно следя за движением обеих ладоней под тканью. Это охуительно возбуждает. — Я сейчас кончу, только пальцы в тебя засунув… — с шипением сквозь зубы, беглым взглядом по сосредоточенному лицу. Итачи поднимает черноту глаз. И молча, убрав пальцы, приставляет мокрую головку к своей узкой дырке. Кисаме рефлекторно перехватывает за складками ткани бёдра, придерживает. — Не торопись… — Не сдерживай. Наседает сверху, и сфинктер плавно расширяется, впускает. Кисаме жмурится, застонав от сладкой узости, сжатия. Так не трахаешь кагема, у которых то выпадание прямой кишки, то показательное сжатие на несколько секунд и как по накатанной. У баб задница свободнее — внутри стенки шире. А у Итачи-сана — великолепно. Железная задница, несбритые шёлковые волосы, проволока на лобке и тяжёлые яйца, покачивающиеся из-под белых складок дзюбана. Кисаме с трудом разлепляет глаза, лезет рукой к его члену — ещё только привставший, не каменно-твёрдый, как у него самого. Он придрачивает ему, тянет податливую кожицу, полностью скрывает головку. В первый раз опускается неглубоко. Плавно поднимается, привыкая. Второй раз порывистее, с посвистывающим вдохом сквозь зубы. Итачи за паутиной волос кусает губы, жмурится, но в лице не углядывается боли. А затем: — Да… Учихе нравится. Нравятся странные поступательные движения, нравится растянутая задница и замозоленные пальцы на своём члене. Хер в момент наливается кровью, твердеет в руке. Клон позади отстраняется, давая возможность лечь. Кисаме плавно опускается, проверяет позу Итачи, помогает принять верный угол. Он чуть пугливо от дезориентации переступает коленями вперёд, пристраивается, мажет поверхностным взгляду по лицу Хошигаки — и у Кисаме всё обрывается внутри от восторга, возбуждения. Слабый узел оби развязывается при движении. Юката между коротким перерывом от подъёма сползает с бледных плеч. Кисаме ловит заминку, осторожно приподнимается на локте и лезет к всклокоченным волосам — сдёргивает следом резинку, уныло повисшую на прядях. Волосы распадаются по плечам, спадают на лицо. Итачи опускается, выдыхает из-за завеси тёмной дымки. В нём нестерпимо узко, хорошо, до белых пятен перед глазами. А заданный медленный темп удерживает от скорого окончания удовольствия. Движения плавно ускоряются. Сипящие выдохи при подъёме мелко обрастают звуками, полустонами. В первый раз задница шлёпает по ногам. Кисаме плотнее обхватывает его член, двигает в такт. Превосходно. Тугая задница Итачи в иллюзии невероятно хороша. Позади хрипло дышащего Учихи возникает клон. И на фоне потрёпанного, обданного живой краснотой оригинала теперь он выглядит слишком убранным, аккуратным, неправильно одетым. Кисаме придерживает плавно опускающиеся бёдра Итачи на себе, думает шикнуть, что пока ему и так прекрасно, но клон отвечает самым запрятанным желаниям, спрятанным в глубине головы. Он услужливо, придерживая взлохмаченные волосы, склоняет Итачи ближе. Кисаме приподнимается с удивлением, обхватывает поперёк спины контрастно голубой рукой, втягивает с шиканьем воздух сквозь зубы от изменившегося угла. Шорохи юкаты, чёрный хвост щекочет голень, и клон скрывается за дугой белой спины. А потом — влажным невероятным ощущением язык проходится по яйцам. — Чёрт вас дери, — запрокинув голову, Кисаме непроизвольным рывком отклоняется обратно и насаживает Итачи. Учиха шикает — кажется, не от удовольствия — но вскоре первым грудным стоном упирается в плечо. Клон вбирает на мгновение мошонку в рот, перекатывает нежную кожу во рту, после чего всё таким же блядским языком поднимается по стволу члена и лижет раскрытую дырку. Контраст ощущений даёт в голову. Кисаме чувствует беглые полизывания на члене, но оно не так приятно, как содрогающееся тело сверху: Итачи переходит на хриплые стоны, затравленно дышит в грудь, с силой сжимает сброшенное рядом кимоно. Рывками начинает двигаться. В голове как простреливает печатью — Кисаме дёргано разгребает пряди у лица Итачи, затыкает рот своим языком, а рукой сползает по спине и оттягивает его ягодицу. Клон приникает всем ртом: на всю длину языка проводит по вставленному члену и коротко, бегло вылизывает сфинктер, звучно сплёвывает. Стоны в рот заводят сильнее. Кисаме неудобно прогибается, упирается пятками, и сам со шлепками вдалбливается. Хлюпанье, голос, стук, шлепки кожи о кожу, смутная фантазия, как его задница блестит от слюны и смазки, как проходится красный язык по растянутой дырке на члене. Как Итачи вылизывает сам себя и его член. Член Учихи вздрагивает в тесноте между тел, мажется, губы разъединяются и комната порастает урывчатым дыханием, сипением, хрипом. А потом, в момент — громкое клацанье зубами, и всё внутри сжимается, как мир до одной точки. Кисаме выстанывает и входит парой толчков на полную. Пульсация хера в сжатой заднице ощущается сильнее. Кончает внутрь. Тяжесть лежащего сверху Итачи, его успокаивающееся дыхание на взмокшей коже — он ощущает это и с закрытыми глазами, по-тупому разлепляет пряди чёрных волос, отклеивает от себя и аккуратно укладывает между острых лопаток. Его крепко стоящий член зажимается между телами. Это и вправду что-то. Волна ленивой неги отступает. Кисаме открывает глаза. На груди лежит собранная комом собственная юката. Сам Хошигаки раскидывается звездой посередине комнаты. Тусклый лунный свет, перебиваемый редкими каплями со свеса, растягивается прямоугольником между ног. В комнате ночная полумгла. Кисаме приподнимается на локтях, юката скатывается с его мокрого пресса и с шумом сваливается на татами. Карт и игрового поля нет. Фусума плотно задвинуты. В доме тишина. Точно, время идёт медленнее, чем в реальности. По примерным ощущениям уже давно переваливает за полночь. Половицы визгливо поскрипывают под тяжёлым шагом. Глухо отъезжают фусума, журчит вода на кухне, трещит стул. Когда Кисаме открывает дверь в жилую комнату, фигура Итачи недвижимо лежит на боку под одеялом на футоне. Хошигаки тихо проходит внутрь, следуя к шкафу. — В этот раз лучше? — в далёком стрёкоте сверчков и прохладце реальности после дождя голос Итачи звучит по-другому. Не хватает придыхания, возбуждённой хрипотцы. Кисаме обводит взглядом комнату. В тенях неразличим бутылёк рядом с краем одеяла, как и бесцветная жидкость внутри. — Небо и земля, Итачи-сан. Учиха не отвечает. Только когда рядом падает спать Кисаме, он осторожно подбирает бутылёк под подушку. Но осмысливать это уже нет сил.