Как работают иллюзии

Страница с унылыми заголовками перелистывается. И на следующей во всей красе растягивается: “Происшествие в Кайгане! Зверские убийства на корабле в порту!” Кисаме усмехается, расправляя под пальцами статью. Зомби-комби засвечиваются — нехорошо выходит. Но, судя по описанию, это сложно соотнести с Акацки. Либо Какузу уже прикладывает руку, придушив пару журналистов, либо смог обыграть всё без намёка на участие шиноби. Главное, чтобы Суна не встрепенулась раньше времени. Люди мрут, как мухи, убивают друг друга то за бутылку, то за шлюху, а шиноби не в каждой дырке затычка. Взгляд опускает ниже по криминальной хронике: “Ужасная трагедия в Химэдзи: слуга жестоко расправилась с господином в поместье”. А это уже интереснее. Гражданские преступления всегда увлекательнее. “Сакака Мию, урождённая в стране Чая, семнадцати лет, служила в поместье досточтимого Каэдзу Мураками-сама. Девятого июля этого лета в восемь часов утра Сакака Мию как обычно подала господину чай в розовый сад, после чего скрылась из поместья, оставив свои обязанности. Тело Каэдзу Мураками было найдено в восемь двадцать утра другими слугами. Было зафиксировано тридцать восемь ножевых ранений, от которых и скончался досточтимый господин. Сакака Мию находится в ро...” С тихим стуком отъезжает створка фусума за спиной. Мягкий шаг, шуршание пакета. Кисаме коротко бросает взгляд на Самехаду, отслеживая реакцию, и снова возвращается к чтению. “..зыске. О мотивах преступления пока что неизвестно, но по предварительной версии и свидетельским показаниям рассматривается мотив мести: Каэдзу-сама оказывал слуге необязывающие знаки внимания, которые не понравились подозреваемой. Свидетели предполагают, что она восприняла их как сексуальное домогательство, из-за чего и могла произойти трагедия”. — Ну да, ну да… — не выдержав, посмеивается Хошигаки и поудобнее раскидывает разворот на коленях. — Частенько за знаки внимания потрошат в мясо… Очаровательные новости!.. Печатные пальцы где-то сзади последовательно выставляют купленное на чабудай. Брякают бутылки, шуршит полиэтилен. “Напоминаем, что в прошлом месяце уже было зафиксировано два подобных случая: Аки Фураширо и Тоцу Аро из соседних префектур в стране Чая также совершили нападения на своих господ. Рассматривается связь всех трёх преступлений. Власти планируют прибегнуть к помощи шиноби Конохи”. “А это уже нехорошо…” — хмыкает себе по нос Кисаме, прилипнув взглядом к последней строчке. Итачи огибает его глухими шагами по татами. Степенно проходит к задвинутым сёдзи и распахивает. В комнату замывает прохлада. Грязно-серый небосвод комкается над просторами земель, разливает одноцветное уныние и расплёскивается говнищем из грязи по земле. Морось. Приятная, свежая, омрачающая идеалистическое гинкго и вид на сад. Самехада, только почуяв дуновение извне, клокочет и с шорохом бинтов уползает к энгаве. Черепок навершия ритмично простукивает по доскам. Плеск. — Не замёрзли? — Кисаме исподлобья оглядывает фигуру напарника, накинувшего поверх только лёгкое хаори. Серый свет непогоды облизывает его полупрофиль и прямые линии одежд эстетично красиво. Подчёркивает глубину черноты в волосах, во взгляде. По белым носкам сзади тёмные точки. — Слуга снова наблюдала, — игнорируя, Учиха по-домашнему прячет руки в широких рукавах и умиротворённо взирает, как меч с наслаждением ютится в пруду. — Нужно будет решать вопрос. Кисаме переводит взгляд на Самехаду — нет у него разрешения, так хоть у Итачи-сана. Ушлый ограниченный разум меча хоть и ориентируется в основном на чакру, но поверхностные границы взаимоотношений отслеживает: если Кисаме раздражает желание Самехады бултыхаться в каждой подходящей луже, только засоряя, а не промывая пространство между чешуек, то Итачи изредка может разрешить отдохнуть в пруду. И Хошигаки позволит: что Учихе, что Самехаде. Вздохнёт потяжелее с ухмылкой, прокомментирует едко или махнёт рукой. Сучьей натуре и обличье меча не помеха — знает, как мелко предать, чтоб огоньком, но уколоть. — Вероятно, вы просто понравились ей, Итачи-сан, — со смешком отзывается Кисаме, поднимая голову. — У меня для вас не лучшие новости: из-за неурядиц гражданских власти планируют обратиться к Конохе. В его лице и мускул не вздрагивает. Спокойно оборачивается. Лицо как делит надвое: полутень холодной собранности и бледность душевного равновесия. — Садовые убийства? — Как поэтично, — не сдерживает ироничной ухмылки. — Да, кажется, гражданских неслабо пугает возможность превратиться в рыбу на разделочной доске. Особенно тех, кто повыше. Итачи смаргивает. Отшагивает из полоски света улицы, возвращаясь в освещённую лампой комнату. — Про Какузу и Хидана слышно? — его ноги замирают у края газеты. — Новость есть, подробностей нет. Полагаю, раз прошло столько времени до сухой огласки, Какузу смог всё разрешить, — губы принуждённо кривятся в едкой усмешке. — Либо он продал очко Хидана на чёрном рынке. Взгляд Учихи расчерчивает диагональ по лицу и опускается на статьи. — “..подала господину чай в*...” — заминается. Чуть склоняет набок голову, щекоча короткими прядями щёку. Кисаме бегло опускает голову в поисках непонятного иероглифа. — Роза, — постукивает указательным пальцем рядом с кучерявым символом, уводит выше на катакану и очерчивает всё словосочетание. — Сад роз. — Интересное уточнение для криминальной хроники. — Прощупывают название погромче “садовых убийств”, — предполагает. — Так как поступим, Итачи-сан?.. Будем ждать отмашки Лидера? Учиха бесстрастно взирает на заголовки. Матовый блеск проклёвывается сквозь сень длинных ресниц. — Не будем действовать поспешно. Нужно оценить ситуацию со всех сторон... Где-то за пеленой серости и плеском Самехады в пруду вздрагивают листья кустов у изгороди. Так очевидно, что аж смешно. Итачи плавно переводит взгляд — срезанная острым уголком глаза радужка подчёркивает резкость. — … и разыграть все карты в правильной последовательности. Кисаме расплывается в сытой и широкой ухмылке, булькает смешком. Ещё месяц тому назад состояние Учихи вызывало вопросы о прежнем напряжённом темпе использования шарингана, но этот настрой до приятной ломоты за грудиной знаком. Итачи-сан практически полностью восстановился. Как и его способности. Скребущее чувство восторга замывает мелкой волной, как гладь пруда на камни. Стране Чая не отделаться от гроз.

***

— Итачи, Кисаме, — голос Пейна двоится помехами, заглатывается вместе с цветным контуром. — Будьте бдительны. По сведениям извне, шиноби Конохи уже направляются в порт Химэдзи. Будут проверяться все отбывающие судна. — Пф, и чего нам мозги мыли?.. Какая нахер разница была, чего там в Ветре… — Заткнись, Хидан, — упреждающе гнусавит со стороны Какузу — он однозначно не в духе. — Из-за тебя все потеряли массу времени. — Не им одним нужно в Кайган, хм! — Дейдара тянет одеяло на себя. — Ужасно долго… — поскрипывает горб кукольника. Размытые фигуры голограмм отливают то краснотой, то зеленью. На фоне вечной полутьмы в зале Гедо-Мазо скорбные лица Акацки всегда кажутся веселее и забавнее — Кисаме хмыкает в ворот плаща, одобряя привычную перепалку. Хотя, надо признать, последнее собрание было интереснее: Хидан удостоился чести быть облаянным даже со стороны вечно безмолвной Конан — неразбериха в порту Ветра навела много неблагоприятного для организации шума, а потери времени и затягивание миссий остальных команд было возмутительным. Наверное, только для Кисаме и Итачи заминка была на руку — начнись в Чае пораньше сезон дождей, у Хошигаки бы и мысли не возникло никуда торопиться. У остальных горели сроки и короткие маршруты до точек заданий. Ветер был удобен в плане переправ: шпионы Сасори изредка полезны, территории изучены, шиноби редко кучковались в одной точке пустынь, кроме скрытой деревни. Сасори и Дейдара застряли в Стране Рек, рядом с границей в Ветер. Благодаря птицам Тсукури они не так зависимы от воды, как от воздуха, но поднятие тревоги по границам усложнило встречу со шпионами в порту Кайган — по науськиванию Сасори, сидели тихо, фейверками из дерьма не пулялись. У Конан, судя по всему, были определённые планы на результат встречи Сасори с кем-то из пособников. Она из Дождя вынужденно ожидала, но обстоятельства очевидно поджимали — при выяснении ситуации, женщина весомо обозначила поведения Хидана “неудобным”, и нарушение галдежа её покойным голосом было нетипичным. Сам Хидан распекался в крике, что “так получилось” и “пошёл на хер Дейдара, что-то не припомню ни одной твоей тихой миссии”. И ругань понеслась между ними двумя. И вот когда тучи в виде песочных шиноби рассеялись с горизонта, возникает Коноха. Да ещё и прямым путём на корабли в порт Чая, куда планировалось попасть в кратчайшие сроки. — В жопу тебя! — выкрикивает Хидан, тыча пальцем в пропадающий хвост подрывника. — Хотел сюда идти, так шёл бы, бля!.. Мы с Какузу вдвоём всё разгребали, что-то вас двоих я не видел! — Не твои бы идиотские ритуалы… — ломается голос старика Сасори. — Гроб на колёсиках, ты тоже в жопу пошёл!.. — Уважения к мастеру! Сам обосрался, хм, — поддакивает Тсукури. — И разгребал Какузу, ты только навёл шороху. — Ещё раз в жопу сходи, помёт птичий! — Хидан, завались! — Что ж, — посмеиваясь, мимо назревающей ссоры вставляет своё слово Кисаме, — мы будем иметь в виду, Лидер-сама. Пейн безразлично переводит белила риненганов в сторону Учихи. — Итачи, сколько займёт времени? Итачи флегматично прикрывает красноту шарингана. — Неделя. — Услышал. Какузу, вы с Хиданом уходите на север. Там есть для вас работа. Ссора стухает за обыденным разбором передвижений. Кисаме немного жаль, что такое редкое веселье заканчивается ничем, но в противном случае эти собрания занимали бы вечность. От техники призыва потом гудит голова: лёгкая мигрень после долгих собраний и как стальными тисками несколько часов после запечатываний. Особенно влияние ощутимо в длительных перерывах. Открыв глаза, Кисаме слышит далёкое громыхание за горами. Облизываемое серым светом помещение темнеет, и в саду напряжённо ветер выламывает сучья. Свист залегает где-то под крышей тревожным эхом грозы. Итачи рядом распрямляет из позы лотоса ноги, похрустывает шеей. Хошигаки бездумно зеркалит — накрывает ладонью изгиб между шеей и плечом, разминает, крутит головой. — Итачи-сан, не хотите прогуляться?.. Скоро выходить, можно в последний раз отдохнуть. По улице заметает, бьётся ретивый ветер — не лучшая погода для прогулок, но как раз под настроение. Самехада блаженно замирает в глади пруда, наслаждается. Итачи не поворачивает головы: поднимается, попутно развязывая оби. — Иди один. Кисаме усмехается. — Думаю зайти в ту табачную лавку… Всё же чем хорош Чай, так это тем, что табак у них отменный. Вам не взять парочку? Хорошо снимают напряжение. С острых плеч скатываются бирюзовые волны юкаты. В острых тенях предгрозового света рельеф проступающих на спине мышц выглядит сочнее, живее. Взгляд цепляется. В голове невольно проскакивают воспоминаний из гендзюцу: задушенное дыхание сверху, беспорядок чёрных волос, тугая задница в ладони… Узость, влажное хлюпанье, тяжесть чужих яиц на лобке. — Возьми пару. Которые с листьями гинкго. Щёлкает резинка. Итачи ослабляет обороты на хвосте, аккуратно приглаживает по длине волосы и стягивает резинку на запястье. — Как пожелаете. Начинается буря. В городишке логично малолюдно: стучат закрываемые ставни, хлопают норэны, смазывая иероглифы названий, женщины пробуют укрыться под бумажными зонтами, семеня к домам, но ветер выгибает спицы в другую сторону. Взвесь дорожной пыли рябыми самумами метёт по перекрёсткам. Кисаме нравится беспокойство вокруг, суета. Внутри что-то откликается, торжествует, ласково оглаживает. Вызывает восторг. Кулак гулко долбит пару раз в закрытое окно табачной лавки. Спустя минуту в прорези между ссохшимися досками проглядывается заплывший старческими веками взгляд торговца. Ржаво щёлкает задвижка. Даже Какузу просил передать пачку по прибытию в Кайган. Что поделать, далеко не всегда выпадает случай покурить хорошие сигареты, выпить отличного сакэ и попробовать какую-нибудь местную еду первого сорта. Забавно, что между руганью, сухими обсуждениями планов, регулярно вклинивается обсуждение бытовой чуши. Прямо как в казармах Тумана: идёшь вырезать какое-нибудь сопротивление на островах, захвати оттуда на обратном пути бутылочку того-то, ящик этого. Кисаме продирает глаза от пыли, летящей в лицо, и медлительным шагом под свист ветра возвращается к каменным стенам санатория. В мельтешении полей, волнующихся крон деревьев за забором у входа прорезаются две тонкие фигурки. Укрывающаяся от ветра бежевая слуга и шатающийся дохлый мужичок с засаленными волосами. Кисаме удивлённо приподнимает брови. “Тот мужик, который пробовал купить Самехаду… — признаёт он в валкой походке и унылой жестикуляции неизвестного. — А это не та девка, что наблюдала за Итачи?..” В шуме ветра обоим гражданским приходится перекрикиваться: девушка суетливо машет руками, прогоняя, но взгляд слезливый не из-за пыли. Мужик очень ласково, слабо пробует поймать её за локти, воет “доченька” между задувающим гулом, и вся сцена выглядит натуженно-драматичной. На мгновение суетливый взгляд служанки мажет по дороге, улавливает очертания человека, но при фокусировании — только пустое волнение трав на полях, поднимающаяся пыль и тёмный горизонт. Кисаме приземляется за забором, хмыкая. Гражданские очевидные, как дети. Но им не хочется подыгрывать. Общение с родственниками длится недолго. Девушка вскоре забегает обратно на территорию, укрывает голову широким рукавом одежд и с тихим стуком семенит дальше по дороге к основному зданию. Ветер воет, стонет, пробует уничтожить маленькое создание на открытом просторе. Выплывшая массивная фигура Хошигаки из-за угла дома заставляет девушку охнуть. Её ноги невольно переступают обратно, отражая смутное желание побега, но слуга вовремя возвращает себе самообладание — преломляется в поклоне, убирает от головы руки, складывая ладони на животе. Заколка в её волосах звенькает некрасивой музыкой ветра. Выбившиеся волоски хлещут по бледным щекам плетью. — Г-господин… Слабый голосок едва слышен за завыванием. Кисаме внимательно оглядывает девушку сверху вниз. Довольно забавно, что за ними с самого начала наблюдает хрупкая гражданская, у которой и тенью не проступает хоть какой-то подготовки. Но девочка отчаянно верит, что её переглядки, мельтешение за садом незаметно для них. Опасности не представляет. Что бы ни видела, всё скрыло гендзюцу — было бы опрометчиво оставлять дом без иллюзорного покрова. Однако… Карты разыгрываются. Перед ними могут тянуться долгие строки стихотворений, но после определяющего слога — молниеносный бросок. Карта сброшена со стола. Завершает стихотворение. А было бы упоминание в стихотворении “розария”?.. — Пойдём, — без нажима говорит Хошигаки, и в карьих глазах слуги отражается предательский страх. — Я как-то могу вам по-?.. — В доме грязно, нужно убрать, — Кисаме посмеивается, наслаждаясь её коротким смятением. — Пойдём, не бойся. Пролили на татами вино. Пугливый взгляд опускается. — Д-да, конечно. Пойдёмте, господин. На горизонте сверкают мелкие молнии. С промедлением всё ближе откликается гром. Ветер крепчает, врезается в спину сильнее, напористее, но слуга не поднимает почтительно склонённой при шаге головы. Плечи вздрагивают от жутких завываний по сторонам. Пыль оседает на волосах. Гэта постукивают неслышимо на пороге дома, девушка бегло разувается и наученно семенит внутрь тёмного коридора без света, стараясь не оборачиваться на Хошигаки. Его шаги тяжело бухают вослед. — Здесь, — останавливает он её у фусума, и слуга крохотными ладонями раздвигает створки. Раскрывает широко рот в беззвучном крике, но не прорезает тишину — тень Итачи падает сразу ей на голову, а неожиданная близость другого мужчины очевидно пугает. Но Учиха немо взирает сверху. Чёрный, мрачный в тенях дома и с ореолом серого света по фигуре. Как ёкай. — Господин, прошу прощения, — порывисто снова кланяется она, отрывая взгляд от чёрных глаз и осознавая, что просто неожиданно сталкивается за дверями с другим гостем. — Мне сказали, что пролили вино… Итачи не требуется лишних пояснений: отступает, приглашающе взмахнув ладонью внутрь помещения. — Прошу вас. Привычные действия успокаивают. Короткий посвистывающий выдох девушки хорошо слышится за расслабленно опущенными плечами. Она зашагивает внутрь. Раскрытые на энгаву сёдзи и мечущийся под натиском ветра сад. Статичное окружение из бледных стен, отставленный чабудай, ровные стыки татами. Небольшая тёмная лужа у самых досок и мазня следа к пруду. В блёклости освещения жидкость отливает бордовым. Слуга вздрагивает. Вино не тянется вязкой дорожкой. Не разбрызгивается густо по матовым васи рядом с выходом во двор. Не разливается пухом и сломанными перьями, приглашая заглянуть в пруд за ступенью веранды. Медленные неуверенные шаги ближе — туда, к смятению трав, трещанию веток гинкго и подозрительному плеску. Маленькая бежевая фигура выходит в прямоугольник света, выглядывает за энгаву. Первый вскрик глушится за свистом ветра. Клокотание Самехады и хруст костей подходит под треск кроны. Маленькое зелёное пятно белоглазки свешивается из открытой пасти меча, и вид на груду окровавленной чешуи поражает до остолбенения. Кисаме даже не старается, пихая девочку между лопаток. Ор обрастает всеми созвучиями ужаса — до чего забыто-приятно. Плеск. Слуга мечется на мелководье, хлопая тяжёлыми влажными рукавами, панически возится в воде и обдирает красивый узор о камни, стараясь уползти от неизвестного существа подальше. Каштановые волосы рассыпаются, одиноко брякает по камню и булькает на дно заколка. Кисаме наблюдает за мерным перекатыванием Самехады в одной части пруда и посмеивается над вознёй девочки напротив. Влажное мерцание чешуи. Разводы поднявшихся на воде нагромождений матовых тканей. Контрасты. — Пожалуйста, умоляю!.. — кричит буквально сразу же, только уловив его фигуру на энгаве. Мелькают локти, мокрые волосы, слезливый безумный взгляд. — Прошу, господин!.. Я всё скажу, молю вас, не убивайте!.. Плеск, гундение меча под ногами. — Какая сговорчивая… — ухмыляется Хошигаки. — Что-то слишком быстро… — Нет-нет-нет!.. — едва уловив приближение меча, девка отчаяннее загребает руками, скользит ногами по дну, не в силах подняться. — Пожалуйста!.. Пожалуйста, я всё скажу! Не убивайте!.. У меня… У меня братик младший совсем один, я у него одна осталась!.. Мне… Ками… Прошу, отпустите!.. Я никому ничего не скажу!.. Кисаме присаживается на корточки. Свешивает руки на колени. — Братик?.. А я видел твоего отца тут недалеко… — ухмылка расползается шире. Самехада похрустывает птицей на зубах, волнуется — не нравится, когда кто-то вторгается на её территорию. Слуга не знает на чём остановить взгляд: он мечется от сломанного крыла в бесконечных рядах зубов существа, поднимается на мясистые руки Хошигаки, и обратно на воду, отслеживая расстояние между ступнёй и остриями чешуек. По беспокойным волнам вздрагивает потерянное гэта. У гражданских совершенно сбито внимание — хотела бы жить, давно бы выкарабкалась из мелкого водоёма и унеслась куда глаза глядят. Но, видимо, мутная тень Итачи позади в комнате приковывает взгляд. Понравился. — Он...О-он… Пропойца, совсем худ… Господин, молю, я ведь совсем… Совсем ничего не скажу!.. Это, эт-то… Господин Ёсида!.. О-он просил за вами наблюдать… Я ведь… Я ведь… — всхлипывает, шумно втягивает прозрачные сопли. — Я н-не знаю, зачем… Правда, прошу вас, отпустите… Кисаме понимающе поджимает губы. Едва слышимый стук пальцем по краю энгавы, и Самехада ощеривается, издаёт шипяще-вибрирующий звук. Откусывает маленькую головку птице. Короткий плеск, и новые размытые волны крови. Слуга вскрикивает, прижимается к камням сильнее, забивается рыбой в сетях. — М-м… М-мы… Нам велено с-с-собирать информацию о гостях… — начинает истерически тараторить. — Г-господин Ёсида ин-ногда шантажирует гостей, поэт-тому мы и подглядываем… П-прошу вас, я ведь… У меня брат, он маленький, он без меня не справится!.. Я-я уйду, не вспомню о вас, клянусь!.. П-пощадите… Я никому ничего… Н-не… Не… С гражданскими невозможно разговаривать. Позади глухо шагает Учиха, и Кисаме оглядывается через плечо. — Итачи-сан, что думаете?.. — Хошигаки прищуривается одним глазом, смотрит на покойно-ледяное лицо напарника. — У нас тут трагедия: маленький братик без присмотра. Что же нам делать?.. Девушка громко икает — вздрагивает плоская грудь за ослабившимся запахом, ритмично расходятся от трясущихся рук круги. Она слепо смотрит между мужчинами. Как иронично: хочет остаться живой ради брата, когда напротив двое убийц собственных уз и семей. Но нукенины тоже люди: трахаются, играют в карута, курят сигареты, проверяют электричество по вечерам в грозу, едят и подкладывают закуски в тарелки без варварства и голода животных, читают книги, знают стихи. Имеют младших братьев. Реалистичная иллюзия схожести, равенства. У Кисаме шире растягивается ухмылка — вспоминает, как Итачи холодно ломает своему младшему руку и молча уничтожает его, не давая и замахнуться в ответ. Они прячутся за иллюзиями, шифруются под гражданских. Но они не гражданские. Ни мыслью, ни делом. Опущенный на слугу чёрный взгляд вспыхивает алым. Закручивается водоворот узора шарингана. Девушка безжизненно поднимает на него голову. Капает слеза в гладь окровавленного пруда. И в мутном отражении сливается волнение кроны, серость неба с мелькнувшей молнией и скачущая по камням белоглазка. А потом капля за каплей, и стеной — ливень. Над крышей ухает. Гроза.

* * *

Дождь постепенно стихает к утру. Вязкий непроглядный туман полностью заволакивает округу так, что невозможно разобрать в дымке вздрагивание листьев от последних капель, спадающую росу с кончиков трав и тихий стук гэта, ударившегося на ленивой волне пруда о каменный берег. Крови и трупов нет. Дом апатично и чисто замирает в тишине. Рука привычно проскальзывает в широкий рукав плаща, щёлкают застёжки, соединяя разорванное красное облако. Кисаме оставляет на вороте несколько открытых, втягивая холодный воздух поглубже — прощается с местом. Забавно, что именно тогда, когда весь санаторий застилает туман. Привычка, наверное. Итачи стоит на энгаве. Плащ по его спине струится свободнее, будто нехотя спуская складки по рисунку, но то от нелюбви застёгивать его плотнее. Всегда будто выскальзывает из одежд. Кисаме бухает шагами ближе и замечает из-за угла поднятого ворота причину заминки — а он-то думает, что Учиха тоже своеобразно прощается с местом, изучает приевшийся вид на чёртово гинкго и сад. На печатных пальцах переминается белоглазка. Вертит маленькой головой, разглядывает человеческое лицо, непонятный символ на бандане, отблески в глазах. Кисаме смаргивает. Немного любопытно, что Итачи подсовывает в фантазию слуги иллюзией, ведь никакого пролитого вина и чего-то подобного нет в доме. А Самехада только с недовольством выползла из пруда. Гражданские, как ни крути, для неё представляют мало интереса, чакры у них едва на дыхание и сердцебиение. — Скоро выходить. Однако истинное везение, что всё складывается для нас настолько удачно, — Хошигаки равняется, следом выходя на энгаву. Оглядывает туманный сад и усмехается. — Даже немного грустно, что мы не пересечёмся с вашими бывшими товарищами. В прошлый раз это было весьма занимательно… — Достаточно пересечений за последний месяц, — отзывается Итачи. Белоглазка, заметив подошедшего человека, перескакивает на другой палец, и Учиха покорно уводит руку левее, давая птице возможность поразглядывать и напарника. Хоть на собраниях чаще и молчит, но укор всегда чувствуется в Итачи: неудобными обстоятельствами, нарушением планов. И не важно, в какую сторону. Кисаме невольно округляет глаза и охлопывает через плащ карманы — как-то не припасает под рукой семечек или фруктов. Заметив смятение, Итачи приподнимает вторую руку и раскрывает ладонь. Приходится занять пару семян для угощения. Птица без капли страха наклоняет головку, рассматривая поднесённую ближе широкую голубую лодочку ладони, и спрыгивает за семенами. Белоглазке без разницы: старый садовник санатория, добродушные служанки, нукенины, свернувшие десятки шей этими же руками. Гражданские или нет — семечки одинаковы. — Что вы ей показали? Итачи следит взглядом за птицей на чужой руке. Аккуратно поправляет пальцы, показывая, что нужно расслабить ладонь — Кисаме ненароком вздрагивает от ледяного касания, но повинуется. Белоглазка прыгает крохотными ножками, как иголками по коже. — Ничего необычного, — удовлетворившись положением пальцев, он отклоняется. Волосы лениво перекатываются с щеки. — Нужно было ослабить концентрацию, чтобы задать долгосрочный алгоритм и укрепить его связку. С гражданскими это всегда проще, они более впечатлительные. — Жаль, что нельзя остаться и посмотреть, — Кисаме хмыкает, наблюдает умиротворённо за поклёвом птицы. — Всё же ваше гендзюцу и вправду целое искусство: интересно наблюдать, как его последствия вплетутся в реальность. Тёмные ресницы вздрагивают на мгновение. — Они не вплетутся. Кисаме недоумённо поднимает взгляд. — Выбрав иллюзию, самовольно выбираешь вечный проигрыш, — лицо Итачи как обтёсано невидимым напряжением, но и морщинки не залегает меж бровей. Только в голосе… Чувствуется. — Как бы велик ни был мастер, он проиграет реальности. Как бы хороша ни была иллюзия, она — подделка. Лучшая или худшая среди других, но подделка. Брови опускаются. Кисаме не понимает. Итачи переводит взгляд с птицы на его глаза — всё та же чернота. Тягучая, глубокая. И в чём-то зло-безысходная. — Можно выстроить идеальную схему, просчитать со всей вариативностью лучший алгоритм, подобрать оптимальный тип и задать точную направленность. Но… Итачи моргает, опустив глаза. Белоглазка, не найдя в складках ладони больше семечек, прыгает пару раз по мозолям, оглядывает людей и, взмахнув крыльями, спархивает. Уносится в густую дымку тумана. Губы Учихи слабо вздрагивают в непонятной эмоции. — Жизнь не человек. В ней нет желания покорить, подчинить, уничтожить, увести всё по плану, достигнуть какой-либо цели. Она не тратит часы на просчёты, чтобы быть на что-то похожей. Иллюзия же — будь то гендзюцу или просто вымысел чужих слов — навечно заключена в попытках достигнуть той же величины. Но не может. Потому судьба иллюзии — вечно выбиваться из реальности, противоречить, сводить с ума, искажать, но не дополнять. Кисаме провожает растерянно хлопки крыльев птицы. Оглядывается на Итачи с неловкой ухмылкой. — Вы обесцениваете свои таланты и мастерство. — Напротив: хорошо знаю их предел, — умиротворённо прикрывает глаза. — Даже секс в иллюзии никогда не будет так же хорош, как реальный. Хоть алгоритм может вычислить все самые желанные образы, фетиши, положения. — Отчего же?.. — Хошигаки хмыкает. — Последний раз был очень даже хорош. Итачи открывает глаза. Шорох сандалий по доскам, едва слышимый хлопок плаща по ноге — оборачивается. — В сравнении с реальным? — Смотря с кем именно, — ухмылка растягивается неуверенно широко. Смотреть в глаза Итачи иногда совсем невозможно. И дело не в додзюцу. — С тем же самым образом. Кисаме обезоруженно разводит руками. — Увы, Итачи-сан, в реальности не довелось переспать с этим человеком. Сравнивать не с чем. Пытливость во взгляде не исчезает, лишь становится острее: за острым разрезом глаз, вздёрнутым подбородком, поднимающим лицо, полуприкрытостью век. — Сравни. Настойчивость обескураживает. Кисаме не успевает проконтролировать удивлённо округлившиеся глаза и поднятые брови, после чего в большей непонятливости нахмуривается, раскрывает рот и… Шикает, отворачивается, поджимая защитную усмешку вместе с едким смешком. Зубы вспарывают губы — такой неосторожности не бывает с его пятилетия, но Учиха умеет удивлять и поражать. Кисаме посмеивается, искоса оглядывает оставшегося невозмутимым напарника. — И как давно поняли?.. — После первого гендзюцу, — отводит взгляд к комнате. — Я говорил, что для пользователя образ может быть неизвестен, но не упоминал, что после развеивания я получаю весь объём информации. Плюсы додзюцу. — Чёрт возьми, как с клонами!.. — Кисаме смешно до рези в животе от своей же недалёкости и ошибки. Он скалится в туман, оглядывая полутени растительности в саду, и от каждой закорючки ещё уморительнее. Так глупо попасться, наивно продолжать считать, что он не знает… И дело не в гениальности Итачи, а в недальновидности окружающих. Среди дураков умным быть просто. Смешок перерастает в раскатистый смех. Кисаме оборачивается, с улыбкой качая самому себе головой — этот простой в Чае действительно получается невозможно увлекательным и запоминающимся. — И как вам представление?.. — интересуется с поддёвкой, заглядывает в тёмные глаза напротив с интересом, с искрой. — Ваши отзывы?.. Моих вы наслушались. Итачи оценочно пробегается взглядом снизу вверх. И эта несвойственная ему мимолётность режется, колется, зудит. Тянет в паху. — Предпочитаю реальные ощущения, — а смотрит так же холодно, безразлично. — Исправлю все недоразумения, — слизывает вкус железа с собственных губ. Итачи хмыкает. — Часть я исправил в процессе. У Кисаме всё сдавливает в груди — будто ладонью под рёбра и в стальную хватку сердце. Уголки губ трескаются от усмешки. — О, так тот бутылёк мне не померещился… — Итачи отвечает подзуживающим равнодушием. Приходится оглянуться на туман, снова на тёмную комнату. — У нас есть время до выхода, Итачи-сан?.. Учиха подтверждающе прикрывает глаза. Пальцы рефлекторно отщёлкивают застёжку — единственную застёгнутую на плаще. Кисаме отслеживает это движение с голодом, бухающим в ушах возбуждением. — Есть.

* * *

Тихое постукивание гэта по длинному коридору. Тень от бежевого кимоно падает на цветную обвязку. Господин Ёсида у двери оборачивается, перебирая в ладони ключи, и вскидывает во внимании брови. Гулкий топот сандалий по татами. Удар о стену, суетливый шелест плащей. Чёрно-красные ткани друг за другом спадают на пол. Самехада едва удерживается черепком за перекладину сёдзи. Длинные каштановые волосы изящными петлями и волнами по плечам при поклоне. Сложенные на животе руки, примерно опущенный взгляд, тяжёлый вздох мужчины напротив. Щёлкает закрываемый замок. Дыхание комкается между ртами — перехватывается, жаром опаляет щёки, утопает, застревает меж острых зубов. Горбится, склоняясь, подныривает ладонью за резинку штанов. Чёрные волосы лезут в лицо паутиной, колючей проволокой, цепляются за клыки. Звенькают снятые для удобства кольца. Врач привычно курсирует из стороны в сторону, качает головой. Устаёт говорить, смолкает и дёргано наливает стакан воды, с шумными глотками пьёт. Спутываются языками, слюна хлюпает влажно и хорошо, как пальцы в прозрачной смазке по головке. Рука ритмично курсирует вверх-вниз по чужому херу. Господин Ёсида отворачивается. Мелькает насыщенно чёрный взгляд, Итачи отворачивается к стене. Хрупкие пальцы поднимаются к столу. Брякает медицинский железный лоток. Замозоленные голубые пальцы огибают ягодицу. Щёлкает крышечка бутылки. — Что ты?!.. — Глубже, Кисаме… Пробует перехватить за запястье. Сфинктер обхватывает под третью фалангу, под костяшку. — Нет!.. — Да… Скальпель входит в щёку, как в масло. Только внутри тяжёлым препятствием, стеной ощущается десна и зубы. Ещё замах. Член входит медленно, вязко и липко — всё облито смазкой, слюной, сплюнутой на раскрытую задницу. Прогибается в пояснице глубже, сжимает до хруста ладонь, упёртую в стену. Качает бёдрами. Частота ударов неслышима, невидима. Только глаз закатывается, заливаясь кровью, распарывается щека, фонтаном в лицо хлещет кровь из шеи. Надо добить. Шлепки, узость, гудение мышц и волосы на языке. Солёный запах пота. Волосы на лобке взмокают. Удары, запястье болит, капли крови летят в глаза, сползают по глазному яблоку на нижнее веко. Густой запах железа, антисептиков. Короткие волоски на висках приклеиваются потом к коже. Сильнее, резче, быстрее. Сильнее, резче, быстрее. Внутрь, глубже, под корень. Внутрь, глубже, по шейку. Вдавить в плоскость, хрипеть во взмокшую шею. Прижать к полу, бить до последнего хрипа за кровавой рубахой. Ну же! Ну же. Кончи! Кончи его. Последнее движение. Последний удар. Судорога. Блаженство. Зрачки сужаются до привычных размеров. Рука с занесённым скальпелем опадает на колени. Реальность прорывается в разум грозовым ливнем. Служанка вскрикивает, испуганно подскакивает и роняет со звоном на пол оружие. Итачи Учиха касается мокрым лбом стены и выдыхает. Сзади расслабляются мускулистые плечи Кисаме. — Г-г… Господин Ёсида?.. Что… Что произошло?..

* * *

Туман рассеивается ближе к полудню. Шиноби Конохи, недавно прибывшие по заданию, досрочно направляются в соседнюю префектуру, не успев проверить ни одного корабля. На одном из судов звенькает тонко колокольчик шляпы. По прибытию слуги санатория путаются в показаниях, мечутся потерянно взглядами от шока. Не вспоминают ни одного нового гостя за месяц, называют порядок вещей обычным, а поведение подозреваемой — стандартным. У ворот плачет мальчик лет десяти, рядом шатается бухой отец. Господин Ёсида мёртв. Сквозь крону гинкго пробиваются первые лучи солнца.