Распад. В начале был мятеж

I

      «Медленный собирающий»… Что это, мать его, за ТПР такой? Тан привык, что медленный — это кто-то вроде Атэ: ему не угнаться за остальными даже в моменте. Но этот человек… нет, не человек, пожиратель, он реагировал быстрее, чем Тан, со своим «молниеносно». Чудовищная сила — в его теле. Совершенно страшная скорость реагирования. И, кроме прочего, он всё знал… Он как будто только ждал Тана, чтобы выплюнуть ему в лицо факты.       Демоны Тана пришли в себя быстрее, чем он сам, и он ударил кулаком пол. А затем снова и снова.       Ему не стало понятнее. Он только сильнее разозлился. С ним обошлись, как с ничего не понимающим ребенком, как с младшим по рангу. Его пристыдили и оскорбили. Его ткнули носом в собственные промахи, в собственную несостоятельность. Чертов Рэс сказал Тану: «Ты не продвинулся в понимании собственных видений даже на метр». Чертов Рэс сказал: «Я знаю больше провидца».       И Тан, поднявшись на ноги, в ярости за ним бежал. Едва заметив взвод, он крикнул:       — Ра Амекран, Рэс!!       И тот остановил жестом солдат. Остановился сам. Его губы исказила усмешка. И он обернулся, чтобы увидеть то, что предполагал: разозленный мальчишка вест Саен всегда требует уважения. И повинуется порыву сильнее, чем разуму.       — И что теперь?       Тан промолчал, и Рэс усмехнулся:       — Вы догнали меня. Что дальше? Рассказать вам, как быть провидцем? Я бы с радостью, мой юный друг, но часы моего авангарда буквально оттикивают свое. Вы слышите это? Тик-так, тик-так…       — Довольно! — процедил Тан. — Я не провидец.       — Конечно. Вы же думаете, что отказались от дара богов. Или от судьбы?       Тан не мог отказаться. Вот что говорил насмешливый тон Рэса. И этот тон вдруг совершенно поменялся на серьезный и назидательный:       — Всё, от чего вы отказались, — это обучение. И наверстывать уже поздно. Если бы вы были чуть умнее, вы не бежали бы за мной по коридору с такой яростью. Вы знаете, что я прав.       Тан впервые чувствовал себя так — пойманным, загнанным в ловушку, на грани нервного срыва. Глупым и маленьким.       Может, поэтому, сбитый с толку, он вдруг попытался оправдаться или нет… не оправдаться — признаться. Единственный раз:       — Этот человек… это всё, что я вижу, когда закрываю глаза. Только он и смерть.       — Тогда, надеюсь, он всё это прекратит. Наши мучения… Ну или за него с нами покончит бомба.       — Что это значит?       Рэс усмехнулся и изобразил руками:       — Холодный взрыв. Вот что везет нам главный. Прекрасное избавление… Этого вам не обещали сны? Мгновенную леденящую смерть.       — Нет…       — Что ж, — сказал Рэс, — тогда подождем, когда наш драгоценный мертвец вылезет из могилы.       Рэс приказал взводу жестом: идем. И снова повел своих людей за собой, а Тан остался… Тан остался, чтобы осознать две мысли. Кайн жив. Но не совсем…

II

      Может, кайн тоже стал пожирателем? Вот какая догадка мучила Тана, когда он пришел вечером к товарищам. Мин Тжо уже разлил отвратительное поило в две кружки. Атэ отказался, Лин пожал плечами и посмотрел на Тана. Если Тан пил, то Лин тоже. Вот так всё было, и они оба это знали.       — Как воскрешение кайна? — спросил в шутку мин Тжо.       Тан молча принял стакан и осушил его залпом… Мин Тжо тут же подлил ему еще и снова подал голос:       — Почему вы не хотите говорить о них? О кайнах… Однажды ваш друг сказал мне, — мин Тжо посмотрел в сторону Лина, — что, если вы нарушите обет молчания, вам придется признать их заслуги.       — Я признаю́.       — Так в чем дело? Это связано с тем, что вы провидец?       Лин потребовал:       — Не лезьте.       Мин Тжо равнодушно ответил:       — Если достопочтенный вест Саен будет против моих вопросов, он сломает мне нос.       Атэ попросил:       — Давайте избежим провокаций и драк…       — Вы ответите? — спросил мин Тжо.       — Нет, — сказал Тан.       И Лин, строго посмотрев на мин Тжо, перевел тему:       — Что насчет вашего нервного срыва? Можем поговорить об этом.       — Если изволите, — разрешил мин Тжо, и стало совершенно ясно: ему нисколько не стыдно. Он спросил: — А вам, полагаю, не страшно?       Это сбило всех с толку. То, как он признал, что напуган. То, как он спросил: «Разве вы нет?». Будто это само собой разумелось. Будто у них было право.       Лин отвернулся и убежденно ответил:       — Тан увидит выход.       Тан хмыкнул.       Мин Тжо сказал ему:       — Или вход, — и подмигнул.       Тан поддержал:       — На тот свет.       Мин Тжо сразу оживился:       — Я знаю анекдот.       Лин закатил глаза:       — Только не снова…       Мин Тжо продолжил, чтобы развлечь Тана:       — Как вестеанин поймет, что умер? — спросил он и замолчал, выдерживая паузу. — Наконец-то станет светло.       Никто не улыбнулся, даже Тан. И мин Тжо смирился:       — Ну или не станет. Черт знает, что там — после смерти.       Тан спросил в ответ:       — А как поймет миншеанин?       Ответ мин Тжо прозвучал серьезно и с досадой:       — Больше не нужно будет бежать…       — Теперь вы знаете, — сказал Лин, — почему ваш анекдот не смешной, а горький.       Лин взял у Тана стакан и сделал глоток. Поморщился и сел рядом. Из их компании выпадал только Атэ: он стоял в стороне и не принимал ни в чем участия.       Мин Тжо спросил:       — А как поймет варниец?       Никто не знал ответа, но Тан прикинул из наблюдений:       — Может, хоть после смерти он заткнется?       Это всех очень развеселило.       И вдруг мин Тжо выдал:       — Я знаю, как поймет кайн.       Тан подарил ему взгляд палача, заинтересованного в хорошей шутке.       И мин Тжо сказал:       — Открыв глаза, он увидит, что больше не один.       Все невольно среагировали кривыми ухмылками, но Лин сказал:       — У вас отвратительное чувство юмора…       — Я видел, как вест Саен улыбнулся, — парировал мин Тжо. Но тут же добавил: — Правда, я не уверен, что это действительно была улыбка, а не нервный тик.       На самом деле шутка показалось Тану смешной. Он сразу перенес ее на себя: открыв глаза, он бы увидел, что наконец есть те, кто может ответить ему, как стоило бы жить… Ирония в том, что он уже был бы мертв.       Порывшись в архивах и прочтя мысли Аяна Обезумевшего, он впервые почувствовал, что кто-то смог бы понять его. По-настоящему. Тот, кто переживал то же самое, с тем же самым боролся, тем же самым изводил себя… Тан боялся, что, оставшись в живых, даже в кругу друзей будет таким же одиноким, как последний в своем роде кайн… Это их связывало. Одиночество страшного дара. Бремя исключительности. Старая легенда о мире, которого больше нет… Прошлое двух народов, один из которых уже погиб, а второй — погибает.       Вот и еще одна причина, почему бы кайну стоило стать наставником Тана. Вот и еще одна причина, почему кайн бы единственный смог разглядеть…       Если он жив…       — Почему вас так задел мой анекдот про одиночество? — спросил мин Тжо у Лина с едкой усмешкой. Будь они один на один, без Тана, он бы спросил: не дрочит ли вест Фэй последний год на светлый образ уведенной у него из-под носа жены?       — Вам лучше заткнуться, — посоветовал Лин.       — Я заткнусь, вест Фэй, но только из уважения и любви к нашему провидцу. И потому, что мы оба знаем: он не простит мне вашу смерть.       — О, вы убеждены, что победите?       — Да, я быстрее вас. А вы — почти слепой. И это я не только про ваш нерабочий глаз…       Тан вмешался и успокоил Лина одной фразой, обратившись к нему тихо и серьезно:       — Я бы простил вам убийство мин Тжо. Я не знаю, чего бы вам не простил…       Лин ощущал то же в ответ. Но он прекрасно понимал, чего Тан никогда бы не простил:       — Только если бы я отвернулся от вас…       Тан решил, что всё просто. И просто сказал:       — Не отворачивайтесь.       Лин застыл. Будь они одни, он бы прижался лбом ко лбу. Или поклялся бы, стиснув ладонь Тана пальцами. Но он только смотрел. Эта связь между ними — глубокая и нерушимая — тянулась с самого детства, и не было никаких слов, чтобы выразить, как они оба дорожили ей.       Мин Тжо снова заладил:       — Не поцелуйтесь.       И:       — Тан, вы потому не ходите к своей жене? Наслаждаетесь дружбой?       — Я ходил.       — Вы ходили?! — мин Тжо присвистнул и придвинулся ближе. — И как вам?       Эта короткая фраза «Я ходил» навлекла на Тана три взгляда — разных по окраске. Мин Тжо сразу заактивничал от любопытства в надежде Тана расколоть, Лин — удивился, Атэ… как-то странно посмотрел и почти сразу отвернулся.       — Рассказывайте, — сказал мин Тжо, — нам нужны подробности.       «Подробности от Тана» звучали как еще один несмешной анекдот. Тан отодвинул мин Тжо от себя, сделал глоток и ничего не ответил.       Лин сказал:       — Я рад, что вы решились.       Атэ всё еще словно не был частью этой компании. Он ярче всех показывал, что все они не ладили между собой без Тана, что всех их связывал Тан, и если бы он встал сейчас, все бы пошли за ним, нисколько не нуждаясь друг в друге без него.       Но мин Тжо… он следил за всеми, никого не упуская из виду. Может, эта его черта — почти вестеанская — смотреть, тоже вызывала в Тане уважение. Точно так же, как скорость, с которой Тан реагировал, вызывала уважение у мин Тжо.       Поэтому им двоим невольно бросилось в глаза, что наблюдатель отвернулся. Этого не видел только Лин, сидевший к Атэ спиной.       — Вест Шейн, вы смутились? — спросил мин Тжо. — Отчего? Вы-то к жене, наверное, ходите. Вы у нас прилежный.       Атэ сказал:       — Хожу.       — И что делаете?       Атэ уставился на мин Тжо долгим взглядом свысока. Он сказал:       — Мы не спим, если вы об этом.       — Чего?.. — мин Тжо так искренне изумился, что стало ясно: он вообще не понимает, кто бы в таком признался. И он тут же спросил Тана: — А вы с женой чем занимаетесь наедине? По душам говорите?       — Мы решили, — сказал Атэ, — что нет смысла приводить в мир ребенка…       Тан молча это запил.       — Секс без проникновения? — оживился мин Тжо.       Он был сегодня шумнее обычного, и все понимали, что это с ним после рейда: его нервная система еще не вышла из состояния «бей или беги».       — А вам не жаль? — холодно одернул Атэ.       Мин Тжо сказал:       — Да мне не светит. А мои дамы уже не успеют родить. Или быть опороченными нашей связью.       Мин Тжо, как Лин, не состоял в браке. Правда, причины у него были свои и, в отличие от Лина, он относился к этому легко. Он не был расстроен или подавлен.       Он выпил, долил себе и Тану, а затем, заметив ошарашенные взгляды, сказал:       — Что? Трахаться мне не запрещали. Это даже удобно, что мне не передать свою ношу и фамилию. Объективно, у нас тут не слишком хорошая жизнь… чтобы кому-то ее желать… или, да простят меня боги, «дарить». Какой-то отстойный подарок. И наследство — не лучше.       Все понимали, о чем он, и на секунду воцарилось молчание, пока мин Тжо не осознал:       — Вест Шейн, вы девственник?!

III

      Мин Тжо ушел. Атэ попрощался тише обычного, бросив в сторону Тана какой-то странный, непроницаемый взгляд. Лин провожал Тана до казармы, потому что не хотел с ним расходиться. Ему не хватало того, что было у них раньше, до инициации.       — Вы не скучаете?.. по тому, как было… по тому, как мы верили, что победим.       Тан пожал плечами. И честно сказал:       — Я не думал об этом…       Лин кивнул. Это было похоже на Тана — не размышлять о чем-то, что не приведет к результату.       Лин вспомнил, чуть улыбнувшись:       — Я сегодня понял, что вы сцепляете нас рядом, но общаемся мы лишь из-за мин Тжо…       Тан согласился:       — Он любит разговоры.       — Переживать всё это проще… со всеми вами.       Лин хотел сказать Тану, что рад. Рад тому малому, что у него есть благодаря их связи. Рад всему, что у него появилось рядом. Рад, что есть с кем делить и пить. Он тоже расклеивался. Но не так шумно, как мин Тжо. Лина одолевала тоска.       Тан свернул в вестеанский район, и Лин растерялся:       — Куда вы идете?       — Хочу вас кое с кем познакомить.

IV

      Когда Тан заявился, от него снова пахло алкоголем. Он заявился не один, а с другом. Он поставил Лойю в известность:       — Это аратжин вест Фэй, мой товарищ.       Лойя растерялась и напряглась. Но затем, всмотревшись в Лина, осознала, что видела его на церемонии одного, и когда все ушли с женами, он остался сидеть с остальными на пире, и все потом об этом говорили. Обещанная ему девушка… сначала отказалась выходить на церемонию, а, услышав о нем и как он сидел там без лица, бежала увидеться. Старейшие ее остановили, и она выглядела очень жалко, даже плакала. Все смеялись над нелепой девочкой, брак которой расторгли.       Лойя посмотрела на Лина и сказала:       — Я помню вас, — она мягко улыбнулась. — И вашу победу в пари на стрелах…       Это понравилось и Лину, и Тану: то, что Лойя упомянула, как красиво Лин вышел из проигрышной ситуации.       Лойя склонила голову и представилась. И вдруг оказалось, что она теперь тоже вест Саен. Она взяла фамилию мужа, и так было принято, но двух мальчишек, оторванных от личной жизни, это даже поразило… тот факт, что они повзрослели, тот факт, что у одного из них и впрямь есть жена.       Лин не прошел в комнату. Он дал понять, что не нарушит личного пространства, и Лойя немного расслабилась. Она не могла знать, что придет в голову ее мужу. Она в принципе не могла его знать… А офицеры издевались не только над солдатами.       Тан сел с ней рядом. Он смотрел на нее тяжелым вопросительным взглядом. Он что-то собирался сказать, но его сбило с толку, какая она сегодня… Еще красивее, чем в первую встречу. На ее коже как будто лежала золотая пудра. Даже на расстоянии она пахла как возвращение домой… и как всё утраченное и необретенное в его жизни. Она выглядела сегодня совершенно, и от глаз Тана не укрылось, как она аккуратно выставила перо Младшего, уложив на плечо. Она снова ждала…       Тан отвел взгляд и, поднявшись, сказал:       — Оденьтесь, — голос у него был повелевающий, как у всякого, кто привык приказывать, а не просить. Он поставил ее перед фактом: — Вы нас сопроводите.       Тан вышел из спальни и запер дверь за собой.       Лин спросил его:       — Что вы задумали?       В штабе инквизиции на столе Тана лежало дело. В последние дни инквизиторской службы он раздумывал о том, как оказался в черной форме… О том, чем пожертвовал Лин, чтобы Тан остался живой… и зачем это всё было нужно. О своем пути в целом.       Он нашел дело Лина и пробежался по нему глазами, чтобы убедиться: их драка — единственный его выговор, единственное наказание… и шрамы на его теле, как и всё остальное, — выражение безоговорочной преданности. Готовность вытерпеть любую боль — за друга, который был ему больше, чем друг. За друга, который заменил ему семью.       И тогда, открыв его дело, Тан увидел… что, вообще-то, Лин состоял на инквизиторском и медицинском учетах, что это дело едва ли тоньше, чем у самого Тана, только единственный настоящий проступок Лина в том, что он родился с пустым глазом.       Мин Хару никогда не говорил, что участвовал в решении по делу Лина… и что отказал верховному совету в рекомендации стерилизовать «бракованного» ребенка. Стерилизация практиковалась в корпусах, особенно когда дело касалось «не таких» аратжинов. Потому что аратжин — не человек, но носитель «правильных» генов и наследия своего рода.       Мало кто отказывал верховному совету, но мин Хару был одним из тех, кто говорил: «Что они могут знать, сидя за своим столом в достатке?». Он напоминал об этом Тану: «Рекомендации верховного нужно делить на десять и действовать лишь так, как будет лучше для седьмого». Мин Хару почти никогда не одобрял запросы на стерилизацию. Живя в дерьме и крови, обладая непрекословной властью, он редко опускался до кровопролития, если того не требовали обстоятельства, и часто повторял: «Кастрат — не воин».       Отношение Тана к наставнику… было сложным, противоречивым и болезненным. Но Тан начал понимать — и только сейчас, когда инквизиция уже распущена, что никто другой не подходил на эту роль так хорошо, как мин Хару. Он не просто наставлял Тана всё это время… не просто сдерживал, не просто спасал. Если бы Тан мог подобрать слово обо всех, чьи дела вел мин Хару, это слово было бы «заботой». О корпусе и его людях.       «Вы поймете, — сказал мин Хару однажды. — Эта работа — работа инквизитора — тоже защищает, тоже означает — служить».       Может, поэтому Тан нашел это дело о расторгнутом браке. О браке, который когда-то заключили не между двумя людьми, но над двумя людьми старейшие и боги.       Тан достал портрет Энны, украденный им из ее личного дела, со словами:       — Она должна была стать вашей.       Лин растерянно разомкнул губы, едва осознав… кого ему показывал Тан. И тут же отвел взгляд. Он запретил себе — даже смотреть, запоминать ее черты. Он ответил:       — Это слишком…       И поспешил уйти.       Но Тан остановил его словами:       — Она не замужем.       Ей нашли аратжина младше на год. Но ему не позволили бы приблизиться к ней раньше, чем положено, до брака. До брака, который не случится.       Лин замер. Он вдруг перепугался, и смутился, и расстроился. И оказалось, что ему — шестнадцать.       — Нет, Тан, она…       Тан сказал:       — Я всё еще ваш маршал?       — Всегда.       — Теперь, когда нет инквизиции, а я снова в серой форме, я позволю вам всё, чего вы пожелаете…       Лин застыл, глядя на него, будто парализованный. Он спросил:       — Вы пришли в себя?       Тан покачал головой. Он ответил:       — Но это — так просто, Лин… Всё стало простым… Нам завтра умирать.       Лин невольно внутренне дрогнул, услышав кайнэйский девиз.       Лойя тихо вышла в длинном халате, придерживая ткань рукой. Она кротко взглянула на Тана, и он положил руку на сердце, склоняя голову. Он выразил уважение, без которого вошел к ней. Он пропустил ее вперед себя, он сказал:       — Вы отведете его к невесте.       Она растерялась… потому что, может быть, невесты у Лина больше не было, но возражать не стала.       Тан пошел в противоположную от спален сторону, и она спросила его в затылок:       — Тан, а вы?..       Он обернулся и, осмотрев их двоих, сказал:       — Сердечные дела не для меня. И я доверил бы вест Фэю свою жизнь. Я доверяю ему вас. Ответьте ему тем же.       Тан пошел своей дорогой, а они оба застыли. Лойя взглянула на Лина, и тот глубоко склонил голову. Брови ее дрогнули, и губы тоже. Она сжала рукой ткань и поспешила вперед. Она вела Лина за собой молчаливо и с каким-то тихим, злым отчаянием. И вдруг резко обернулась, замерла.       — Аратжин? — голос ее тоже дрогнул. — Найдите утешение для меня хотя бы вы…       Он не понял. О каком утешении она говорила?.. И как можно утешить ту, кому придется принять кинжал мужа?       — О чем вы просите? — спросил Лин.       — О нем…       Лин невольно обернулся, но Тана уже простыл след… Лин глубоко вдохнул и прикрыл глаза.       — Смиритесь… — сказал он. — Тан — тяжелый человек. И не умеет говорить.       — Но вы же с ним поладили? Терпели столько лет…       — Я не терпел. И он смягчал мое положение.       — Как?       — Был на моей стороне. Смотрел на меня как на равного.       Лойя возобновила движение, бросив скупое:       — Товарищ, видно, из него вышел лучше, чем муж.       И Лин, сделав шаг за ней, чуть не коснулся ее руки, но вовремя опомнился. Он попросил ее словом:       — Постойте, — и вынудил обернуться. Он сказал: — Вы не правы. Он знал, что всё кончено, еще год назад. Вы напрасно злитесь. Он сказал: вам не придется убивать ребенка.       Она поджала губы, отвернувшись, и спросила тише:       — Я бы смогла полюбить его?..       — Да. Я думаю: вы — уже.       — А он?..       Лин не знал, способен ли Тан проявлять свои чувства так, чтобы его поняли, особенно чтобы поняла женщина. И ответил лишь:       — Он придет к вам. Спросите.

V

      Лойя привела Лина к спальне Энны и, поклонившись, оставила одного. Лин долго стоял у двери, не решаясь войти. Сердце его колотилось, как перед рейдом. Даже хуже… И почему он испугался?.. Вдруг — спустя столько лет — он испугался того, что кто-то, взглянув на него, будет видеть, что он — калека.       Он постучал. Из упрямства больше, чем из решимости. Ему отперла девушка, еще более хрупкая, чем Лойя, и куда печальнее. Она отперла совсем чуть-чуть, выглянула и, подняв на Лина взгляд, тут же закрыла дверь.       И эта дверь — она осталась между ними.       Лин сказал:       — Простите, аратжея… Я только… — он замолчал, не зная, как ей объяснить — свою тоску. — Я лишь хотел увидеть…       Энна не ответила. Тихо зашуршала ткань, когда она опустилась вниз по двери и, зажав себе рот рукой, беззвучно расплакалась.       Лин стоял перед этой дверью минуту, удерживая ладонь — на холодной поверхности. Он стоял минуту, прежде чем уйти.       — Аратжин!       Он обернулся. Дверь была открыта, но Энна снова спряталась за ней, торопливо вытирая лицо рукавом. Она попросила его:       — Не уходите…       Лин остановился, а затем сделал всего шаг — к ней. Он сказал:       — Я не хотел пугать вас.       — Я не ожидала…       — Да… я… тоже, — он грустно усмехнулся. — Простите, что… из-за меня всё это стало унизительно. Наш брак…       — Это из-за мира, в котором мы живем… Ваш глаз.       Лин усмехнулся:       — Рофир решил: зачем вестеанам глаза? Если ничего и так не видно…       Он услышал ее смешок и, ободрившись, спросил:       — Хотите анекдот? Только он отвратительный и несмешной… Про вестеанские глаза… Что-то вроде: «Зачем лампочка в могиле? На случай, если наша могила — корпус…»       Анекдот оказался настолько никудышный, что Энна вновь расплакалась, и Лин зажмурился, проклиная мин Тжо.       Энна сказала:       — Извините. Мне очень страшно… Я боюсь умирать. Никто не боится. И все думают пить яд. А я — боюсь.       Чтобы помочь ей справиться со слезами, Лин решил:       — Я подам вам воды.       И, отцепив от пояса, протянул флягу.       Энна спросила:       — Эта ваша на день? Я не возьму.       — Не упрямьтесь.       Она, помедлив, приняла и сделала глоток. Потом закрутила крышку и прижала флягу к груди. Она сказала, обернувшись к тоненькому проходу, оставленному для Лина:       — Вы были мне предначертаны…       Лин ответил:       — Выходит, нет.       — Я на вас приходила в детстве смотреть. Вы играли с сердитым мальчишкой…       Лину стало немного смешно:       — Это Тан… Он дал мне вашу фотографию. И сказал: «Идите». А я не знал, как идти к вам…       Она роняла слезы и не могла говорить.       Лин спросил, сделав еще шаг — к двери:       — И что вы думали? Когда приходили смотреть…       — Я хотела с вами обмолвиться хоть одним словом. А никто не давал. Даже в день церемонии. А теперь вы пришли…       — Ну, — сказал Лин. — Лучше поздно, чем никогда.       Она прыснула и закрылась рукой.       — Не плачьте. Столько воды напрасно льете…       — Извините.       Энна отступила вглубь комнаты. Она ходила там босая, и Лин прислушался к ее шагам. Она наконец-то ему показалась. Заплаканная и поникшая. Она передала ему колосок — спустя десять лет. И, не поднимая глаз, сказала:       — Я хочу станцевать вам…       Она осторожно потянула его в комнату, стала суетиться со свечами. Она хотела повторить ритуал, который они оба пропустили в день церемонии… Лин оглядел пространство ее спальни — очень сдержанное и какое-то пустое… А затем остановил ее дрожавшие руки, которые не могли разжечь свет.       Он разжег сам, и в их глазах вспыхнуло пламя. Тогда Энна подняла взгляд и коснулась его щеки. Он разрешил ей рассмотреть…       — Не выглядит слепым… Выглядит, как будто смотрите на солнце… очень яркое. Как в жизни.       — Я слышал, что, когда мы умираем, птицы вытаскивают нашу душу из тела и передают богам. И всё становится светом… Это не должно быть страшно.       Энна кивнула. А затем опустила взгляд и сказала:       — Мне нужно переодеться…       Он кивнул и думал обойти ее, чтобы оставить, но она положила руку ему на грудь, остановив. Она сказала:       — Останьтесь…       И он, смутившись, отступил. Невесомая ткань упала ей под ноги, и тело замерцало среди свечей. Она оделась перед ним и повернулась спиной рядом, чтобы он застегнул на ее шее ожерелья. А затем — снова встала лицом, подавая ему браслеты.       Только с замками его пальцам было не совладать… и они даже оба начали улыбаться. Потом Энна замерла. Она приподнялась на носках и поцеловала Лина в губы. И после этого он отпустил ее, только чтобы она станцевала и вернулась обратно в его руки.

VI

      Тан сел перед степью в большом просторном зале, как садился сотню раз ребенком. Он опустил взгляд на огонь и дышал, вспоминая уроки шамана. Он призывал видение… Он «вспоминал» эту степь… и как смотрел на силуэт на горизонте. Он восстанавливал по кускам…       «Вы не приближаете взглядом мишень, — сказал инструктор. — Вы как бы приближайтесь к ней сами. Всё просто. Как пройти пятьдесят метров в один шаг».       Тан прошел сотни метров, километры — чтобы задержать взгляд на плече, чтобы будто коснуться его пальцами…

VII

      Сэт резко обернулся. Словно ощутил фантомное прикосновение. Стало совсем темно, и чем ближе он подходил к корпусу, тем больше мутантов его окружали…       Знали ли выдающиеся миншеанские инженеры, что строят не великие корпуса, а гробницы, от которых останется только пепел?

VIII

      — Аратжин, — знакомый голос заставил Тана вздрогнуть.       Старейшая вест Шелл… Казалось, она стала гораздо меньше и худее, чем была, и на лице ее появилось в сто раз больше морщин. Она присела с ним рядом и невольно улыбнулась со словами:       — Все аратжины ходят к женам, и лишь вест Саен — к степи…       Тан усмехнулся. Что-то не менялось, и он по-прежнему надеялся найти ответ…       Вест Шелл произнесла:       — Вы — единственный из аратжинов не сводили с нее глаз.       Тан тяжело вздохнул. И тяжело спросил:       — А толку?       Вест Шелл посмотрела на него — потерянного, всё еще ребенка… с очень взрослым и ожесточенным взглядом, с заострившимися чертами.       Она сказала:       — Когда вы проходили тесты, вы вошли в двойку «самостоятельных молниеносных»… Но я без тестов видела: вы реагируете раньше, чем другие… вы реагируете раньше, чем любой, кого я знала… Вы вспыхиваете и горите. Нам тогда сказали, ваш тип мышления — самый опасный: так действуют либо глупцы, либо гении. Вы не похожи на глупца…       Тану пришлось признаться ей:       — Но я давно не чувствую себя гением…       Он был окружен глупцами. Среди глупцов не трудно возомнить, что ты умен… и осознать свой предел, свой потолок: потому что твоих знаний не хватает — для решения важнейших из задач.       Тану пришлось признаться ей:       — Я всегда думал, что увижу, как быть…       — Теперь вы повзрослели… — сказала вест Шелл. — И ваша душа снова мечется в поиске.       — Зачем я провидец, аратжея? — спросил Тан. — Если это сбивает меня с пути больше, чем помогает…       — Это ваш дар, ваше проклятье, ваше бремя. Я говорила: вам не выиграть у судьбы… Всё, что мы можем: только подчиниться ей…       — Так для чего сражаться?       — Потому что она так велит вам. Потому что она знает: вы способны. Вы сможете принять удар.       Тан закрыл глаза. Он снова видел сны… и начинал терять связь с реальностью. Его мозг тщетно пытался собрать воедино слишком разрозненные части… Он ничего не понимал.       — Перед тем, как я пошел в свой первый рейд, я его видел… Я видел кайна. Всё сошлось, все точки соединились, я заглянул за горизонт…       Вест Шелл мягко улыбнулась:       — А затем он погиб?       — У него тоже был самостоятельный молниеносный. Я часто думал позже, что он мог бы обучить меня справляться с самим собой…       — Слишком полагаясь на других, — сказала вест Шелл, — можно перестать полагаться на себя… Дело не только в том, что вы видите, а в том, какой путь вам предначертано пройти… Я всегда знала: вы тот, кто ищет решения. И находит. Вы — мальчик, с которым все считались и у которого в руках была сосредоточена вся власть и все солдаты… пусть ненастоящие, но это было. Вы — тот, кто, не умея говорить с людьми, находит способ их сплотить или утешить. Когда я попросила о надежде, вы сказали мне о птицах. Вы стали инквизитором, но теперь вы вновь в форме офицера, как вам обещали сны. Что они обещали вам?..       Тан закрыл глаза…       — Всегда только его…       — Кого?       — Офицера без лица. С белой, как кости, кожей… Того, кто уничтожит нас или спасет.       — Вы полагаете, он жив?       — Я полагаю, больше он не человек…

IX

      Тан вернулся к Лойе. Вошел без стука. Он снова перед ней стоял, как в первую их ночь. Смотрел на нее, и его взгляд — тяжелый и глухой — сковывал ее тело.       Он сказал:       — Вы написали мне письмо… Вы сказали, что мне откроется истинный путь и вы будете стоять подле…       — А затем вы меня здесь похоронили, — ответила Лойя.       И Тан согласился:       — Похоронил…       — Так чего вы хотите?       — Не знаю…       Он замолчал. Он не входил к ней. Стоя на пороге, он был чужой и посторонний. Злой, не подпускающий к себе, потерянный.       — Вы были провидцем… Мне говорили: «Это честь». Мне говорили: вы — легенда, и ваш дар — мой дар. Когда вы твердо решили пойти в офицеры, мне сказали, что я потеряла вас. В эту минуту. Мне сказали: я буду засыпать одна до конца своих дней, а затем всё, что вы оставите мне, — это ребенок, которого я тоже потеряю. Меня жалели из-за вас и вашего характера. Из-за вашего отца, потому что я стала частью вашего имени, которое он опорочил. Меня жалели по всякому поводу. До того, как вы вступили в ряды инквизиции. После этого... со мной почти никто больше не говорил. Я всё хотела знать: кто вы такой? И почему ваша судьба так бьет по мне… Ваш друг сказал мне: я вас полюбила. Но правда в том, что я вас ненавижу и боюсь… Даже издалека вы мне наносите урон.       Тан усмехнулся:       — Представьте, каково вам будет, если я приближусь…       — Почему вы пришли? Спустя столько времени... Ради чего?       Тан опустил взгляд. Он сказал:       — Как вестник... Сообщить, что смерть близка. Вам стало легче?       — Нет…       — И мне.       Тан запер дверь. Лойя вскочила с постели. Она выбежала в коридор босая. Она крикнула ему вслед:       — Аратжин!       Он шел, не замедляясь.       — Боги дали вам дар, от которого вы отреклись!.. Сжальтесь же над нами. Над своим племенем… Примите его! Оправдайте и отмойте свое имя!       Она не знала: кровь так въелась в кожу его рук, что больше не отмыть...

X

      Тан заглянул к мин Тжо, но того не было на месте. Тан нашел косяк в его вещах, забрал с собой в душевую и осел на пол. Он выдохнул дым несколько раз. На его губах застыла улыбка… блаженная и фальшивая. Как искаженная гримаса боли.       Он посмотрел на свою руку — разбитую и в бинтах… И вдруг до него дошел запах едкой гари… и дым вокруг стал более зловещим, более плотным, более… настоящим, как в горельнике. Монументальная стена корпуса была проломлена, и из этого дыма на Тана надвигалась тень…       Тан дернулся, роняя самокрутку. Он мог пошевелиться… и спугнул видение. Он застыл в душевой… «Сны» пообещали ему, что стена падет, и лишь тогда… тогда они встретятся.       Сэттис.