Распад. В начале был мятеж

I

      Она всё-таки падет. Стена корпуса. Вот с каким опустошающим осознанием Тан очнулся утром, проспав всего пару часов. Глаза его слипались, и даже приближение смерти не бодрило.       Он снова вел свой взвод в стойла. И снова думал о кайне. Мысли эти были привычны ему: что-то, что всегда служило фоном, несмолкающим, заевшим в его голове мотивом. Но теперь это волновало его и жгло. Казалось, Тан разглядел наконец путь… который пугал его так же, как обнадеживал, и путал так же, как давал ясность.       Для чего кайн войдет в корпус? Не для того ли, чтобы увести их на свет? На этот или тот… И что было бы вероятней?       Тан вспоминал о словах Рэса. Окраска разговора стерлась в его памяти, остались названные факты. Холодная бомба… Оружие главного корпуса, которое все так долго ждали. Догадка о том, что территорию седьмого сделают испытательным полигоном, теперь обрела прямое подтверждение. Сюда везли что-то, что никого здесь не оставит в живых. Причин не доверять словам Рэса почему-то не было. Хотя Тана удивляло, что не в курсе Атэ.       Может, холодную бомбу повезет кайн? Чтобы стереть седьмой корпус с лица Рофира. Стереть как что-то, что однажды заставило его остаться среди них, отринув бегство и прошлое.       Тан не знал. Ни как трактовать свое видение, ни что уготовила им всем судьба. Глухая боль всё еще стучалась ему в грудь. Она стала его постоянной спутницей. Он ощущал себя могильщиком и самозванцем, а прочие… смотрели на него с надеждой, в ожидании решений и приказов. Вчера Тан сказал Лину: «Я всё еще ваш маршал»… но в это он больше не верил сам.

II

      В стойлах Тан, как и предположил Рэс, невольно начал изучать арханов взглядом, гадая, кто из них был дорог Сэту. Будто какой-то архан поведал бы, каков его бывший всадник...       Едва Тан поймал себя на этом, он раздраженно цокнул. Тан предсказуем в своих действиях. И безнадежен в этой предсказуемости, когда дело касается кайна. Хотел он или нет, он невольно делал всё, чтобы приблизиться. И его искания отвлекали его от работы.       Может, поэтому он поднялся с места и нашел управляющего.       Он спросил прямо, какой из арханов поступил в корпус вместе с кайном. Нитжин Амад ответил:       — Их было несколько, аратжин.       — А на каком обучали кайна?       — На одном из наших.       Амад показал Тану четверку тварей из горельника, и тот прошелся вдоль стойл. Он не приближался к арханам: его тело помнило, как они опасны. В темноте он видел только их большие рыжие глаза и поблескивающие зубы… каждый из которых был в длину чуть короче его руки.       Странно было бы надеяться, что дар подскажет… Предвиденье так не работало. Тан в целом не знал, как оно работает. И ему казалось, что учиться уже слишком поздно…       Он задумчиво остановился на несколько долгих молчаливых минут. Сопровождающие его солдаты, переглянувшись, обменялись немой и странной догадкой… Уж слишком настойчиво их командир, о котором они, конечно, слышали и знали достаточно, изучал прошлое кайна…

III

      Может, и стоило бы?.. Пойти к шаману. Настоять на обучении или совете. Преклонить колено… перед человеком, которого Тан не уважал. Или пригрозить ему верной смертью, если только тот еще мог бояться… Тан уже предчувствовал, какими словами поганец встретит его: «Уже слишком поздно». Корпусу осталось так мало… и спасать его уже некогда. Как и искать решения.       И всё-таки… Тан вечером пошел в вестеанский район, воскрешая детские воспоминания. Воспоминания о комнате с очагом, где горел огонь и где его учили, как правильно дышать. О постоянно звучавшем вопросе о его снах. Обо всех словах, которыми шаман описывал его дар и долг перед племенем и планетой…       На плечи Тана рано свалилась эта ноша — тысячи судеб. Он должен был стать глазами и голосом богов, а затем предал их, чтобы служить Рофиру… Боги бичевали его достаточно. Часто — буквально. Но лишь сейчас он осознал, что этот дар, которым они мучили его, сколько он себя помнил, нужен ему.       Тан хотел получить ответы. И его не волновала цена.       Тан вошел в комнату, где сидел на полу шаман. Человек с раскрашенным лицом… увешенный талисманами и перьями.       Тан встал перед ним, как любой офицер: заложив за спину руки и расставив ноги на ширине плеч. В этой позе он так твердо стоял на земле, что его было не сдвинуть. Эта поза говорила любому, связанному с миром духов: такой человек... слишком тяжело отпускает сознание и слишком закрыт для того, чтобы стать проводником божественного...       Шаман поднял на него глаза и сказал:       — Вижу, вам понадобилось больше десятка лет, чтобы признать, кто вы есть…       Столько лет отрицания… Столько лет Тан боролся с самим собой, своим даром, своим происхождением, своей сутью. В нем не осталось ничего, что ни подверглось бы корректировке, что он ни попытался бы переломить и перекроить.       Но даже теперь... он хотел подчинить себе свои видения, а не посвятить себя им безраздельно.       Тан сел у очага, как в детстве, и помещение вокруг показалось ему намного меньше, чем было раньше. Он сказал:       — Я надеялся, что перестану видеть…       — Но вы не можете, — сказал шаман.       — Не могу.       — Что обещали вам сны?       — Я пришел не за этим.       — Разве?       — Я не хочу, чтобы вы говорили мне, чтó я вижу. Я хочу, чтобы вы сказали, как мне понять это самому.       — Вы просите меня теперь? — шаман невольно усмехнулся. — Когда корпус на грани, по-вашему, пришло время вложить в вашу голову годы обучения? За какие-то… сколько у вас, офицера, есть? Два свободных часа…       Тан закрыл глаза, осознавая, как это звучит и выглядит. И, открыв, уставился на шамана прямо и тяжело. Он ответил:       — И вы постараетесь.       Он не просил.       И, как в детстве, он требовал любого перед собой: пусть знает, помнит и держит в голове, что он — аратжин. Он избран богами. И у всякого, к кому он обратится за помощью, нет иного варианта, кроме как быть призванным и служить.       Шаман спросил:       — Эта дорога, которую вы выбрали, когда решили стать офицером, — стоила вашей спины и чести? Вашего неумения обращаться с собственным даром и самим собой...       Тан не колеблясь ответил:       — Боль делает нас сильнее. Я стану сильнее или умру.       — Что ж. Боль, которую вы считали верной, ничего не дала вам... и вы решили принять дар богов, чтобы спасти уже обреченное положение...       Тан стянул бинты на руке. И голос его прозвучал чеканно:       — Боги никогда не спрашивают смертных, примут ли они дары. Они просто швыряют эти дары тебе в лицо и ждут, когда настанет час смирения...       — И он настал? — спросил шаман. — С таким характером, как ваш...       Тан скрипнул зубами, но остался сидеть неподвижно.       — Вы научите меня, — сказал он. — И это будет единственное дело, которое оправдает ваше рождение и вашу жизнь в этом корпусе.

IV

      Еще когда Тан был курсантом, его обучали ближнему бою, причем с мутантами. Обучали ветераны. Не столько инструкторы, сколько солдаты. Тан знал, что́ за скорость у Рэса. Он сталкивался с пожирателями на тренировках. Они двигались так быстро, что он успевал их только видеть и почти никогда не успевал отразить или нанести удар.       Его учили предсказывать действие по выбранной врагом траектории, по сделанному шагу, по малейшему движению руки. Даже по взгляду, метнувшемуся в сторону.       Кого-то просто нельзя перегнать — это почти миншеанская истина. Смерть можно только предупредить. Предугадать — и отступить перед тем, как она нагонит.       Солдаты сваливали Тана с ног, а затем протягивали руку, и один из них постоянно правил Тану стойку. Он сказал: «Вы должны быть скалой, когда встанете на пепле. И пером — легче воздуха, когда сделаете шаг вперед». Тан был в рейде лишь раз. Эти слова ему не помогли. Не помогло ничего…       Тана учили предвиденью. Но оно касалось чего-то осязаемого, реального, наблюдаемого во внешнем мире. Он сделал выбор. Он стал офицером. Открыв эту дверь, он закрыл дверь в мир духов.       Это ему сказал шаман, снова нарисовав символ провидца у Тана на лбу и повторив ритуал, который Тан прервал еще ребенком.       На лбу Тана — солнечный глаз. Он родился с божественным даром. Или с генетическим сбоем, гораздо более страшным, чем белая кожа: он ничего не мог забыть… и голова его не отключалась, и мысли не оставляли.       Этим вечером шаман пытался погрузить Тана в транс. Он спрашивал:       — Что обещали ваши сны?       Просил: воскресите же их перед собой, назовите образы. Но Тан не мог. И всякий раз, как они появлялись перед ним, он внутренне одергивал руку, как если бы обжигался.       Шаман сказал:       — У вас слишком много мыслей о земном.       И Тан, согласившись, ответил:       — Вы тратите мое время.       Стоял поздний вечер, и Тану нужно было кормить птиц. Так что он сделал это снова: он вытер лоб и молча поднялся.       Шаман сказал:       — До тех пор, пока вас столько связывает на земле, вы от нее не оторветесь и не приблизитесь к богам.       Тан вышел в коридор и запер дверь.       Что думал такой человек, как шаман, проводив его непроницаемым взглядом? «Неисправим» было бы подходящим словом… как и «сожаление». Как мысль: «Боги ошиблись». Могли ли ошибиться боги?.. или же Тан был их последней шуткой над умирающим Рофиром?

V

      Тан несся инквизиторским шагом по коридору, когда застал Атэ, и пробежал бы мимо, если бы тот не произнес:       — Аратжин…       Тан замедлился на секунду, и Атэ склонил перед ним голову. Тан кивнул и почувствовал то странное, что чувствовал всегда из-за Атэ: неизъяснимое, сквозное, разжигающее в нем — злость — как острую нужду обороняться. Будто Атэ нападал. Когда тот не сказал больше ни слова.       Тан сбавил темп. Как будто ожидая оклика или вопроса. Но Атэ не сказал ему ни слова. Только обернулся и остановился, заметив.       Тан обернулся тоже. Как если бы услышал свист разрезаемого воздуха — звук подлетающей стрелы. Он мог бы ее перехватить в этот момент. Как перехватил чужой взгляд.       Ирония заключилась в том, что от стрелы было бы легче увернуться.       — Что вы хотите, вест Шейн?       Тихий голос Атэ был куда спокойнее и сдержаннее:       — Ничего, — ответил он. И сказал: — Вы спешите.       — Да.       Тан не двигался с места еще минуту. А затем сорвался прочь. Он почти бежал, сцепив зубы. Он никогда не понимал — отчего Атэ в нем вызывал такой гнев. У него не было причин. И он из раза в раз подпускал Атэ к себе. Мог прогнать — и подпускал… а потом раздражался от каждого взгляда, слова и жеста в свою сторону. Он бы подрался с Атэ. Если бы тот принял бой. Но Атэ никогда не принимал… и на все его вызовы отвечал мягким прикосновением. И чем старше они становились, тем больше в Тане копилось — невысказанного. Дракой больше, чем словом.       — Атэ.       Так почему Тан вернулся? О чем он просил? Впадая в отчаяние.       Тан сказал:       — Я был у шамана.       Атэ на пару секунд растерялся. Затем кивнул и ответил:       — Вы ищите выход… даже если ваши поиски сопряжены с потерями.       Атэ сказал: для Тана — это потеря. Прийти к человеку, к которому он не испытывал ни капли уважения, и просить помощи в том, что он публично и внутренне отринул.       Едкая усмешка исказила черты Тана, и он сказал:       — Как жаль, что это ничего мне не дает…       Кроме осознания, что Тан не подходит на отведенную ему роль. Кроме ощущения, что всё кончено… Кроме мысли, что боги наделили его даром не чтобы он спас кого-то, а чтобы объявил, что завтра умирать…       Атэ сделал шаг навстречу, но остановился на полпути. Он сказал:       — Сколько я знаю вас… вест Фэй твердит мне: «Эту боль нельзя облегчить». Вашу боль…       И Тану стало нестерпимо — после этих слов. Как если бы в него вонзили нож. Как если бы он снова стал ребенком, еще способным плакать.       — Может, вы были правы, — сказал Тан, — может, мне не по силам моя ноша…       Атэ всё-таки подошел. Он сократил расстояние и, помедлив, будто опасаясь реакции, хотел коснуться Тана — где герб и сердце, сбившиеся с ритма, но в итоге положил руку самому себе на грудь. Глаза его были опущены. Как в разговоре с диким зверем, потому что прямой взгляд тот счел бы за очередное нападение в свою сторону.       Атэ сказал:       — Вестники предсказывают бурю, чтобы мы успели спасти племя…       — Но я не вестник.       Однажды вест Шелл предрекла: Тану не переиграть судьбу, и если он попытается, она может его раздавить.       И как признаться, что то, что Тан видит… кайн, которого он видит, больше не пугает его? Даже если тот хочет погубить их. Может, Тан — самый худший из провидцев. Он не уверен, что хочет остановить… надвигающуюся бурю.       Тан отступил на шаг… и Атэ вдруг сделал то, чего не смог шаман: вызвал перед глазами образ. Гигантский архан поднялся на дыбы и возвысился над ним как гора.       Тан отступил, попятился назад.       И Атэ удержал его рядом.       — Аратжин…       Тан пришел в себя, тяжело дыша, и перед ним возникло лицо Атэ в ярком свете вестеанского коридора.       Всё путалось у Тана в голове. И никто не делал легче. Ему вспомнились слова старейших: «И может, если этот мальчик, которого нашли в рейде, и правда кайн… он в итоге спасет не меньше жизней, чем заберет».       Когда кайн явится, кем он будет? Спасителем или палачом? Кем будет Тан? И не придется ли ему-провидцу стать вновь инквизитором, чтобы уберечь «племя» от бури, убив последнего из кайнов… И как быть с тем, что сам он… такая же буря? Быть может, еще более страшная, чем кайн…       Тан хмурился и выглядел очень растерянным. Приближение разгадки и конца заставляло его задыхаться так же, как мин Тжо.       — Тан…       Тан увернулся от прикосновений — так же мягких, сдерживающих, как всегда. Атэ не мог ни успокоить, ни утешить. Даже если за этим Тан его позвал. Никто не мог…       Тан не видел решения. Он видел кайна. И это начинало сводить его с ума.

VI

      Сэт сплюнул кровью, прежде чем снова надеть респиратор, и сделал вдох. Корпус был всё ближе… и он нашел еще один отряд… Куда целее предыдущего.       Здесь он наконец сменил ботинки. Они были ему велики, но лучше, чем ничего.       Он обнаружил тело командира. Очистил от золы герб на груди. Варнийский… Белая рука зависла над рыжими металлическими нитями, и в голубых, застывших глазах промелькнула сотня воспоминаний. Сэт запер их за уставшими веками, перепачканными черной сурьмой.       Собственная одежда Сэта любому в корпусе сказала бы, что он кочевник. А значит, предатель. Но он не искал принятия. Он искал наказания — и носил ее как символ очередной злой насмешки судьбы.       Сбоку послышался сдавленный хрип… Сэт повернул голову. Выживший солдат следил за чужаком — в тревожном безнадежном ожидании. Он был готов, что с ним закончат.       Сэт приблизился, склонился и прислушался — к работе легких. Потом поднял глаза.       Таких светлых глаз… не было ни у одного рофирянина. Призрачно-голубые, отрешенные и безумные, они напряженно застыли — и теперь смотрели не мигая, тяжело. Словно задавали вопрос. Вопрос, на который всегда получали ответ. И, получив его, они тут же потеряли интерес.       Костлявые пальцы потянулись к ножнам, вынули кинжал. Сэт приставил острие под ребра солдата. И ударил — ладонью по рукояти. Он проткнул легкое — и мальчик судорожно вдохнул. Он снова мог — вдохнуть.       Затем Сэт вернулся к прежнему занятию: он, вообще-то, обшаривал трупы, как это делали кочевники.

VII

      Спасенный пожиратель снова дышал. Более того, он попытался встать — следом за бывшим капитаном. Но почти сразу рухнул на трупы товарищей, схватившись рукой за взвывшие переломанные ребра. Сэт бросил на него равнодушный взгляд, который ясно дал понять: эта травма в его глазах — пустяк.       Сэт даже не стал ждать. Он исчезал в дыму, растворялся перед глазами солдата. Тот зажмурился — и снова поднялся. Расстояние между ними всё росло, но он упрямо старался нагнать. Сначала он делал по шагу. Затем осилил все десять… В конце концов — он пошел.       Он был пожирателем. Сущность латала его тело, и боль не туманила ему разум.       Когда он нагнал Сэта, тот, едва заметив, полоснул ледяным взглядом, и солдат тут же опустился на колено, игнорируя взвывшие ребра.       Он знал, кто перед ним. Легенда корпуса, чья кожа — белая как кости. Кайн отвел взгляд первым — и с сожалением, и раздражением. Но разрешил идти с собой.       И он шел — без передышек. Он шел, даже когда всё почернело — и опустилась буря. Ветер свистел в ушах, сбивал с ног. Пыль застилала взгляд, и всё мешалось: небо и земля, север и юг, восток и запад. Вокруг закручивались смерчи, и каждый не было видно, и каждый мог разорвать на части.       Таков Рофир. В своем желании — похоронить всех до последнего и всё сравнять с собой, разбить и уничтожить. Идти было так же опасно, как застыть на месте. И Сэт бы с радостью отдался — этой угрозе, но правда в том, что она была для него иллюзорна.       Сэт не ощущал дыхания смерти с тех пор, как чуть не погиб капитаном. И вот что он находил ужасающим в своем положении: даже смерчи обходили его стороной. Боги хотели, чтобы он добрался до седьмого. Может быть, тогда они бы даровали ему свою благосклонность. И смерть.       Сэт вручил солдату карабин, связав себя с ним прочной веревкой, как цепью. Он дал понять, что отставать нельзя. Он дал понять, что проведет через ад.       Случались вещи в рейдах с Сэтом, после которых солдаты смотрели на него, как на божество. Что бы он ни делал, они шли за ним безоговорочно, ослепленные уверенностью, граничащей с верой, и в этом тоже было его проклятье.

VIII

      В корпусе завывала буря. Тан вернулся в казарму только на минуту: проверить, что всё в порядке. И потому, что было в целом по пути: он делал крюк через казармы, чтобы пойти в миншеанский район.       Мин Тжо стоял у стены. Почти спугнув полуслепого Тана, он сказал из тени:       — У вас поникший вид. Как будто вам опять что-то втирал вест Совесть.       Тан замедлился и тяжело покосился на мин Тжо. Тот усмехнулся, осознав, что прав.       — Смотрю, вам лучше, — сказал Тан, уводя его следом за собой.       — Нисколько, — возразил мин Тжо. — Утром меня снова вызывают в рейд, и мне не спится. Решил составить вам компанию, как раньше.       Тан обернулся и поймал взгляд — полубезумный, заговорщицкий и обещающий опасность.       Мин Тжо сказал:       — Они усилили защиту. Но вы знаете и так?       Тан едва заметно кивнул и ускорил шаг.

IX

      Это случилось чуть меньше десяти лет назад. Мин Тжо услышал, как медик назвал имя Тана, и выглянул из-за шторки. Лицо у него было чисто, но ребра — сломаны. Драки в казарме запрещены. Поэтому били так, чтобы видимые участки тела не страдали.       Медик делал Тану одну из первых перевязок. Бинты пришлось размачивать, прежде чем снимать: поначалу под ними скапливается сукровица — и к ней всё прилипает намертво. Когда он закончил, Тан встал на ноги и потянулся за рубашкой.       Мин Тжо сказал:       — Вам лучше не подниматься.       Тан сцепил зубы. У него было мало времени и много дел.       — Куда вы пойдете? — спросил мин Тжо. И потому, как он знал, что на спине Тана живого места не было, он поспешил за ним, он восхитился: — Вы спятили.       Тан молчал. Он шел вдоль коридоров, минуя посты с солдатами — и на автомате отдавая им команду: «На месте стой». Жестом — заученным.       Мин Тжо сказал:       — Я слышал, вы провидец. Вы должны быть в племени, а не среди курсантов...       Цель Тана отдалилась. Взгляд заволокло — стертой на лбу кровью, Лином, плакавшим перед сорванным ритуалом; всем его племенем, которому он сказал «нет» — о солнцах. Тан с трудом переставлял ноги, но мин Тжо за воротник рубашки он схватил — и сжал пальцы в кулак.       Тот, не смутившись, добавил:       — И еще, я слышал, ваш отец предатель.       Тан ударил мин Тжо об стену затылком. Но тот всё продолжал:       — И вы дружите с калекой, у него не видит глаз, и ему тоже тут не место. Вы и вест Фэй — как я. Вас не должно здесь быть.       ...Вдруг что-то стихло. Тан разжал пальцы. Когда понял, к чему эти слова.       Мальчишки болтали про мин Тжо, Тан слышал. Сын аратжина и нитжеи... Полукровка.       Нитжины не были людьми совсем второго сорта... Как и к солдатам, к ним относились с уважением. Как и солдаты, они получали вещи от аратжинов из одной руки — в две. Между ними не стояло стены, как между аратжинами и ренами. Медики, ученые, инженеры, хранители архивов — все они, обученные грамоте, получившие высокие и значимые должности в корпусе, служили так же, как и аратжины, но в тылу, и знали свое дело. И всё же они были ниже кастой, ниже своих господ.       И межкастовые браки были под строжайшим запретом, смешение крови — преступлением. А дети... дети всю жизнь затем носили на себе клеймо порочной связи. Мин Тжо носил. И он был совершенно уникален. Потому что обычно ребенок попадал в касту того родителя, который стоял по статусу ниже: его мать была нитжеей, и его должны были воспитать как нитжина.       Тан спросил его только одно, спросил, когда вдруг стало важно:       — Почему вы аратжин?       — Им понравилось, как я прошел тесты…       Это редкость: чтобы гены аратже оказались сильными и чистыми при кровосмешении. Особенно по мнению военного трибунала.       Мин Тжо опять избили за происхождение, поэтому он оказался в лазарете, и Тан потребовал ответить:       — Почему вы не даете сдачи?       — Драки запрещены, вы знали? — у мин Тжо был хитрый, поддевающий тон, и казалось, он совсем не боялся Тана. — Я же не варвар, чтобы так глупить. Я — аратжин.       Он это сказал Тану. Тану, который «так глупил». Тану, который — варвар. Какой-то там мин Тжо сказал, якобы «аратжин»...       Если бы Тан был только мальчишкой семи лет, а не будущим офицером, воспитанным в армейской строгости, он бы погнал мин Тжо по коридору с криком: «Что ты сказал? Тебе конец!». Если бы только мог — погнать... Но вместо этого в свои семь Тан развернул мин Тжо лицом к стене и заломил ему за спину руки. Грубо и бесцеремонно. Со всей силы, со всей злобой, которая в нем вспыхнула, вколачивая его в стену.       А затем отпустил. Как что-то, что лишь на время отвлекло его... Тан шел в варнийский район, пока было время. Он возобновил движение.       — Не притворяйтесь, что вы лучше, — сказал мин Тжо ему в затылок. — Вас наказала инквизиция. И ваш отец, как моя мать, не аратжин, раз он подвел альянс.       Тан обернулся. Блеснули золотом его глаза. Мин Тжо ничего не успел. Тана прошило болью — вдоль хребта. Он рванул вперед. Он ударил четко в сломанные ребра, потому что знал — куда. И когда мин Тжо сжался от боли, Тан схватил его за воротник и прошипел:       — Мой отец — сын великих. А ты, нитжин, мне врешь: ты не даешь никому сдачи, потому что никогда не хватит сил. Ведь ты — не аратжин. Ты лжец!       Мин Тжо извернулся и укусил Тана за руку, сжавшую воротник. Но Тан не отпустил, он всё равно не отпустил, даже когда зубы вонзились в кожу почти до крови. Мин Тжо отталкивал Тана изо всех сил и, сделав подсечку, свалил с ног — но Тан успел упасть на локоть. Это не сильно помогло, потому что боль всё равно пронзила. Тан задохнулся, и мин Тжо всё-таки прижал его — лопатками к полу.       Их так воспитывали — биться насмерть, даже если тренировка. Они были не детьми, но зверьми, готовыми перегрызть друг другу глотки, и оружием, не знающим жалости.       — Я — аратжин! — сказал мин Тжо. — И больше вашего.       Тан его сбросил с себя на пол, навалился сверху и держал, продавливая сломанные ребра. Держал, пока мин Тжо не разревелся, отбиваясь. Он закричал:       — Все говорили: вы провидец! Но вы ничего не видите. Я думал, вы поймете, но вы злой и глупый, ничем не лучше остальных!       Тан закрыл ему рот ладонью, пока не сбежались все солдаты с соседних постов, а за ними следом — инквизиция. Он приказал:       — Молчите! Замолчите!       Мин Тжо снова попытался укусить, и Тан его ударил по лицу. Они завозились…       — Я хотел с вами дружить… еще с музея. Но вы притворяетесь, что лучше. Вы не лучше, аратжин! Вы такой же, как я. И прекратите делать вид, будто меня не существует. Я существую! Я существую, ясно? И я знаю, что ваш дурацкий друг всё время говорит про меня гадости, я слышу.       Тан отсел от мин Тжо подальше, потому что всё, что тот сказал, на драку больше не вдохновляло.       Тан ответил про Лина:       — Не говорит.       — Еще как говорит! Вест Фэй всё время повторяет «а́юлт».       — Это значит «опасный», — перевел Тан.       — И чем же я для вас опасен?       — Вы безрассудный.       — Но вы тоже.       — Да.       В этом всё дело. В том, что тоже безрассудный. Мин Тжо затих, а Тан — с попытки пятой — смог подняться.       Мин Тжо сказал:       — У вас кровь...       У Тана разошлись швы на спине. Но ему не было до них дела, особенно в семь лет, когда он вообще про них не понимал. Его ждал мин Хару, а затем — дополнительные лекции и штрафные тренировки. А ему еще нужно было придумать в перерывы, как кормить птиц, особенно Младшего. Тан понимал: если не решить этот вопрос, Младший умрет.       И, обойдя мин Тжо, Тан сказал ему — в отместку — словно обвинение на обвинение:       — А у вас сломаны ребра.       — И мне очень больно, аратжин... Я не могу теперь подняться.       Тан резонно решил, что это проблемы самого мин Тжо. Даже не обернулся.       А мин Тжо добавил ему в спину:       — Я не слабый. Мне всё время больно... и на тренировках тоже. И я не могу дать сдачи, потому что больно. Вы ко мне несправедливы. Я думал: вы видите.       Тан остановился и сказал:       — Я вижу. Это и значит «слабый». Боль сделает вас сильным. Или убьет.       Тан пошел дальше.       Мин Тжо озлобленно вытер лицо рукавом серой рубашки, скрипнул зубами и повернулся на живот. И, преодолевая резь и пульсацию в боку, роняя слезы — снова, всё-таки поднялся. И вновь упрямо пошел за Таном.

X

      Мин Тжо видел, как Тан упал с архана, как затем — выслушал насмешки. Это при нем варнийцы сказали Тану, что арханы едят меньше мяса, чем птицы, и он пришел не по адресу.       Мин Тжо задумчиво спросил:       — У вас должна быть одна птица?       — Да.       — И почему вы делаете как хотите?       Тан слабо поморщился, осторожно усаживаясь и пытаясь принять неподвижное положение, в котором он смог бы дышать.       — А вы, мин Тжо? Вы постоянно делаете что хотите…       — Я не один из них, — сказал мин Тжо. — И никогда не буду. Так мне сказал куратор. Я тоже на учете инквизиции. Как вы. Как вест Фэй. За то, кем я родился. Из-за своих родителей.       Тан подумал об этом. И решил:       — Мы должны быть лучше, чем они… и я должен убить ее… мою птицу. Даже если она самая умная.       — Знаете, Тан… убьете или нет, вы всё равно останетесь сыном предателя… Что бы вы ни сделали. Как бы ни старались. И я тоже. Я останусь полукровкой, а ваш друг никогда не отрастит себе второй зрачок…       Тан усмехнулся:       — Ну и что вы предлагаете?       — Вы знаете, кто такие ваншу́?

XI

      Вот что сделал мин Тжо: он провел Тана миншеанскими туннелями на ферму, где выращивали земляных псов — в пищу людям и на корм быстроногим демонам ваншу.       У варнийцев были арханы — гигантские песчаные ящеры, у вестеан — зоркие чуткие птицы, а у миншеан — самые быстрые животные Рофира. Хищники, способные преследовать добычу много дней без передышки. Хищники, обгоняющие бури и без устали перемещающие войско всадников. Миншеанская армия никогда не оставляла после себя тел в разоренных поселениях: нужно было кормить ваншу.       Это сделал мин Тжо: сохранил Младшему жизнь. И Тан взамен подарил ему то, что подарил в свое время Лину: убежденность, что можно всё. Тан возьмет силой, что захочет, и даст своим людям всё, в чем они нуждаются.       С той минуты мин Тжо больше не отходил от него, и его ребра наконец зажили: больше никто его не бил. Зато бил Тан. И Тана после — бичевали.

XII

      Лин ненавидел мин Тжо. Никогда и никого больше — так сильно. Настолько, что первые годы всерьез порывался убить, но у мин Тжо было два глаза, острый ум и миншеанская скорость.       — Что вы имеете против меня? — спросил его как-то мин Тжо.       Но Лин не говорил с ним. Только, обращаясь к Тану, повторял свое дурацкое «а́юлт». Мин Тжо бесило в этом всё, начиная с вестеанской интонации и заканчивая тем, что Лин делал вид, будто никого, кроме Тана, нет рядом.       — Знаете, кто в нашем корпусе единственный в семь лет получил десять ударов? — спросил мин Тжо у Лина. — А я — «а́юлт»?       — Теперь ему выписывают эти удары из-за вас! — крикнул Лин.       Мин Тжо спросил:       — Так вы ревнуете?       Лин бросился. И Тану пришлось их разнимать, но они всё не унимались:       — Только дураки покланяются демонам! — заявил Лин.       — Это не демоны! Ваншу — быстрейшие животные планеты. И это они спасают Тану птиц.       — Эта тварь собирается съесть наше солнце!       — Да кто это придумал?!       — Придумывать нет смысла, достаточно видеть. Я что, по-вашему, слепой?       — Слепой! — крикнул мин Тжо.       — Замолчите, — приказал Тан, и оба стихли. — Разойдитесь. Живо!       Они тяжело дышали и смотрели друг на друга так, будто хотели испепелить силой мысли, но оба послушались, и Тан вновь собрал взгляды в казарме. Немые и непроницаемые. Взгляды, которые преследовали его всю жизнь и значение которых он еще не понимал.       Мин Тжо потом пришел к Тану с объяснениями, только к нему, как делал каждый из них, чтобы сказать: «Два солнца встают на Востоке, и от этого все беды… Это как с весами. Если всё на одной чаше — весы стоят неровно, равновесие нарушено… Но если взять одно солнце и отнести на Запад, весы примут правильное положение, мир перестанет умирать, и бури на Рофире стихнут. Но сначала нужно донести солнце до Запада… и чтобы это сделать, ваншу нужно обогнать все бури — и для этого ему понадобятся все четыре лапы, поэтому он должен держать солнце в зубах».       Тан ничего не сказал, кроме:       — Перестаньте ругаться с Лином.       — Он начинает первым.       Тан поднял взгляд и бросил:       — Это приказ.       Затем он посмотрел на Лина. Таким взглядом, будто задавал свой этот вопрос: «Разве не очевидно?». Тану нужен мин Тжо, и Тан его оставил. Он всегда делал что хотел и, сколько бы ему ни возражали, добивался своего.

XIII

      — Что изменилось? — спросил мин Тжо теперь, когда корпус был на грани, а они всё еще шли за мясом для Тановых птиц. — Это не под силу даже вам?.. Я не могу винить вас, я там был… Но иногда я всё еще надеюсь, что вы выведете нас, как обещали.       — Хао… — Тан остановил его. — Стена падет… и я не знаю, что будет после… Просто не умирайте раньше моего. Раньше, чем я увижу.       Мин Тжо застыл на месте. Затем притянул Тана к себе за шею и прижался лбом к его лбу. Он тихо попросил:       — Разберитесь с этим побыстрее…       И возобновил шаг.