Распад. В начале был мятеж

I

      Тан узнал, что такое смерть. Он прочувствовал до краев. Пять суток он почти не спал... и не знал, что хуже: его видения или реальность. В какой-то момент он нашел себя, ползающим среди трупов в окопах.       Мир, который он поклялся защищать, обернулся адом — не войной.       Пепел сыпался крупными хлопьями. Как монумент, стояла черная от копоти, высокая стена, и ее верхушка по-прежнему исчезала, растворялась в густой темноте. Но стена стояла... О, гребаные кайны... и великие миншеанские архитекторы. Она еще могла стоять, полная дыр, оплетенная лавовыми корнями...       Когда раздался очередной взрыв, весь взвод Тана отбросило волной. Сначала он почувствовал, что у него нет легких. Их словно вышибло из тела. Он пытался сделать вдох — не мог. Такое с ним уже случалось раньше... Испуга больше не было, осталась цель — убедиться, сколько его людей осталось в живых.       За окопом замер почерневший чужой отряд... во главе со своим аратжином. Их отправили на зачистку, ошибившись в расчетах или, вернее, понадеявшись, что не рванет... Они не могли рассчитать паузу между взрывами. Иногда угадывали. Иногда...       Тела обуглились и почернели — в странно живых позах: они ложились, бежали, пригибались, прикрывали друг друга. Они погибли.       Тан опустился ниже, заметив, что снова нарывал тот же очаг... который они не успели заморозить.       Второй взрыв смел сгоревший отряд, словно рука — фигуры с тактической карты.       Ветер и пыль хлестнули Тана, как пощечина, по маске респиратора. Но грохота он не услышал. В ушах стоял лишь гул, и в барабанные перепонки стреляла острая боль...       Тан сделал вдох… Легкие снова заработали. Он упрямо полз вперед.       Пространство странно расширялось и сжималось. Тан, кажется, даже пытался отдать команду — не словами, а рукой. Назад. Назад. Пускай идут назад. Нужно отступить.       Дым после взрыва стелился по земле, словно живое существо, и поднимался вверх. Он становился реже, жиже, несущественней. И в клубах этого дыма, в проломе за стеной, что-то стало проявляться. Силуэты…       Может быть, мутанты.       Но из темноты на них надвигались люди. И вот тогда, почти умерев, Тан увидел впервые... «чудовище» из своих снов.       Мир начал расслаиваться в эту секунду, выгорать до черно-белых иллюстраций и его собственных рисунков. Тан так отчаянно искал его — на страницах книг и в своих видениях. Тан бежал за ним каждую ночь, когда просыпался в ледяном поту, и пытался обернуть его к себе.       Тан узнал в силуэте не Сэта, но кайна. Лицо которого было скрыто за серой тканью, спущенной на одно плечо. Его форма принадлежала главному корпусу, его погоны говорили, что он полковник.       Он шел по трупам, вызывая стойкую ассоциацию со смертью.       Сначала время встало, потом возобновило ход, и кайн прошел мимо Тана, который поднялся навстречу... прошел мимо, как призрак, как бестелесное существо, как проплывшая мимо вуаль.       Тан только успел повернуть голову. Это была секунда… Сэт полоснул по нему глазами — равнодушными, холодными, беспрецедентно голубого цвета. Тан видел через запыленные стекла защитных очков — своих и его — одни только эти глаза, с черными от сурьмы веками.       И вот тогда мелькнула мысль, первая мысль Тана после контузии. Флегматичная, нелепая, обращенная самому себе, с почти брезгливой жалостью: «Ты спятил».       Потом всё потемнело — и Тан рухнул на колени.       Те редкие солдаты, что еще были в сознании и состоянии — отдать честь — опустились только на одно. Как положено по Кодексу.       Тана принудил не Кодекс. Но пережитый ад.

II

      Сэт видел обугленные кости арханов снаружи. Их пытались использовать против мутантов, но тщетно... Живых арханов Сэт насчитал всего штук четырнадцать... Может, и хватило бы... Обещанная Рэсом армия оказалась лишь горсткой выживших. Впрочем, такое он предполагал.       Он вскрыл ворота в покои арханской королевы. Огромная голова, коронованная длинными завитыми рогами, приподнялась от земли... Зажатая грохотом взрывов в угол, королева была взволнована и непредсказуема... Никто ни разу ее не седлал, и то, что собирался сделать Сэт, любой разумный всадник посчитал бы самоубийством.       Когда он сделал шаг к ней, она поднялась, чтобы обороняться...

III

      Рофир кровоточил лавой. Тяжело дышал знойными задымленными ветрами, надсадно выл поднимающимся ураганом. Стояла темнота, и только прожекторы слабо освещали дымящуюся землю. И вдруг в их свет вырвался гигантский архан. Больше остальных раза в полтора. Один глаз этого архана был выколот. Чешую заливала кровь.       Королева проломила ворота и вырвалась наружу. Она вставала на дыбы, она вертела головой... и всё это время истошно ревела.       Кайн прошелся по этой неустойчивой голове между рогов, и королева, почуяв его, перепуганно дернулась вниз. Большие неуклюжие лапы пытались сбросить маленького человека. В руке этого человека блеснул окровавленный кинжал. Кайн прыгнул вперед и замахнулся.       Королева взвыла так пронзительно и громко, что перекричала своей болью очередной взрыв. Она потерянно замотала головой, опускаясь на передние лапы. Она заметалась из стороны в сторону, пытаясь найти хоть какую-то опору в земле, хоть какой-то ориентир. Она попятилась назад — в свои стойла.       Отупев от боли, она еще пыталась слабо обороняться, когда кайн обматывал ее морду поводьями, лишая возможности раскрыть рот и почувствовать окружающий мир на вкус. Он лишил ее еще одного органа чувств.       Затем он накинул поводья на ее рога, скрепил между собой ремни. Он заставил ее подняться, натянув их на перебинтованную костлявую руку.       Когда он вывел ее наружу в рыхлый пепел, стало ясно: она может только дышать и двигаться. Он лишил ее не только зрения. Еще вкуса и обоняния: арханы ощупывали воздух языком, чтобы чувствовать мир вокруг себя. Но сначала он пробил кинжалом маленькие углубления под уши.       Кайн практически ее уничтожил. Всё, что он оставил ей: поводья на рогах, тотальную неизвестность, жар под ее лапами.       Он потянул ее вбок. Со всех сторон медленно стягивались арханы. Они пришли на крик своей королевы. Крик, полный ужаса. Они обходили ее, раненую, осматривали, обнюхивали, склоняли головы, подчиняясь и выражая почтение, но она их не видела, и только испуганно дергалась в абсолютной пустоте. Наконец, они выстроились за ней без всяких указаний всадников...       И этот человек... или не человек, полковник главного корпуса, отдал седьмому только один приказ:       — В конвой.

IV

      Тан не помнил, как влезал на архана. Он вообще не помнил ничего, кроме голоса — леденящего. Голоса, который во сне снова шепнул ему на ухо: «Ты будешь жить».       Тан очнулся. Он открыл глаза, в его ушах всё еще звенело. Вокруг было очень темно. Кто-то подложил руку ему под голову, укладывая обратно, и поднес к его губам флягу. Тан схватил этого человека. А затем услышал Лина, как через плотную вату:       — Аратжин...       Тан резко поднялся и схватился за него. Он держал Лина так отчаянно и долго, как после кошмара. Ощупывая его вслепую. Будто пытаясь найти подтверждение: Лин жив, невредим. Осязаем. Он настоящий... Всё позади...       — Я в порядке, — сказал Лин. — В порядке...       Его успокаивающий шепот медленно расслабил пальцы Тана. Лин погладил его по спине. И прошептал:       — Нас зачем-то эвакуировал главный...       Тан застыл. И вспомнил, что напоследок ему показалось, будто он видел кайна... Почерневшие безумные глаза Тана тщетно всматривались в окружающую тьму... и рассудок изо всех сил пытался найти объяснение происходящему.

V

      Конвой двигался на восток несколько дней, потом небо начало светлеть, и Тан наконец увидел седые дюны вокруг и цепочку арханов: они плавно опускались в пепел, а затем выныривали из прогоревшей иссохшей почвы, поднимая пыль.       Рядом с Таном сидела пара его солдат. Они беспокоились о нем всю дорогу, даже забинтовали ему голову, из чего Тан сделал вывод, что получил ранение. Но когда это случилось — он не понимал.       Слух возвращался к Тану тяжело и наплывами. Болели уши... Звенело в висках... Его так часто за дни обороны поражала взрывная волна, что ему казалось: его барабанные перепонки пробиты насквозь и залиты кровью. Тана тошнило, мир вокруг кружился, будто его везли по кругу, а не вперед...       Конвой почти не останавливался на привалы. А если останавливался — никто не отходил далеко. Тан пытался собрать мысли... игнорируя глухую, яростную и пульсирующую боль по всему периметру головы. Он не знал, кто остался в живых. Мин Тжо он видел только после первого взрыва, потом того бросили на передовую. С Атэ они не пересекались со встречи на лестнице. Мин Хару...       Тан зажмурился и судорожно попытался посчитать, сколько его солдат погибло. Но сбился на первых пяти и не понимал: его легкие горят от контузии или неисправен его респиратор?..       На третьи сутки ему показалось, что он перестал чувствовать свои ноги, и он вдруг вскочил, проверяя, может ли вообще подняться. Всё вокруг завертелось со страшной скоростью, Тана повело вбок, и его тут же поймали несколько рук. Потом накатил очередной приступ тошноты, но рвотный рефлекс ничем не кончился. Ни во флягах, ни в организме воды не осталось еще вчера, и у Тана было ощущение, что его просто выворачивает наизнанку. Он не помнил, чтобы было настолько плохо...       Но он уже понял, что у него черепно-мозговое... и что вся его шея в струпьях высохшей крови, а форма на воротнике почти деревянная от того, что пропиталась ей насквозь. Правда, он не был уверен... что кровь эта принадлежала ему самому.

VI

      На четвертый день, всматриваясь в арханов впереди, Тан всё еще не видел ведущую королеву из-за вездесущего дыма. Она находилась слишком далеко... Тан уже пришел в себя достаточно, чтобы сидеть и осмысливать всё, что случилось.       Они ехали в большом открытом седле кареточного типа. Их плавно мотало из стороны в сторону. При каждом толчке Тан проклинал слабость, боль и тошноту.       Но кроме его состояния... было кое-что еще... Тан начал различать день с ночью... И он не сразу понял. Как только понял — осознание его почти шокировало.       — Лин...       Тот с сочувствием сказал:       — Вы паршиво выглядите... Вам нужен медик.       Потому что впервые за эти дни смог разглядеть Тана в ответ.

VII

      Привыкнув к мысли, что стало светлее, Тан снова нарушил молчание, голос его был охрипшим и глухим:       — Я знаю, как перемещаться между арханами, — замечание его было не таким, как если бы он собирался действовать: в нем сквозила плохо скрываемая тревога. — Хао давно уже был бы здесь...       Лин понял: Тан прав. Мин Тжо уже бы добрался. Первым делом он пришел бы к Тану. Либо мин Тжо тяжело ранило, либо он погиб.

VIII

      На пятый день пути показалось, что туман и дым начали отступать. Даже уставшие, тяжело дышащие арханы ускорились. Но Тан не знал: подгоняют ли их всадники или, может, предчувствие, которое билось и в его грудную клетку... Небо прояснялось. Никто в седьмом корпусе очень давно не видел чего-то подобного...       Еще через время впереди Тан сумел наконец разглядеть вдалеке фигуру всадника на ведущем архане. Седла у него не было. Когда он поворачивал, он отклонялся в сторону всем телом. Тело это было худым, одежда — запыленной и кочевничьей.       Он никогда не оборачивался назад.       Впрочем... как и во снах Тана.       Лин тоже его заметил и напрягся. Но остерегся спросить.       Тан прилип к защитному барьеру седла, не сводя глаз с того, кто лишал его сна много лет. Этот человек... или не человек... иногда словно сливался с арханом, и фигура его становилась такой незначительной и сверхъестественной, как будто он не имел ни веса, ни формы.       Он был ближе, чем когда-либо. Но всё еще далеко...

IX

      А затем... не в одно мгновенье, но постепенно мир увеличился для вестеанских глаз... Пространства стало так много, оно сделалось немыслимо обозримым... Зрачки в золотых глазах сузились, радужка вспыхнула желтым огнем...       Впереди проявились дюны, залитые дневным светом. Яркие солнечные лучи пробивались сквозь лихо закрученные бежевые облака... облака, в которых было так много цвета, что Тан опешил...       Столько глубины, столько свечения, оттенков, жизни... Воздуха.       Мир внезапно расширился... Мелкий песок засверкал миллионом песчинок. Широко раскрытые глаза Тана увлажнились от ветра: он не мог даже моргнуть... Он замер внутренне и внешне.       Дым рассеялся совсем, и остался только свет и бескрайняя позолоченная пустыня.       Ни одна картина в сожженном дотла музее не передавала это чувство... высоты и смертности. Хрупкости и нерушимости. Быстротечности и вечности. Острого ощущения, что ты всё еще дышишь... И Тан вспомнил свой детский восторг, когда, глядя на яростную стихию, смеялся до боли...       Очарование захваченного духа.       Рофир...       КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА