Исповедь убийцы

Когда садится солнце, на город Токио опускается ночь. Опускается, медленно и плавно окутывая чёрной пеленой своих долгих объятий офисные здания и высотки, торговые центры и жилые дома, оставшиеся ночевать на улице автомобили и запоздавших прохожих, спешащих поскорее вернуться домой, к семейному очагу, излучающему свет и приятное тепло, согревающее не только одно лишь тело. Плотные, как густой промышленный смог, оковы дрёмы крепко смыкаются на городских текстурах бетона и асфальта, заключая их в свой неотвратимый, но всего лишь временный плен. Токио опускается в бушующую чёрноту, оставаясь в ней, как навечно остаётся потонувший корабль на морском дне, среди бурных низменных течений пугающий рыб и других водных гадов своими заржавевшими от соли и времени изгибами мачт и порванных сетей. Город тонет, превращаясь в сгусток непроглядной темени, разбавленной мириадами ярких огней и негаснущих вспышек уличных фонарей, освещающих путь всем страждущим. Ночь — время тьмы, холода и покоя. Время сонной усталости после тяжёлого дня и долгожданного отдыха. Время безмолвных и ненужных слёз, впитываемых в разгорячённую ткань подушки. Время вскрытия самой изнанки своей души, выворачивание наружу самых потаённых её углов шёпотом в пустую темноту, которая просто не в состоянии ответить, дать совет или слова утешения. Время сжигающей тело страсти и рокового влечения, нежных объятий, несмелых первых поцелуев и пугливых горячих касаний, безмолвным свидетелем которых навечно останется одна лишь ночь. Время, когда послушным детям уже давно пора закончить все свои дела, уроки, игры и идти спать. Изуку, без всяких сомнений, был бы послушным мальчиком, если бы только над ним был хоть кто-нибудь взрослый, приказывающий делать уроки днём и вовремя ложиться спать, чтобы не перетруждать свою юный организм и идти на следующий день в школу достаточно отдохнувшим и работоспособным. Однако такого взрослого у него не было. Кто расскажет ему о вреде недосыпания? Кто отругает его за нарушение режима? Кто погонит его в кровать? Больная мать, которая сама не в состоянии подняться со своей? Вряд ли. Никто не мог запретить ему засиживаться допоздна. Изуку сонно потёр глаза и, уперев руки в поясницу, прогнул позвоночник, затекший после долгого сидения на твёрдом стуле, совсем не приспособленном для того, чтобы кто-нибудь сидел на нём несколько часов подряд, не вставая и не разминаясь, отчётливо слыша тихий хруст мышц. Покрасневшие от непрекращающегося трения локти вновь уперлись в край стола, а ладони со стёршейся и сочащейся сукровицей мозолью на среднем пальце зарылись в кудрявые тёмные волосы, будто прижимая голову мальчика к столешнице, заставляя того упереться лбом прямо в свою писанину. Стол был завален листами бумаги, многие из которых уже можно справедливо назвать макулатурой или же попросту мусором. Никому не нужным и бесполезным мусором, как часто называли человека, от руки исписавшего каждую сторону каждого листа текстом, а после зачеркнувшего каждый абзац и замалевавший каждое слово и каждый иероглиф. Мидория не обременил себя точным подсчётом, сколько тетрадных листов он попортил за вчерашний вечер и сегодняшнюю часть ночи. Тёмно-зелёный взгляд уже в который раз пробежался по рукописным строчкам, уже успев запомнить каждое слово и едва ли не выучив его наизусть. Парень схватил и разочарованно помял исписанный почти наполовину лист и отбросил комок вглубь комнаты к остальным. С разбитых и присушенных спиртом, и оттого ощутимо стягивающихся при каждом их движении и горящих жаром, губ сорвался напряжённый рваный выдох. Если бы он посмотрел на часы, то увидел, что сейчас почти половина пятого утра, но, несмотря на это, в комнату, освещённую только настольной лампой, не попадало ни единого луча восходящего солнца благодаря плотным сомкнутым занавескам. Четыре часа и двадцать три минуты назад началась суббота, родительский день в школе. К везению полуночника, туда можно прибыть на пару часов позже, пропустив первые выступления, чем обычно на первый урок. Изуку должен написать небольшое сообщение о своей пока что предполагаемой будущей профессии, чтобы потом выступить с ним перед всеми одноклассниками и их родителями. Показать, что он уже совсем взрослый, ведь учится последний год младшей школы, и уже определился со своим будущим. Мидория с ним определился уже давно, твёрдо решил, кем станет. Теперь нужно было только написать об этом, и мальчик уже давно бы сделал это, не засиживаясь до рассвета, если бы не одна малюсенькая проблемка — он совершенно не знал, что писать. Что он хочет стать героем? «Правильным» героем, который будет оберегать простых токийцев не только от злодеев, но и от ненастоящих «неправильных» героев? Чтобы изменить всё геройское общество и избавить людей от предательских страданий, причиняемых теми, кто должен стоять на их защите? Бред. Полный бред. Никто не станет его слушать. Изуку и сам знает это. Как один человек может изменить целое общество? Как беспричудный Деку может стать героем? Да ещё и таким, к которому будут прислушиваться, которого признают и примут? Изуку и сам знает, что это полнейший бред. Но не может перестать мечтать. Мечтать, что однажды проснётся с утра пораньше, наденет свой геройский костюм и пойдёт стоять на страже мира и порядка в родном Токио, а подле него будут только верные товарищи и соратники, такие же «правильные» герои, как и он сам. Все ведь дети о чём-то мечтают, многие из них мечтают о геройстве, и у них у всех есть причуды. А у Изуку есть только мотив и сильное неудержимое желание, которых, увы и ах, даже близко недостаточно для исполнения того, что навсегда останется придавленным сверху клеймом под названием «всего лишь мечта». Неприятный парадокс: у многих есть способ исполнения, но нет тянущего душу стимула, который есть у младшего Мидории, не имеющего возможности исполнить общую со многими детьми мечту. Многие хотят быть героями, чтобы спасать людей от злодеев, войти в геройский топ, стать знаменитыми и богатыми, прославить имена своих семей, добиться невиданных детскому взору высот. А Изуку просто хочет порядка в мире. Вроде бы бескорыстное и чистое желание, но не достойное иметь место быть. Люди, к сожалению, не равны — чьи-то грёзы считают великолепными и пророчат обязательное их воплощение, а чьи-то — безжалостно растаптывают, смешивая с уличной грязью. Изуку сам топчет свою мечту, но не может сломать её, выгнать из своих мыслей, ведь каждый день видит мать и что с ней сталось. Каждый раз, видя лежащую и недвижимую её, протирая антисептиком гастростому и включая на ночь мерзко гудящий аппарат ИВЛ, ужиная в полном одиночестве и делая уроки в абсолютной тишине, он не может не думать об этом. С самого рождения, будто это было заложено в самом его ДНК, он мечтал стать героем и до сих пор это осталось неизменным, но в то же время, переменилось до полной неузнаваемости. Раньше он страстно хотел, готовился и репетировал, сходил с ума от желания и предвкушения, изнемогал и страдал, живо воображал день, когда главная грёза всей его жизни станет явью. Сейчас же его постоянно преследует чувство тяжёлой безысходности, странной само собой разумеющейся предопределённости, будто он заставляет самого себя мечтать, навязывает самому себе мысли, будто стать героем — это вовсе его не желание, а прямая и безоговорочная к исполнению обязанность. Мидория сказал в классе, что не ненавидит всех героев, и, в целом, лжи в его словах не было. Однако испытывать к ним что-то противоположное ненависти он также не в состоянии. В детстве зеленоглазый мальчик буквально сходил с ума от невинной и возвышенной любви к ним, дышал ею день и ночь, жил ею, как автомобиль «живёт» на двигателе и горючем. Коллекционировал фигурки и сувениры, плакаты и журналы, по миллиону раз на день пересматривал видео со своим любимейшим героем из всех — Всемогущим — в интернете, подражал ему в фразах и жестах, покупал одежду только с его изображением… Сейчас Изуку только смеялся от одного только воспоминания об этом. Каким же помешанным он был в ребячестве, как же много всего он не понимал и о скольких многих вещах не задумывался. Сейчас, думая о корне своих тогдашних действий, он задавался вопросом: к чему был весь этот культ? Герои ведь — не боги и даже не дьяволы, они всего лишь люди, точно такие же, как и сам Изуку, просто люди, выполняющие свою работу, в качестве платы за которую получающие от государства деньги и, причём, деньги немалые. Но тогда почему общество превозносит их едва ли не до небес? Чем герои лучше всех остальных? Маленький Изуку думал, что герои идеальные, сильные, смелые, «правильные», всегда готовые прийти на помощь нуждающимся и рискнуть ради каждого незнакомца собственной жизнью. Подросший Изуку уже не видел в кумирах детства ни идеальности, ни альтруистичности. Они ведь просто делают свою работу, не более важную, чем работа, например, врачей, спасателей, полицейских или представителей любой другой профессии. Но, тем не менее, их все любят, почитают настолько, что практически на каждом столбе можно обнаружить изображение Всемогущего, Символа мира. Мальчик ни разу нигде не видел плаката с каким-нибудь доктором, пусть доктора и тоже спасают людям жизни, порой даже совершая невозможные хирургические трюки, служащие неслабыми толчками для всеобщего медицинского прогресса. Но их почему-то общество особо не выделяет. Другое дело, если бы герои действительно были достойны такого поклонения. Но как мальчик, на глазах которого герой едва не убил несколько мирных прохожих, не успевших вовремя скрыться, среди которых был самый важный на свете и дорогой для него человек, давший в своё время ему жизнь, и на протяжении стольких лет отдававший ему всю свою любовь и заботу, бессонные ночи у кричащей колыбели и десятки нежных поцелуев в разбитые коленки, может любить героев? Как их можно хотя бы уважать, когда среди них есть такие, как Старатель, занимающий второе место в рейтинге героев Японии? Изуку ненавидит его. Ненавидит до дрожи в руках и до впивающихся в костяшку зубов, до слёз ярости в уголках зелёных глаз и кривящихся губ, до сильных болезненных пинков в твёрдые стены и разбитых кулаков, до истошных сдавленных криков, рвущих лёгкие и щиплющих глотку. Ненавидит с каждым годом всё сильнее, с каждым пришедшим новым анализом мамы, с каждым новым прописанным лекарством, с каждым пойманным пустым взглядом и отчуждённым молчаливым кивком в ответ на любую его попытку заговорить. С каждым замеченным в руках прохожего ребёнка разрисованного огнём флажка, с каждым новым выпуском новостей, геройских передач и журналов с его участием, с каждым днём восьмого августа, днём рождения Старателя, обширно отмечаемым его фанатами, как какой-то национальный праздник. Интересно, а они все знают, на что способен их кумир? И, если узнают, будут ли относиться к нему так же, как и раньше, или что-то бесповоротно изменится? Но, как со временем выяснилось, Старатель — далеко не единственный изъян современного геройского сообщества. После того рокового дня мальчик задумался: а сколько их ещё было, похожих случаев? Сколько людей, пострадавших от неосторожных, небрежных действий героев? Сколько таких двуличных героев, причинивших вред объектам своей якобы протекции? Сколько же на самом деле в мире всего, о чём он даже не подозревал? Пальцы медленно выскользнули из кудрей, между ними осталось несколько отливающих зелёным природой закрученных волосинок, и потянулись к ящику стола, открывая его, тихо и украдкой, будто по-воровски. Чёрный блокнот с простой и очевидной лаконичной надписью «Герои. №3» с негромким хлопком приземлился на стол. «Герои, которые спасут всех, да?» Мидория приоткрыл его и тут же рывком захлопнул, прижимая к нему ладонь, чувствуя кожей прохладу глянцевой обложки. В детстве они с мамой вели большую тетрадь, в которую записывали разные интересные факты о героях, их причуды и подвиги. Однако это время, время беззаботного детства давно осталось позади. Теперь он вел совершенно иного рода записи: несчастные случаи, подозрительные гибели, все мелькающие в новостях катастрофы и ситуации, когда герои в той или иной степени не справились с возложенной на них ответственностью, всё, что по чужой оплошности повлекло за собой смерти гражданских, доверивших свои жизни героям. У Изуку уже собралось материала почти на три полных блокнота. Почему всё это происходит, если в Токио так много героев с сильными причудами? Неужели никто, кроме него, не задавался этим вопросом? Нет, он уже не может относиться к героям точно так же, как в детстве. Просто не может. Изуку хочет, чтобы ему не пришлось заводить четвёртый блокнот, а для этого он сам должен стать героем. Нефритовый взгляд уперся в голую стену, а затем соскальзнул на цветастый плакат — единственное, что разбавляет цветом пустую комнату. Когда-то, опять же, во времена далёкого беззаботного детства, вся комната Мидории-младшего была настолько плотно завешана плакатами, флагами, фотографиями и картинками, заставлена несколькими дюжинами фигурок Героя номер Один, Символа Мира, Всемогущего. Но всё прошло. При одном взгляде или упоминании о бывшем кумире, в голове слишком отчётливо вырисовывалось одно единственное слово, прошибающее мозг неприятным импульсом. Изуку собрал все свои геройские сувениры и спрятал их в дальний угол кладовки, туда, куда он точно не полезет без особой необходимости. В своей комнате он оставил только один небольшой плакат с изображением улыбающегося своей фирменной улыбкой Всемогущего, тычущего пальцем в смотрящего, и короткой мотивирующей надписью. «Ты тоже можешь стать героем!» «Неужели?» — мальчик несколько минут неотрывно смотрел на плакат, затем на свои записи, затем на подготавливаемую на завтра речь. Взял ручку, несколько раз щёлкнул кнопкой, наблюдая, как из корпуса снизу появляется-исчезает стержень, и, устало зевнув, бережно прислонил её к относительно чистому листу, лишь немного исписанному сверху. Если он не попытается, то точно ничего не напишет и уснёт на столе. А значит, нужно пытаться. *** Негромко топнув ногой о каменную брусчатку, Изуку остановился напротив школьных ворот, будто бы не решаясь войти в них, шаркая о бетон кроссовками и сжимая в руке ручку ранца, значительно потрёпанного и помятого. После случая с Миру, он так и не вернулся в класс, и Микото-сенсей попросила Бакуго занести соседу его вещи. Удивительно, но он действительно сделал это, вернул ранец, естественно без тех жалких деньжат, которые Мидория откладывал себе на обед в столовой, и изрядно грязный и потёртый. Остаётся только гадать, какой же нелёгкий путь проделал портфель, прежде чем быть заброшенным сквозь щёлку приоткрытой входной двери, едва не угодив в своего хозяина, и, таким образом, оказаться возвращённым домой. Сердце отчего-то сильно колотилось, а пересохшее горло так и просило сглотнуть. Нет, он совсем не боялся встречи с одноклассниками и выговора за несколько прогулянных дней. С одноклассниками ему приходится видеться ежедневно, и к этому он привык. Как и к наказаниям и выговорам за пропуски без явной уважительной причины, которые во многих случаях совершались во имя избегания очередного избиения и словесного конфликта — прелюдии к тому самому избиению. Да и выступление на публике пугаго его не настолько сильно, чтобы пытаться как можно дольше оттянуть его. Мидория много раз перепроверил свою речь, выучил практически наизусть, несколько раз отрепетировал её перед зеркалом и не проявившей к ней никакого интереса матерью. Он никогда не выступал на сцене, но почему-то был уверен, что достаточно подготовлен и справится с этой задачей. Прозвенел звонок. Несмотря на мероприятие в шестом классе, для остальных пяти сегодняшняя суббота — обыкновенный учебный день. Мальчик понял, что простоял так всю перемену, ведь, приближаясь к воротам, также слышал привычный звонок. Он медленно поплелся к входу, с каждым шагом всё сильнее ощущая, как хочет убежать. Минуя массивную входную дверь и раздевалку, у Мидории вдруг возникла ассоциация себя с преступником, будто он намеренно идёт испортить всем выступления, будто вся праздничная идиллия мигом разрушится одним только его присутствием там, будто его здесь в этот день быть не должно. Мальчик по внутреннему инстинкту оглянулся по сторонам, в очередной раз пробежавшись взглядом по знакомым светлым стенам, железным шкафчикам и низким лавочкам, по студентам, носящим такую же форму, как и он сам шесть дней в неделю, и почувствовал небольшое успокоение, поняв, что никто не обращает на него внимая. Неудивительно, на урок ведь спешат. Он украдкой двинул по длинному просторному коридору, прислушиваясь к эхом резонирующим звукам своих собственных шагов, тихим и шаркающим, но в один момент начал слышать также более звучное стаккато, рождающееся явно при соприкосновении напольной плитки с тонкими каблуками-шпильками.  — Мидория, удели мне, пожалуйста, минутку.  — Да, конечно, — Изуку, остановившись, развернулся на голос, — Микото-сенсей. Женщина, прижимая рукой к груди планшет, а другой без особой надобности поправляя волосы над ухом, быстро, будто в спешке, приблизилась к ученику.  — Я рада, что ты всё-таки явился сегодня в школу, — тихо, чтобы разговором не привлечь внимание из соседних кабинетов, где сейчас идут занятия, но довольно уверенно, начала она. — Ведь, как я вижу, ты сам себе составляешь расписание рабочих дней и выходных. Вот на этой неделе ты снова пропустил два учебных дня, не сообщив о причине никому из учителей. Я поджидала тебя, чтобы сказать, что нам с тобой нужно наконец обговорить это, иначе подобное происходит уже не в первые. Может быть, сегодня после мероприятия в классном кабинете?  — Извините, — ученик потупил взгляд, от копошащихся в кончиках пальцев нервов сжимая-разжимая ладони, чувствуя накатывающую нервозность перед предстоящим и лёгкое жжение стыда в щеках, и сбивчиво попытался объясниться, — мне стало плохо на первом уроке, и я выбежал на перемене подышать воздухом, а потом увидел машину знакомых, и они предложили отвезти меня в больницу… Простите, немного растерялся, а тут предложили помощь, и я решил, что, может, так будет лучше… Светлые глаза цвета распускающейся сакуры слегка прищурились, внимательно оглядывая ребёнка с головы до подошв и обратно, остановились на веснушчатом лице, исподлобья пытающемся не отвести взгляд. Сейчам около одиннадцати утра, поэтому в здании школы в коридорах не была включена ни единая лампочка в отдачу предпочтения естественному дневному освещению, так что их силуэты освещались лишь от окон. Мацури бы полностью покрыта тусклым светом, блестящим на глянце её губ, на прозрачных пуговицах блузки, на золотистой цепочке, украшающей тонкую женскую шею. Мидория же — наоборот, стоял спиной к падающему на плечи и гриву волос свету, и его лицо оставалось замутнённым тенью, гасящей даже белизну кожи. Сомкнутые губы женщины с тихим, едва уловимым, хлюпающим звуком приоткрылись, но лишь на долю секунды. Молодая неопытная учительница ещё пока точно не знала, что нужно говорить студентам в определённых ситуациях.  — Ничего страшного. Только в следующий раз сообщай о подобном учителю или кому-нибудь из дежурных. Или же обращайся в школьный медкабинет, он у нас имеется и вполне себе функционирует.  — Конечно.  — Надеюсь, тебе лучше.  — Да, теперь я в порядке, — Изуку попытался улыбнуться и обеими руками стиснул ручку ранца, чувствуя непреодолимую необходимость что-нибудь сжать. Микото тоже коротко улыбнулась, и у неё это мимическое действо получилось гораздо лучше.  — Ты подготовился к сегодняшнему дню? — поймав в ответ движение головой вверх-вниз, утвердительный кивок, она, словно спохватившись, отдёрнула планшет от груди и быстро провела на каком-то листе, на списке своих учеников, две параллельные линии, вычёркивая имена только что выступивших ребят. — В таком случае можешь идти в малый актовый зал. Многие из твоего класса уже выступили, так что иди за кулисы и договорись с остальными, когда выходить на сцену. Ты ведь знаешь, где у нас актовый зал?  — Да, спасибо, — Изуку нарочно постоял несколько минут, выжидая, когда стихнет стук каблуков, и учительница скроется в глубине коридора, чтобы не пришлось идти рядом с ней. Мальчик к подобному не привык, и точно знал, что ему будет некомфортно даже в компании, состоящей из двух человек. Только после этого он несмело пошел сам, чувствуя как с каждым движением ноги, с каждым её касанием к полу, его тело наливается болезненно ноющей в мышцах тяжестью, в внутри живота всё переворачивается и тянет куда-то вниз, рискуя пригвоздить к полу его самого. Мидория только сейчас начал понимать, что переоценил свои и силы и возможности и совершенно не готов выступать перед публикой. На какую-то шальную секунду ему показалось, что, пока не поздно, он должен уйти, в очередной раз сбежать со школьного двора, позволив себе принять мягкое успокоение в виде свежего осеннего воздуха, чистого и прозрачного, и это ощущение только укрепилось в нём, когда, совершив последний поворот по путанному коридору, он увидел около большой зальной двери толпу, очевидно, уже отстрелявшихся одноклассников, с присутствующей в ней парой лиц, с которыми ему сейчас лучше бы не пересекаться.  — Ничего себе, Деку, — усмехнулся Миру, приваливаясь к стене и скрещивая на груди руки, — да за тобой уже дамочки бегом бегают. Кто бы мог подумать! Видел бы ты, как сорвалась Мико-тян, только завидев тебя.  — Что тут забыл? — ядовито гаркнул Бакуго, в привычном жесте просовывая кулаки в карманы костюмных брюк и вглядываясь исподлобья в друга детства. — Неужели всё-таки решил со сцены толкнуть свою ересь о «недогероях»? Изуку плотнее поджал челюсть, стараясь не обращать на них никакого внимания и спокойно войти внутрь, но потянутая на него дверь тут же со звучным хлопком закрылась, дёрнув руку пытающегося её открыть.  — Я, вообще-то, вопрос задал. — Кацуки вышел вперёд, закрывая собой дверь, становясь между ней и Мидорией, сверля последнего кроваво-красным взглядом с незавуалированной неприязнью. — Может, не стоит, Деку? У людей там мероприятие, так, может, не нужно гадить его своей блевотой и снова мозолить всем глаза своим жалким присутствием?  — Да подожди, Кацуки, — Сэтору, тихо выдохнув, осторожно ухватил товарища за рукав пиджака и легонько потянул в сторону. Хищный жёлтый взгляд, наполовину прикрытый копной чёрных волос, в купе с широкой улыбкой смотрящийся довольно неприятно и отталкивающе, впился в зеленоглазого одноклассника. — Спугнёшь ещё трусишку. Мне очень интересно послушать, что же наш Деку сморозит на сцене.  — Отвали, — Бакуго рывком дёрнул руку, нарочно задев локтём ладонь Миру, пребольно ушибив её. Затем, сверкнув злобным оскалом, отошел в сторону на своё прежнее место. — Иди. Мать тебя видеть хотела.  — Зачем? — спросил Изуку, прекрасно зная, что Каччан ничего путного на это не ответит.  — А я откуда знаю, что в мозгу у этой женщины? — грубой интонацией бросил блондин, сверля бывшего друга взглядом до тех пор, пока тот не скрылся в безоконной темноте актового зала. Мидория уже откровенно нехотя плелся в междурядье, старательно оглядываясь по сторонам в попытке высмотреть в темноте, разбавляемой только светом софитов, направленных на сцену, блондинистый короткостриженный затылок Бакуго-сан, но не мог этого сделать. В зале собрались родители учеников не только его класса, но и двух параллельных, как минимум, человек сорок — пятьдесят, и, как оказалось, светловолосых людей среди них довольно много. Мальчик, прищурившись, подошел ближе к сцене, надеясь, что женщина заметит его в свете и подаст знак о своём местоположении, и не ошибся. Приблизившись к источнику яркого освещения, он развернулся, чувствуя ощутимое облегчение в глазах, и тут же увидел протянутую вверх руку, машущую ему, и Изуку послушался, надеясь, что не обознался, и поднятая рука предназначалась действительно ему.  — Изуку, — Мицуки, сидящая где-то в середине ряда, поманила жестом парня, который стоял в просеке, всматриваясь, не ошибся ли он, и хлопнула по соседнему креслу, когда тот всё же отозвался на её приглашение. — Можешь присесть здесь.  — Спасибо, Бакуго-сан, — он послушно опустился на довольно жёсткое, значительно вмятое и утоптанное сидение, не отрывая нефритового взгляда от соседки, всё ожидая, что она начнёт говорить, но та отчего-то снова повернулась к сцене. — Кацуки уже выступил?  — Да, — с заметным раздражением выдохнула блондинка, прикрывая глаза и упираясь ладонью в лоб. — И это был настоящий позор. В общем, ты и сам его прекрасно знаешь и примерно можешь представить, что было на сцене… Кошмар, это ещё нужно целый талант иметь, чтобы одним только рассказом о своей мечте оскорбить сразу всех своих одноклассников и их родителей. Уже не знаю, что мне с ним делать… Женщина недовольно скривила губы, а младший Мидория, совершенно не зная, что на это сказать, тоже посмотрел на сцену, где его одноклассник, часто заикаясь, путая слова, сбиваясь и начиная фразу заново, повествовал гостям обо всех прелестях профессии археолога.  — Знаешь, Изуку, — ее голос оставался неменяющимся серьёзными, как и всегда, — если честно, я хотела посмотреть и убедиться, что ты не стал таскать свои старые лохмотья и надел новый костюм. Мидория, незаметно сконфузившись, сильнее вжался в спинку кресла, будто это поможет спрятаться от её глаз. Чёрная двойка, надетая на нём сейчас, была куплена Бакуго-старшей в начале этого учебного года, когда Микото-сенсей изъявила желание в течение учёбы периодически делать фотографии, чтобы потом собрать их в альбом, устроила фотосессию прямо в первый день занятий. Все должны были быть в костюмах, а у Изуку его не было, на самом деле, никогда. Мицуки без каких-либо разговоров купила ему одеться, никак не отреагировав на его откровенную ложь, что он уже всё прикупил себе сам, и отговорки, аргументируемые наличием несуществующего костюма. Он до сих пор помнил, как мечтал умереть со стыда, когда нехотя принял на руки новенькие вещи, шуршащие чистотой и новой тканью. Ему и до сих пор было ужасно стыдно, не столько за то, что не сумел отказать, сколько за то, что причиняет настолько много хлопот чужому человеку, жене и матери семейства, которая должна заботиться о его благополучии. Благополучии семейства, а не Изуку.  — Да, спасибо вам ещё раз, Бакуго-сан, — смущённо прошептал мальчик, глубже заталкивая ноги под сидение и крепче запахивая руками пиджак. Кроссовки к деловому костюму совсем были не к месту, но у него не оказалось другой более подходящей обуви, и он с горем пополам обул свои чёрные повседневные кеды. Ещё не хватало, чтобы Мицуки купила ему ещё и туфли, или, хуже того, надумала потащить его в магазин примерять и выбирать. — Если вы уже убедились, я могу идти за кулисы?  — Да, конечно. Иди, — рассеяно, уже не глядя на него, пробормотала блондинка. — Подожди. Я ещё хотела кое-что сказать. Когда ты закончишь своё выступление, ты можешь вернуться ко мне. Сегодня всё-таки родительский день, и я не хочу, чтобы ты был один. — женщина наконец повернулась к нему. На её лице растянулась неуверенная нежная улыбка. Скорее всего, фальшивая. Изуку передёрнуло. Почувствовал, как внутри в очередной раз за день что-то перевернулось, что-то грузом скопилось в груди и начало тянуть всё его тело вниз, к полу, к земле. Раньше он тайно уважал старшую Бакуго за то, что та никогда не улыбалась перед ним, как это вовсю делали врачи и медсёстры, психологи и соцработники в госпитале, тем самым лгав ему без единого произнесённого вслух слова. Не пыталась посредством улыбки дать ему ложную надежду и успокоение, в один прекрасный момент разобьющиеся о жёсткую реальность — ничего хорошо в жизни просто так не будет. Женщина сама прекрасно понимала это, поэтому никогда не игралась с хрупкой психикой ребёнка, зазря обнадёживая. А сейчас она улыбалась. Предлагала провести с ней родительский день. Провести с ней, а не с его собственной матерью. Предлагала ему, а не своему собственному сыну. Улыбалась… Зачем? Для чего? Или может, женщинам в положении свойственно вести себя иначе, нежели обычно?  — Извините, я не смогу, — мальчик рывком поднялся и усиленно сделал вид, будто спешит. — После своего выступления, я сразу пойду домой. К маме. Она неуверенно, но с пониманием кивнула, тут же спустив с губ фантом, окончательно подтверждая фальшь своей мимики. Мидория быстро ушел от неё, спеша за сцену в надежде поскорее выступить и уйти домой. К маме. Сегодня ведь родительский день. За кулисами творилась странная неразбериха. Толпа детей, часть из которых он знает, а часть — видит впервые, кучковалась перед входом на сцену. Слышались многочисленные и мужские, и женские, низкие и высокие, фальцеты и теноры, голоса, старающиеся перекричать друг друга и шиканье Микото-сенсей, раздающееся через каждую пару минут просьбой не шуметь и не мешать выступающему. Ученики вроде бы выстроились в очередь, меняющуюся каждой минутой. Удивительно, но многие ребята стремились встать в её конец. Как бы то ни было, появление Мидории привлекло всеобщее внимание их всех, даже на несколько секунд заглушило гул. Мальчик, чувствуя на себе косые, удивлённые и по-плохому заинтересованные взгляды, поплелся подальше от них, чтобы не оказаться выброшенным на сцену вне очереди, и уселся на деревянную табуретку, вынул из ранца смятый тетрадный лист, принялся в очередной раз заучивать наизусть его чернильное содержимое. Там было написано не так много. Парень все же не сумел изложить на бумаге нужные слова, поэтому выписал только основные мысли, намереваясь распространить их уже на сцене импровизацией, которая таковой уже являться не будет, так как была несколько раз отрепетирована перед зеркалом и несколько раз мысленно. Погружённый на некоторое время в прочтение, он не сразу заметил подходящую к нему учительницу.  — Мидория, ты не хочешь выйти следующим на сцену? — спросила Мацури, нервно теребя пальцами мережку на юбке, и, когда ученик поднял на неё вопросительный взгляд, указала ладонью на значительно поредевшую кучку детей, по-прежнему галдящую и постоянно двигающуюся. — Мы там никак не можем определиться с очерёдностью. Если ты уже подготовился, то, пожалуйста, выступи, иначе нынешний рассказчик сейчас вернётся за кулисы, а я не знаю, кого отправить следующим. Сможешь сделать это сейчас? Изуку почувствовал, как холодеют руки от кончиков пальцев, сжимающих измятый лист, до самых плеч, распространяя странных холодок вниз по позвоночнику, как участился пульс.  — Мне выступить следующим?  — Да, если ты уже подготовился. Пальцы вздрагивали, и бумажка со звучным хрустом смялась меж ними. Кажется, он никогда не будет готов.  — Хорошо, я выйду. Мальчик двинулся к складкам длинного синего полотна, к ослепительному свету, к нескольким десяткам зрителей, к сцене, пробираясь сквозь охотно рассыпающуюся толпу, провожающую его заинтригованными и насмешливыми взглядами, слыша сзади неотрывные звуки каблуков учительницы, на ходу делающей какие-то пометки в своём списке, вычёркивая имена ещё нескольких студентов с Мидорией включительно. Зеленоглазый привалился спиной к чему-то твёрдому, скрытому под материей, крепко сцепил ладони, сильно сжимая, пытаясь унять их дрожь, пока она ощутимо не распространилась по всему телу, и легонько опустил веки, стараясь прислушаться к происходящему на сцене, откуда доносилось только монотонное бормотание, разглагольствующее о какой-то «важной и нужной», как было сказано, профессии, название которой он никак не мог определить по услышанным обрывкам фраз. Сердце гулко билось где-то в животе, но он сдержал желание прижать руку к противно пульсирующей точке и только сейчас начал чувствовать сонливую усталость, вызванную очередным недосыпом. Микото остановилась прямо напротив него, осторожно выглядывая за шторку, впустив в и так освещённое помещение ещё одну струйку света. Несмотря на то, что он подготовил и прорепетировал свои слова полных несколько раз, он точно знал, что абсолютно не готов. Изуку только сейчас, в последнюю минуту, понял, насколько боится выступать перед публикой. Стоять одному на сцене, говорить перед людьми, оценивающие взгляды которых неотрывно направлены на него, рассказывать им о своём предполагаемом и желаемом будущем, о том, что он с самого детства мечтает стать героем. Стать героем… Раньше он никому толком не говорил о своём намерении. Сообщал об этом только пару раз ребятам, смеющимся с его слов одноклассникам, но в остальном тихо хранил несмелую мечту глубоко в своём изнеможенном сердце. Теперь Мидории казалось, что рассказ об этом на сцене будет для него значить намного-намного большее, нежели просто первое выступление на публике или участие в школьном мероприятии. Объявление своей мечты перед всеми равносильно присвоению ей статуса официальной, как будто он собирался сообщить об этом не только родителям своих одноклассников, но сразу всему миру, всем нынешним и будущим героям. Если раньше он ещё колебался относительно неё, то теперь, после речи, он будет просто обязан принять её целиком и полностью — сделать то, что нужно было сделать уже давным-давно. Как только за кулисы, закончив свой рассказ, ввалилась раскрасневшаяся девчонка из какого-то параллельного класса, учительница коротко кивнула мальчику и с ободряющей полуулыбкой опустила свою маленькую ладонь на его плечо, легонько сжав его и подтолкнув в нужную сторону.  — Твоя очередь, Мидория. И вот Изуку вышел на сцену. Кожу лица и рук тут же обжег палящий удушающий свет софитов, оказывается, действительно горячий. Глаза непроизвольно зажмурились, рефлекторно пытаясь защитить сетчатку, и он едва сдержал свои руки, чтобы не прикрыть лицо от буйства искусственного светила. Колени мякли всё сильнее с каждым шагом, пока парень шел в центр, где расположен микрофон, публика приветствовала его аплодисментами, которые замолкли, как только тот достиг цели, но даже в этом гуле он всё равно слышал каждый свой шаг и каждый удар пульса в висках. Добравшись до микрофона, Изуку шумно выдохнул на холодные пальцы, немного отвернувшись в сторону, чтобы звук его дыхания не был усилен и слышен абсолютно всем. Лоб заблестел потом от электрического жара, и он позволил себе расстегнуть одну верхнюю пуговицу рубашки, искренне радуясь, что не надел галстук. Мидория осторожно снял микрофон с подставки и поднес ко рту.  — Здравствуйте. Меня зовут Мидория Изуку, и я учусь в шестом «Б» классе нашей школы. — мальчик выпалил всё это на одном дыхании, поражаясь тому, как низко, громко и странно звучит его собственный голос. В зале раздались приветственные хлопки, а двойная дверь на противоположной стене распахнулась, и, вглянувшись сквозь слепящий свет прожекторов, он увидел там группу чёрных силуэтов на фоне белого прямоугольника, тут же исчезнувшего с закрытием двери. Он сделал глубокий дёрганный вдох-выдох и, уже предчувствуя, как сейчас перехватится дыхание, продолжил: — И в будущем я мечтаю стать героем. Зал снова взорвался аплодисментами, но Изуку почувствовал себя от этого только хуже. Последняя фраза отчего-то оставила на языке какой-то кисловато-горький привкус. Парень развернул тетрадный лист, для пущей уверенности пробежавшись по нему взглядом.  — Как вы все знаете, в Японии уже довольно много героев, обладающих нужными умениями, определённым способностями и сильными причудами, которые они направляют на служение народу, на его защиту и благополучие. Герои. Это слово так плотно въелось в наши с вами умы, что мы уже и не можем представить нашей жизни без них, символов и опор нашей жизни. Мы уважаем, любим, почитаем наших героев. Мы вешаем в комнатах плакаты с их лицами, покупаем фигурки, называем детей их именами, берём автографы, делаем фотографии, мечтаем о встрече с кумирами. Однако заслуживают ли они всего этого? Все ли герои заслуживают тех почестей и благодарностей, которыми их осыпают простые японцы? Достойны ли они этого? — Мидория сделал короткую паузу, зная, что, начиная со следующей фразы, его будут слушать уже по-другому. — Нет, далеко не все. Каким должен быть настоящий герой? Сильным? Мудрым? Всегда знающим, что делать и где нужна его помощь? Да, но, прежде всего, важно совсем не это. Герой должен быть уверен, что он сможет защитить всех, что он не станет причиной чьих-то страданий и гибели. Это главное качество настоящего про-героя, поклявшегося защищать чужие жизни. Но все ли им обладают?.. Далеко не все. Парень пробежался взглядом по тёмному залу, но не смог ничего рассмотреть. Говорить становилось всё легче, и с тела, с души будто в одночасье свалился некий груз.  — Герои… Их так много, что геройский топ растянулся на несколько сотен мест. Каждый из них при вступлении на должность давал торжественную клятву охранять и защищать всех людей от зла. Но тут возникает законный вопрос: если героев так много, то почему люди до сих пор находятся в постоянной опасности? Почему страдают? Почему простые люди гибнут, просто прогуливаясь по улице? Почему вокруг так много катастроф и несчастных случаев? Почему всё ещё существуют злодеи? Почему при наличии такого количества защитников, мир не стал ничуточки не лучше? Почему хвалёные герои не только не могут обезопасить нас, но при этом ещё и умудряются приносить немалый вред? Ответ прост, как и всё элементарное на свете: не все герои такие «правильные» и благородные, какими их считаю люди. Есть такие герои… Последние пару слов Изуку произнес совсем тихо, так, что никто в зале его не услышал. Кто-то отключил микрофон.  — Мидория, — учитель Микото высунулась из-за занавески и с взволнованным выражением лица зазывающе помахала рукой, — иди сюда, сейчас же! Вокруг царила пульсирующая тишина. Зелёный взгляд кое-как высмотрел в темноте несколько недоумевающих, поражённых лиц, но тут же опустился к полу не в силах долго глядеть на свет. Он аккуратно закрепил микрофон и развернулся в сторону, готовясь раз и навсегда уйти с этой сцене и предчувствуя что-то, а конкретно — выговор или более серьёзное наказание. Как только Изуку миновал занавес, он встретил толпу тех же самых взглядов, быстро отворачивающихся, поймав его. Микото-сенсей снова принялась мять мережку, склонив голову, тем самым мешая понять выражение конкретно её лица. Изуку растерянно оглянулся по сторонам, пытаясь понять, кто из школьного персонала приказал его прервать и что теперь будет дальше, и заметно вздрогнул на ватных ногах, когда на его плечо тяжело упала широкая мужская ладонь, и раздался резкой высокий голос с нескрываемыми нотами гнева в нём:  — Мидория, пройдём, пожалуйста, в мой кабинет.