Исповедь убийцы

Существуют люди, которые любят холод, любят большие и пушистые сугробы кристально чистого снега, прозрачные и, как кривые зеркала, искажающие изображение сосульки, морозные узоры на окнах, инеевый налёт на тонкий веточках деревьев и свежесваренный глинтвейн с имбирным пряником вприкуску, чтобы уличный мороз и вьюга не просочились в их согретые души. Есть люди, которые обожают нестерпимый зной, соломенные панамки и жирный крем для защиты от палящего солнца, ласкающий стопы морской прибой и ощущение перекатывающихся под ногами мельчайших песчинок горячего песка, открытые на ночь окна и умиротворение предрассветной прохлады, леденящий горло лимонад и сводящее гланды мороженое. Кто-то любит проводить время на пляже, кто-то — в горах, кто-то мечтает проживать в шумном и оживлённом мегаполисе, а кто-то — в тихой аскетичной деревушке. В мире так много разнообразных мест, что каждый человек на свете может выбрать именно своё комфортное и удобное для него. Однако есть одно такое особенное место, в котором будет комфортно и удобно абсолютно всем не в зависимости от их предпочтений. Там тепло, уютно, мягко, приятно, спокойно, умиротворённо. Побывав там однажды, человек никогда не сможет забыть испытанных ощущений и будет вспоминать их всю оставшуюся жизнь, мечтая их повторить, даже если уже никогда не получит возможности сделать это. Единственное место, где человек может сбросить выстроенное годами амплуа и стать наконец самим собой, понимая, что нет смысла притворяться. В объятиях матери. Самое родное и близкое чувство на свете — прижаться к груди, около которой ты сделал свой первый в жизни вздох, которая обеспечивала твоё существование, которая надрывалась от боли, переживая за тебя каждую секунду. Вроде бы нет ничего проще, чем просто пойти и обнять маму, обвить руками её шею, уткнуться лбом в родное плечо, чувствуя около уха тёплое размеренное дыхание, ощущая, как мягкие гибкие руки оплетают твои плечи, даруя покой и защиту. Тогда можно по-честному улыбнуться, если ты счастлив, или, не скрываясь, разрыдаться, если тебе грустно и тяжело, — в любом случае на твой затылок ляжет мягкая ладонь, а в разум вольётся поток добрых слов взаимной радости или успокоения. Мать — единственный человек в мире, способный предоставить подобную услугу, простую и столь необходимую. Но каково приходится людям, обделённым такой возможностью? Больно, тяжело, обидно, будто они нечестно лишены чего-то самого базового, само собой разумеющегося в жизни. Мир воистину нечестен и несправедлив, раз уж в нём существуют люди, никогда не знавшие своих матерей, — любая подобная история способна до сквозной трещины надорвать сердце слушателя. И каково людям, потерявшим такую возможность… Каково жить с воспоминаниями о своей родительнице, о её голосе, запахе, касаниях, взгляде, и понимать, что уже никогда не сможешь этого услышать и ощутить? Каково лишиться самого родного человека на свете? И действительно ли потерять что-то гораздо больнее, чем никогда не иметь? Изуку считает, что да. Возможно, не будь он так привязан к матери, не привыкни он так к её заботе и вниманию, не переживи он с ней всё лучшие моменты своей короткой жизни, ему бы не было сейчас так больно. Возможно, будь она эгоистичной гулякой, безответственной женщиной, не имеющей понятия о грузе материнства, он бы не страдал так сильно, глядя на неё. Возможно, не узнай он никогда её имени, лица, голоса, ему было бы легче. Он бы жил самой обычной жизнью, продолжал бы обожать героев и мечтать стать одним из них, точно так же избегал школьных хулиганов и прогуливал уроки, и на его душу не давило бы столь тяжёлое бремя ответственности, переживаний и вины. Вины за то, что любит свою маму слишком сильно, хотя та виновата не меньше него. Она была слишком хорошей матерью в те времена, когда могла ею быть. Но как бы много муки и страданий не приносила в его душу эта женщина, Изуку не может отрицать тот факт, что единственное место во всё мире, где он может быть самим собой, может показывать свою слабость и свои надежды, где может чувствовать себя по-настоящему комфортно, тепло, мягко, безопасно, — это по-прежнему ее объятия. Это по-прежнему мягкое касание веснушчатой щеки к женскому плечу, ощущение, как кудри волос надо лбом раздвигаются под чужим подбородком, такой знакомый и родной запах, источаемый тонкой нежной кожей. Как бы больно ему ни было, больше нигде он не ощущает себя так хорошо и спокойно. Настолько спокойно, что хочется даже уснуть. Уснуть и никогда уже не просыпаться. Изуку уже давно не спал так долго и сладко. На самом деле, он даже не рассчитывал и не надеялся провалиться в дрёму, да и не желал этого. Но сейчас, сидя на табуретке, наполовину взвалившись на койку, расположив курчавую голову на предплечье Инко, закинув книгу ей на живот и вцепившись пальцами в её руку, мальчишка крепко спал, чувствуя щекой выступающие кости плеча, звук перегоняемой в ключичной артерии крови и мерное дыхание, обеспечиваемое аппаратом ИВЛ, с помощью двух прозрачных трубочек наполняющий травмированные лёгкие газовой смесью. Мидории оба так и прикорнули в тех самых позах, в которых и провели практически всю прошедшую неделю. Изуку уже семь дней не отходит от кровати больной, без особой надобности даже не смотря в сторону двери. После всего того, что было сказано в кабинете Сугимото-сана, он не мог позволить себе даже на минуту отойти от мамы. Мысль о том, что в скором времени их ждёт разлука, не позволяла ему сделать этого. Нет, Мидория-младший не сможет простить себе, что, зная о переезде, не провёл последние возможные дня рядом с ней, прежде чем расстаться на неопределённое время, прежде чем окончательно остаться одному. Когда мальчишка вернулся домой в грязном костюме и с поцарапанным лицом, первым делом он, даже не разуваясь, поднялся в комнату Инко и бросился в её объятия, можно сказать, односторонние, ведь женщина не дёрнула ни единой мышцей, чтобы как-либо отреагировать на неожиданный порыв сына. Зато Изуку жался к её груди будто в последний раз, словно уже за дверью стоять приставы и санитары, чтобы увезти её в особое учреждение. На самом деле, он до сих пор не знал, сколько у них времени, но подозревал, что не очень много. После этого он и перестал выходить из её комнаты, подогреваемый тяжёлой мыслью, что скоро уже ему будет совсем незачем заходить сюда, как и в собственный дом в целом. Мидория обо всём ей рассказал, но она даже не взглянула на него. Он попытался подбодрить её лживым рассказом о том, как замечательно прошёл в школе родительский день, как он волновался перед выступлением, как весь зал аплодировал его речи; осторожно провёл пальцами, поглаживая, её руку от самой остро выступающей ключицы до кончика среднего, самого длинного в человеческом теле пальца, попытался сжать её ладонь, но она и не попробовала ответить тем же, только безжизненно продолжала смотреть в открытое окно на улицу, будто в комнате ничего не происходило, а она по-прежнему была одна. Изуку не злился, но ему было обидно, ведь он рассчитывал, что, услышав столь шокирующую и кардинальную новость, мама наконец посмотрит на него осмысленным взглядом, не затуманенным ничем. Однако этого не произошло, и он в глубине души знал, что так оно всё и будет, поэтому быстро подавил обжегшее изнутри разочарование. Интересно, отреагирует ли она как-нибудь, когда её будут забирать?.. Бакуго пока что тактично молчала и не приставала к мальчику с разговорами, понимая, что тому нужно время, чтобы успокоиться, обдумать всю ситуацию и прийти к здравому рациональному решению. Однако это вовсе не значит, что она была спокойна. Мицуки всё это время судорожно обдумывала многие вещи, о которых раньше будто бы и не задумывалась. Как и раньше, раз в день она навещала соседей, но всё время заставала Изуку находящимся в комнате матери, а все необходимые дела — сделанными, поэтому за собственной ненадобностью возвращалась обратно домой, неся туда тяжкий груз переживаний, будто, находясь там, она впитывала в себя частички грусти соседа. На все её замечания и просьбы передохнуть он отнекивался, оправдываясь. Мицуки понимала, что он лжёт, но не могла и не имела права просить его отойти от матери. Всё, что было в ее силах, — это запастись терпением и пластиковыми контейнерами для еды, чтобы подопечный не умер от голода. Изуку уже твёрдо решил, что переступит порог дома семейства Бакуго в одиночку. Как бы сильно он не хотел расставаться с мамой, он не мог позволить, чтобы чужие им люди водружали на свои плечи колоссальный труд ухода за ней только потому, что им непосчастливилось поселиться в соседние напротив дома. К тому же, за столько лет самостоятельности он привык справляться со всеми трудностями в одиночку, поэтому, поборов жгучий стыд, он справится с этим, сможет прожить в качестве нахлебника в чужом доме бок обок с парнем, из-за страха перед которым он столько раз прогуливал школу, и женщиной, которой и без того обязан по гроб жизни. Мидория позволит поместить мать в учреждение с одним единственным условием — ему разрешат навещать её как можно чаще, а после эмансипации забрать обратно домой. Лишним будет говорить, что он всё это время не ходил в школу. Наверняка, разочаровал Микото-сенсей, в то же время исполнил одно из её наказаний. Она говорила, не попадаться директору на глаза, и Изуку не попался. Зато получил цепочку пропусков в классном журнале. Мидории очень не хочется расстраивать учительницу, но также он куда больше не хотел оставлять маму, поэтому выбрал её. Из всех выборов, где одним из вариантов будет Инко, он всегда выберет её. Только её. Изуку целыми днями сидел рядом, а, чтобы хоть чем-нибудь заполнить возникшую уже на второй день тишину, принялся читать ей вслух книги. Для этого он специально влез на мамину книжную полку в гостиной, где она хранила свою коллекцию книг, преимущественно, любовных романов. Только сейчас, повзрослев раньше времени, парень начал понимать, почему из множества жанров и направленностей она выбирала именно этот. Мидория никогда не знал своего отца. Когда детский пытливый ум достаточно подрос для расспросов, Инко всегда говорила, что тот отправился работать в Америку, чтобы заработать много денег для своей семьи. Изуку даже находил это благородным: добровольно отлучиться от своих родных, чтобы позаботиться об их благополучии. Однако позже, когда стал вопрос об его устроении под опеку, и Бакуго Мицуки позвонила единственному известному ей близкому Инко, судя по тем крикам и нецензурной брани, которые разозленная блондинка бросала в трубку, мальчик, на тот момент ещё не знающий значения и половины из них, сразу же понял, что отец просто-напросто бросил их. Сейчас он с грустью понимал, что романтической литературой она пыталась заглушить собственное одиночество и недостаток любви, который не сможет восполнить даже её дорогой сын, как бы сильно она его ни любила и насколько бы эта любовь ни была взаимной. Изуку взял всю стопку и начал читать первую попавшуюся, толком не зная, читала ли её мама. Постепенно он и сам вклинился в произведение, хоть никогда и не был фанатом подобного. Есть у дешёвых романов такое особенное свойство: тебе совершенно неинтересно читать, но в то же время до жути хочется узнать, что же будет дальше. Вчера он читал до двух часов ночи — когда в последний раз смотрел на часы, они показывали именно это время. Глаза болели так сильно, что сами собой закрывались через каждые полторы строчки, голова будто налилась тяжёлым металлом, а всё дыхание точно превратилось в сплошные непрекращающиеся зевки, поэтому Изуку позволил себе на минутку опуститься на мамино плечо, почувствовав твёрдость запавших ослабевших суставов и выпирающих костей и теплоту живой кожи, и прикрыть уставшие глаза, но неожиданно уснул, крепко и надолго. Его даже не разбудило взошедшее рано утром солнце и его мягкие жёлтые лучи, проскочившие сквозь окно. Зато Инко оно очень даже разбудило. Женщина пока ещё во сне зажмурилась, попыталась отвернуться от лишнего света, отчего легонько коснулась кончиком протеза мягкой кучерявой макушки спящего сына, но совершенно не почувствовала этого — мёртвый холодный металл никогда не будет в состоянии передавать тактильные ощущения. Солнце продолжило ласкать обожженную кожу, пробираясь в каждый рубец и каждую неровность, и женщина, отходя ото сна, медленно, насколько ей позволяют ослабевшие суставы, подняла свободную руку, дрожащую и трясущуюся под давлением собственного веса, и приложила её к лицу, будто собираясь погладить собственную щеку. Однако каждое последующее её движение становилось более дёрганным и нервным, чем предыдущее, в слабой руке неизвестно откуда появлялась сила, и Инко, сгибая и без того скрюченные пальцы, неистово водила ими по виску, остаткам щеки, металлу протеза, будто пытаясь содрать с лица все инородные части и прожжённый эпидермис. Короткие искореженные ногти оставляли неглубокие и почти не кровоточащие царапины на плоти и с неприятным скрежетом водили по протезу, выдернув из ноздри трубочку. Будто из самой глубины её горла вырвалось пронзительное мычание, перетекшее в хлюпающий из-за скопившейся мокроты хрип. Женщина стала дергаться теперь уже всем телом, выгибалась в позвоночнике, металась головой по подушке, всё пытаясь схватиться руками за протез и просунуть пальцы под относительно уцелевшую верхнюю губу, где протез накрепко крепился к неснимающейся капе, защищающей десну и несколько непострадавших зубов от повреждений о металлические крепления, расположенные во рту, необходимые для того, чтобы новая нижняя челюсть не только держалась за счёт вкрученных в лицевые кости винтов, но при этом также оставалась статичной, чтобы лишними сдвигами окончательно не повредить то, что чудом смогло уцелеть. Обычно спящий очень чутко и просыпающийся от каждого шороха в доме, Изуку мигом подскочил и, уже действуя по привычке, первым делом ухватил мать за запястья.  — Мама! Успокойся, успокойся… — почти шептал парень ещё сонным голосом, ощущая ноющую и тянущую боль в позвоночнике, лопатках и плечах, которая стала его незаменимым атрибутом за последние дни неудобных поз и сидячего положения на табурете без спинки, — Тише, пожалуйста, я же здесь. Только тише, мамочка… Женщина всё равно продолжила елозить головой, растрёпывая по белой ткани подушки свои сухие нефритовые пряди, уже совершенно потерявшие свой блеск и красоту, неестественно выгибая шею до хруста позвонков, издавая непонятные пронзительные звуки. Мидория несколько секунд судорожно обдумывал, как действовать, и всё же решился на время отпустить её руки. Слыша звук ёрзания и скрипа, парень сорвался в сторону полки с лекарствами, на автомате распечатал шприц и вскрыл одну из прозрачных ампулок с успокоительным.  — Мамочка, давай же… — мальчик рывком ухватил её руку. Придерживаемый локоть дергался, но Изуку всё равно одним отточенным до механизма движением надавил большим пальцем на заметную вену предплечья и, когда она тут же взбухла, вставил в неё иглу, быстро вводя под кожу лекарство, после чего снова ухватил тонкие худые запястья, которые через минуту ослабели и безвольно опустились на одеяло, а женщина, замерев, прикрыла глаза. — Прости, мама, пока только успокоительное. Изуку знал, что у Инко время от времени случаются приступы пароксизма, болевого синдрома, правда, он никак не мог понять, что конкретно мучает её в этот момент и с чем связано возникновение данного явления. Он подозревал, что дело в протезе — возможно, какая-то из его деталей давит или задевает нерв, который на почве этого воспаляется, из-за чего и возникает боль, заставляющая женщину пытаться разодрать собственное лицо. Возможно, дело в нервах повреждённой дыхательной системы. Возможно, в прожжённых мышцах. Мидория никак не мог знать, с чем конкретно это связано, но зато знал, что делать — на этот случай у него были ампулки оксикодона и успокоительного, чтобы облегчить ожидание, пока подействует обезболивающее. Мальчик, предварительно проверив, не слишком ли замедлилось её дыхание, поплелся обратно к полке, в лишний раз проверяя, действительно ли оксикодон в их доме полностью закончился в прошлый раз, и убеждаясь, что, да, он на самом деле закончился. Изуку вздохнул, вернулся к койке больной и осторожно огладил пальцами открытый лоб матери. На днях он, как и собирался, подстриг ей чёлку, довольно коротко и очень неровно.  — Мам, я скоро вернусь, — тихо проговорил он, приложившись горящими губами к не менее горячей коже её лба. *** Изуку плелся между грязными рядами панельных зданий, через каждые пару шагов внимательно оглядываясь по сторонам. Здесь, в окрестностях одного из окраинных районов Токио нужно ходить только так и никак иначе. Идти, да только и осматриваться, чтобы в случае чего успеть вовремя среагировать и сделать отчаянную и безумную попытку сбежать от неожиданно замаячившей на импровизированном горизонте опасности. Хотя… Разве подобное положение дел только лишь в токийских трущобах? Разве они чем-то отличаются от зарубежных «дворов чудес»? Разве трущобы, расположенные на окраинах других городков и поражающих своей площадью и величиной огромных мегаполисов, могут как-либо отличаться друг от друга? Вряд ли. Изуку ужасно неприятно ходить в подобные места. Здесь пусто, грязно, темно, будто свет дневного светила упорно отказывается опускаться сюда, угрюмо и однообразно, в какую сторону не взгляни. Серость, бетон, безмолвие, мусорный смрад и тяжело давящий на душу гнёт неприятного параноидального ощущения, оседающего щекоткой в трахее. Нет оживлённых толп и ярких вывесок, людных заведений и доносящейся из них музыки, автомобильных гудков и сигналов светофоров. Зато есть тревожное ощущение непрерывающейся посторонней слежки и непреодолимо сильное желание поскорее убраться отсюда. Местные жители тоже вызывают мало симпатии. Мидория прекрасно понимает, чем могут промышлять обитающие здесь люди, но никак не может осудить их. После стольких лет борьбы в виде постоянных попыток как-либо улучшить свою и материну жизнь, заработать средства к существованию, поиска дешёвых аптек и ларьков, и какой-никакой точки внутреннего равновесия и спокойствия парень понял одну простую и до ужаса очевидную вещь — все пытаются выжить, как только могут. Изуку это даже не понял — он это увидел своими глазами, заглянув пару раз в чужие. Сейчас мальчик снова был вынужден пройтись по «двору чудес» в последний раз, чтобы исполнить особый ритуал — пополнить домашние запасы оксикодона, пусть скоро в этом уже и не будет необходимости. На самом деле, в этом обезболивающем нет ничего такого уж страшного и запретного, но Мидории всё равно приходилось покупать его именно здесь. Всё дело в том, что городских аптечных пунктах, даже самых маленьких, по закону должен вестись жёсткий контроль по продаже препаратов с наркотическим содержанием, даже если это содержание совершенно мизерное. Поэтому, дабы купить достаточно сильное и действенное обезболивающее, такое как оксикодон или промедол, необходимо было сначала получить рецепт от лечащего врача, который в случае Инко необходимо обновлять каждые три месяца, что весьма проблематично, ведь для его получения требуется медицинский осмотр и некоторые анализы. Изуку прекрасно понимал, что сам не в состоянии устроить подобное для матери, но никак не мог решиться попросить помощи у Бакуго. Если он только заикнётся о чём-то подобном, Мицуки обязательно сделает это: организует перевозку, потратит, свое время, в очередной раз пропустив работу, потратится на анализы и визиты к докторам и в конечном итоге разорится на самом оксикодоне и той куче новых бесполезных лекарств, которые ей обязательно пропишут в больнице. Возможно, не найди Мидория самостоятельного выхода из ситуации, он бы, сгорая от стыда и неудобства, и попросил бы Мицуки о подобной услуге, но ситуация, к его небывалому везению, вывернулась как нельзя лучше. Когда проблема с обезболивающими возникла, Изуку пустился на поиски сокровищ. Купил туристическую карту Токио и стал искать клад, то есть любую аптеку, где за кассой будет восседать флегматичный и равнодушный продавец, который, не глядя, продаст любое лекарство, не пожелав перед этим ознакомиться с рецептом. Так мальчик и оказался на самой окраине Токио, в районе, откровенно говоря, напоминавщем трущобы, где, судя по карте, был маленький аптечный пункт, и там Изуку нашёл настоящее сокровище — оксикодон без маркировки, но зато всяких наценок, которыми так пестрят ценники столичных аптек, и фармацевт, которому совершенно плевать, что ребёнок пытается у него приобрести. Конечно, Мидория стразу же догадался, что местечко, куда он забрёл, специализируется далеко не только на обыкновенных лекарствах. Поначалу этот факт сильно напугал мальчика, как и факт того, что теперь ему придётся захаживать сюда чаще. Но ко всему привыкает человек, если на кону стоит самое первостепенное и естественное желание — выжить. Изуку пытается выжить и приспособиться, а в этом нет ничего предосудительного, значит, он и сам не должен осуждать себя, и, набравшись храбрости, продолжать посещать ту самую аптеку, единственную в городе способную помочь ему. Изуку по-прежнему, сколько бы раз ему ни приходилось бывать здесь до этого, испытывал мелкий страх, мурашками гуляющий вдоль позвоночника и так и призывающий его развернуться. Но парень не мог позволить себе такой роскоши, как поддача собственным желаниям, поэтому продолжил идти, пытаясь максимально ускорить шаг, уже чувствуя ноющую боль в ступнях от долгой ходьбы и напряжения, поэтому позволил себе немного сбавить темп, завидев знакомое здание. Аптека представляла собой маленькое одноэтажное здание на высоком фундаменте, заметно потрёпанное и, очевидно очень старое, как и практически все здания здесь. Пока центральные районы столицы Страны восходящего солнца продолжают обустраиваться и модернизироваться, окраины города продолжают ветшать и стареть, будто их совсем не касается рука строительного прогресса. Если присмотреться, на многих зданиях ещё можно разглядеть каменные таблички с датами начала и окончания строительства, как любили делать мастера созидательного дела ещё в прошлом веке. Мидория как можно невозмутимее добирался до входа, лишь коротко взглянув на эксцентричную троицу, расположившуюся прямо на тротуаре и резко разразившуюся смехом. Смех. Это двое мужчин — блондин и брюнет — и молодая девушка с длинными ярко-розовыми волосами, восседающая между ними. Изуку увиденное совсем не удивило — в неблагополучных районах такое можно увидеть довольно часто. А что ещё делать в месте, куда не заглядывают герои? Всё что угодно! Да здравствует мелкомасштабная анархия!  — Закрыто! — мальчик уже протянул ладонь к ручке, когда его останавил женский голос. Зеленоволосый развернулся на него и, мысленно помявшись, решился подойти к гуляющему трио.  — А вы не знаете, когда Ки-сан снова откроет аптеку? — обратился он к девушке. — Мне необходимо срочно кое-что купить. И только теперь, стоя прямо перед ней, Изуку понял, что слово «девушка» в отношении неё слишком обобщено. На вид она выглядела лет на семнадцать, хотя парень подозревал, что ей все же чуть меньше. Длинноволосая девчонка, совсем не по возрасту облачённая в коротенькие шортики и чёрную кожаную жилетку, оголяющую покатые плечи, подняла на него недовольный взгляд, выглядывающий из-под прямой ровной чёлки.  — Дедушка уехал по делам, и мне самой вот интересно, когда он вернётся. Может быть, завтра.  — Скажите, а вы не можете сами продать мне лекарство? Если он ваш дедушка, то…  — Нет! — резко прервала его Ки-младшая, пробегаясь взглядом от самой изумрудной макушки до подошв кед и обратно и морща нос. — Я не трогаюсь его дел. Знаю я, за какими «лекарствами» сюда приходят. «Она ведь и сама ещё подросток…», — с каким-то сожалением подумал Мидория.  — Мне нужно лекарство. В смысле, обыкновенное лекарство. Оксикодон. Это обезболивающее. — Изуку низко склонил голову в вежливом жесте, искренне надеясь, что она не станет упираться и всё же согласится помочь. — Прошу вас, это очень нужно для одного больного человека, без оксикодона она не сможет даже уснуть. Девчонка задумчиво скривила губы, вот-вот готовясь согласиться. Темноволосый мужчина, до сих пор безучастный, снисходительно усмехнулся и осторожно тронул её за обнажённое плечико.  — Да ладно тебе, помоги пацану, побудь героем.  — Ну уж нет, троих героев наша компания не выдержит. Пусть я буду единственной нормальной из вас, — тем не менее, Ки поднялась с тротуара и обратилась к мальчику: — Ладно, если так нужно, я принесу тебе твой…  — Оксикодон, — закончил за неё Мидория, протягивая ей кучку смятых купюр, извлечённых из кармана. — Вот, тут ровно на одну упаковку. Спасибо вам огромное. Девушка пересчитала бумажки и подняла снова недовольный взгляд на парня, но он не понял, чем рассердил или обидел её, пока будущие слова розоволосой не пресек тот же самый мужской голос:  — Бескорыстная помощь, Ки, бескорыстная.  — Ой, точно! — прошипела девчонка и легонько ударила себя по лбу, словно что-то вспомнив. — А я иногда и забываю, что вы настоящие герои, а не прикидываетесь ими время от времени. Стой тут, парень. Она развернулась и ушла, ловко покачиваясь на довольно высоких каблуках, но зеленоволосый ещё несколько секунд смотрел ей вслед.  — Аккуратнее быть нужно, малой, — теперь мужчина обратился к незваному гостю в их компании. — Маловато кругом осталось альтруистов.  — Спасибо, — слегка удивлённо ответил Изуку. — Я бы заплатил за помощь, если у меня только было побольше.  — Ерунда, это не только для тебя. Я давно знаком с Ки и прекрасно знаю, что в этой девице красота пока что не заменила собой совесть, — брюнет бросил короткий взгляд на аптечную дверь, за которой секунду назад скрылась девчушка. — Пусть будет хоть чем-то отличаться от других здешних. Мидория чувствовал неловкость из-за непроизвольного вторжения в чужую компанию, и ожидание как назло затянулось на несколько минут, хотя удивительного в этом ничего не было — Ки, по крайней мере, с первого взгляда не производила впечатление человека, сведущего в фармацевтике. Мальчик в ожидании, что она вот-вот выйдет, переминался с ноги на ногу, в миллионный за последние дни раз прокручивая в памяти все гадкие воспоминания прошедшей недели, но тут, когда он добрался до событий последних пятнадцати минут, до последней брошенной перед уходом фразы розоволосой, его будто осенило.  — Вы же герои? — он немножко отошел в сторону, чтобы обратиться сразу к обоим, ловя на себе два вопросительных взгляда. Темноволосый мужчина приподнял небольшую бутыль из коричневого стекла, стоящую до этого у него под боком, и сделал глоток. Несмотря на довольно приятный и мягкий голос, у него был тяжёлый, напрягающий взгляд, смуглая кожа и тёмные короткие, будто отросшая армейская стрижка, волосы. Ассоциацию с армией еще вызывала и его одежда защитного цвета, заметно поношенная, как и его стёртые кирзовые ботинки. Его товарищ, всё это время молчаливый и безучастный, флегматично покуривающий толстую сигару, источающую голубоватый опиумный дым, выглядел намного лучше: модно стриженная блондинистая чёлка, сброшенная набок, и такого же цвета усики, чистая одежда вся в светлых тонах и совершенно равнодушное, даже скучающее выражение лица. Он лишь безэмоционально взглянул на парня.  — И что с того? — шикнул смуглый.  — Можешь не напрягать память, — блондин сделал глубокую затяжку и выдохнул объёмное облачко перед собой, — наши с ним имена располагаются настолько далеко в рейтинге, что мало кто дочитывает до тех мест. А что? Хочешь автограф, и плевать какой герой его даст? Мальчик отрицательно покачал головой. Изуку как человек, живущий с самого рождения в Токио, довольно часто видел героев. Не считая того ужасного инцидента со Старателем, встречал их несколько раз на улице, много раз по телевизору и в газетах, и каждый чёртов раз, увидев их вживую, не мог удержаться, чтобы не подойти. Конечно же, вовсе не для того, чтобы сфотографироваться или взять автограф.  — Я всего лишь хотел кое-что спросить. Всего один вопрос, который я всегда хотел спросить именно у героя, — шумно вздохнув, проговорил младший. Он не был уверен, что кто-то, кого он вдруг встретил в трущобах, сможет в полной мере ответить на интересующие его вопросы, но всё же решил рискнуть, пока розоволосая не вернулась с его лекарством. — Почему герои не могут спасти всех? — Мидория поймал на себе сразу два удивлённых взгляда, но в данный момент обратил внимание только на один и продолжил: — В геройском топе так много мест, но в мире всё равно происходит столько всего, что герои должны предотвращать. Почему?  — Этот вопрос лучше задавать не мне, — темноволосый, тот, к кому первому обратился Мидория, звучно усмехнулся и указал пальцем на напарника. — Развернись и повтори свой вопрос, только в этот раз громко и чётко.  — Почему герои не могут спасти всех? — снова как можно увереннее спросил парень, но теперь уже у другого героя, и осторожно устроился на освобождённом девушкой месте. Блондин равнодушно смахнул с сигары пепел и одной короткой фразой выдал:  — Невозможно спасти всех, малой. Изуку слышал это сотню раз. В большинстве своём герои, которым он задавал этот вопрос, ненадолго растеривались и после выдавали что-то подобное.  — Почему? Героев ведь так много.  — Герои не всемогущи. — блондинистый герой сделал несколько глубоких затяжек, отчего оба его собеседника отчётливо ощутили в ноздрях странный химический запах, после чего откашлялся, как философ или оратор перед выступлением и размеренно продолжил: — Они не боги, не ангелы и не дьяволы. По существу своему это просто люди, нацепившие на себя яркие маски и заставившие людей поверить, что они и всемогущи, и великодушны, и благодетельны. Но они всего лишь люди, точно такие же, как и злодеи, с которыми они борются, как и гражданские, которых они выручают. Всего лишь люди, которым повезло родиться в наши времена, когда у всех есть причуды, только благодаря которым герои-злодеи и смогли как-то обособиться. Но ни один человек не способен вытащить на своих плечах весь тот груз, что они взвалили на себя, будучи простыми смертными. Тебе когда-нибудь проходилось своими руками тянуть какой-нибудь тяжёлый предмет? — он продолжил мысль только когда получил в ответ положительный кивок, сделанный более из необходимости. — Не всегда ведь получается дотащить с первой попытки, и не всегда одними только своими силами, и не всегда получается вовсе… Звон разбившегося стекла.  — Надо же, прошу прощения, что прервал, — проговорил брюнет без заметного сожаления в голосе, продолжая держать в воздухе согнутые трубочкой пальцы, которые ещё пару секунд назад удерживали хрупкое стеклянное изделие.  — Спасибо вам, — Изуку склонился в фальшивом благодарственном поклоне и всё же повернулся ко второму герою, стараясь говорить нарочито твёрдо и чётко вычеканивая каждое слово. — Почему герои не могут спасти всех?  — А мне нравится твой настрой, — усмехнулся брюнет одними только губами, ведь остальной части его лица секундная весёлость будто и не коснулась. — В Токио огромное количество героев, но беды всё равно происходят, не так ли? — тёмный хмурый взгляд внимательно пробежался по веснушчатому лицу, будто пытаясь понять, насколько сидящий перед ним ребёнок серьёзно настроен, а потом поднялся вверх, скользнув по изумрудной макушке, и глаза героя хитро сощурились. Мужчина начал говорить, но смотрел вовсе не на своего нынешнего собеседника. — Сам как думаешь, почему так? Да потому что героям плевать на людей. Всё настолько вот просто. Герои, что пониже в рейтинге, пекутся только о том, чтобы в нём подняться, а те, кто уже на вершине, всеми силами стараются на ней удержаться. И всё. Больше им не нужно ничего.  — Хару, — вдруг вмешался блондин, в чьём голосе отчётливо послышались жёсткие, как закалённый металл, нотки, — не заговаривайся. Это всего лишь ребёнок. Не нужно смущать детскую психику своей предвзятостью по отношению к собственным же коллегам и пьяным бредом. Ты ведь и сам герой, а не прикидываешься им время от времени, как только что заметила Ки.  — Пацан лет десяти бегает в трущобы, чтобы купить для кого-то лекарство. Думаешь, его удовлетворит шаблонная речь о человеческом факторе и несовершенстве геройской системы? Он наверняка знает о жизни уже немного больше, чем школьники, к которым на открытые уроки забегают герои и рассказывают о тяготах своей работы. К тому же, он сам задал нам этот вопрос. Ты ответил, могу я теперь сделать то же? — Изуку понял, что Хару, как, оказалось, его зовут, всё это время смотрел на второго героя. — Героев у нас уйма, а рейтинг только лишь один, и все разом не могут занять в нём первое место. Но все ведь пытаются! Каждый пытается продвинуться хотя бы до того места, до которого людям будет не лень дочитывать. Стараются, пытаются, прикладывают все силы. Казалось бы, в таком случае вся их работа должна быть выполнена идеально, все люди должны быть спасены, а все злодеи должны быть пойманы, но нет… Невозможно спасать людей, когда думаешь вовсе не о них, а о том, какая циферка будет перед твоим псевдонимом после следующего пересмотра топа. Для героев более приоритетно, чтобы эта циферка была наименьшей, а не чтобы число спасённых ими жизней было наибольшим.  — Неправда, — голос гремел теперь уже почти над самым ухом Мидории, отчего тот непроизвольно вздрогнул. — И очень лицемерно с твоей стороны такое говорить. Герои всегда выкладываются на полную, когда дело касается спасения чьей-либо жизни, так чего же тогда плохого в том, чтобы прославиться за это? Стать героем Номер один? Пробиться в рейтинге можно только так. Как, по-твоему, герои из первой десятки достигли своих высот? Представляешь, сколько людей спасли Всемогущий и Старатель? Быть настоящим героем — это единственный путь стать лучшим, поэтому молодые герои и пытаются быть такими. Ты же и сам таким был до того, как тебя едва не лишили лицензии.  — Всемогущий, Старатель, Топ Джинкс, Ястреб, который совсем недавно открыл своё агентство, и остальные на высоких положениях — вот они могут позволить себе быть настоящими героями. Они уже на верхах — стремиться дальше некуда, вот и можно расслабиться, с наслаждением понаблюдать, как жалкие новички, такие как мы с тобой, пытаются превзойти их, и при этом, наконец-то, забыть, как они сами добивались того же. Вот, например, Ястреб. Девятнадцать лет пацану, а у него уже не просто своё агентство, но ещё и третье место. Вопрос: как можно за год добиться того, чего многие не могут за всю жизнь, хотя стараются вроде бы все? Как можно за год столько нагеройствовать, чтобы первое же попадание в топ дало такой высокий результат? — Изуку с удивлением подметил, что с каждым произнесённым словом, Хару, хоть и являющийся героем, импонирует ему всё больше. — Стоит ли мне напомнить, что геройский рейтинг составляют в соответствии с голосованием граждан Японии? В большинстве своём они выбирают не тех, кто весь год надрывался, спасая людей и ловя злодеев, а тех, кто при этом попал на камеры журналистов и страницы прессы, то есть тех, кто смог ярче засветиться. Люди уже давно на голосовании выбирают не самых героичных, а самых симпатичных для себя, поэтому-то все герои, особенно за квартал до начала опросов, и стараются раздуться, привлечь как можно больше внимая к своей персоне. Хотя некоторым нет необходимости задуриваться подобным — за молоденького красавчика Ястреба проголосовали, наверное, все школьницы страны.  — Бред это всё. Не нам решать, за кого народ голосует. Слушай, мальчик, — герой наклонился совсем близко к парню и закинул руку через его плечо, болезненно сжав пальцами противоположное. Изуку, задумавшийся о только что услышанном, заметил это только когда чужой твёрдый подбородок уперся в конец его плеча и от неожиданности даже перестал дышать, но даже это не помогло ему не чувствовать запах перегара. — Не стоит прислушиваться к пьяным бредням какого-то неудачника. Понимаешь, есть такие люди — моральные паразиты, которым нравится обвинять в своих неудачах кого угодно, но лишь бы только не себя самих. Хару в своё время так рвался пробиться на первые места, но вместо этого, как ты сам видишь, пробился только в ряды трущобников, и теперь готов ненавидеть не себя и свою слабость, а тех, кто смог чего-то добиться в этой жизни. Например, меня, хоть это и не мешает нам иногда по старой дружбе веселиться вместе. Моё имя на семьдесят пунктов выше.  — Да ладно… В следующем году меня там и вовсе не будет. Какой смысл участвовать в соревновании, когда ты пятнадцать лет без отдыха горбатишься на систему и получаешь в награду целое ничего, а потом объявляются всякие вчерашние школьники, перед камерами снимают с дерева пару кошек, стреляют в довершение белозубыми улыбочками, чтобы девчонки и мальчишки перед телевизорами попадали, и пробиваются на высокие места в топе. Но ты ведь прекрасно понимаешь, о чём я речь веду. Чёрный пиар — тоже пиар, даже если о нём никогда не расскажут на телевидении, так ведь? Раз уж ты настоящий герой, может быть, расскажешь сейчас этому малышу, почему тебя так не любят допускать к допросам злодеев, а особенно злодеек? Изуку сдавленно выдохнул, когда сильные крепкие пальцы с силой сжали ткань на его футболке, до резкой боли придавив под ней кожу. Младший почувствовал, как спину прошибает липкий пот и скользящие мурашки, но герой совершенно не заметил чужой дрожи, теперь увлеченный товарищем.  — Я возвращаю тем мразям то, что они заслужили. Для этого ведь герои и нужны, — мужчина поднес к губам тлеющую сигару и выдохнул клубящийся голубовато-сизый дым прямо перед лицом младшего, отчего у того стало болезненно драть в носоглотке, и он зашелся в приступе сухого судорожного, не дающего никакого облегчения, кашля. Изуку, зажмурив слезящиеся глаза, заелозил пальцами по широкой ладони на плече и тут же наткнулся на что-то обжигающе горячее, сразу не поняв, что это такое. Мидория почувствовал сильное жжение в подушечках пальцев только после раздавшего прямо за его головой вскрика. А потом герой резко оттолкнул мальчишку в сторону, действуя на болевом инстинкте. Зеленоволосый отчётливо услышал пронзительный хруст стекла под подошвами, поэтому всеми силами попытался не упасть. Но разве с инерцией поборешься? Изуку не рухнул плашмя на асфальт только благодаря вовремя выставленным вперед рукам, в которых он тут же почувствовал острую боль, будто импульсом пронзившую всё естество мальчика.  — Молодец, герой! — темноволосый, даже не взглянув на младшего, с сарказмом поаплодировал. — Доигрался?  — Завались, — блондин сжал травмированную руку, где красуется небольшое красное пятнышко на костяшках указательного и среднего пальцев. — Чёрт возьми… Мидория, чувствуя, как гулко долбится сердце болезненными толчками, не отводил загнанного взгляда от двух героев. Это чувство ему прекрасно знакомо. Затравленность, ожидание новой боли, страх, беспомощность. Он уже переживал подобное сотню раз, валяясь в ногах раззадоренного односторонней дракой Кацуки или кого-то ещё из учеников его школы, но всё равно не мог сейчас спокойно дышать. Сколько бы его не били, не колотили, не избивали, каждый раз больно, страшно и обидно, как в первый. Изуку не мог решиться отвести взгляда или пошевелиться, хоть и чувствовал дрожь напряжения в руках, которые прожигали в нескольких местах пылающие болью участки. Мальчик скривил губы в немом крике и на секунду зажурился, а когда открыл вновь глаза, увидел перед собой только одного мужчину. Мальчик услышал совсем рядом с собой тонкий хруст осколков, но не успел даже повернуться на него, как в его воротник впилась чья-то пятерня и, сильно стиснув между пальцев ткань футболки, резко дёрнула вверх. Тот сдавленно прошипел, пытаясь ранеными руками схватиться за горлышко, чтобы оно не давило ему в шею, и неустойчиво поднялся на ноги. Его, как безвольную куклу, толкнули вперёд.  — Тащи его в больницу, раз уж считаешь себя героем. Давай же. Мидория ударился обо что-то и, чтобы удержаться, ухватился за это что-то руками, отчётливо чувствуя входящее глубже под кожу стекло.  — Ладно, — низкий тембр раздался прямо над кучерявой макушкой, и мальчик, распахнув широко глаза и подняв их вверх, осознал, что вцепился руками в одежду героя, переляпав её своей кровью. — Но только если после этого сожрёшь свои слова обратно. *** Изуку устало прикрыл глаза и откинулся на твёрдую спинку кушетки в ожидании доктора. В приёмном отделении как всегда царил галдёж и движение: врачи и медсёстры в белоснежных медицинских халатах шныряли туда и сюда с разными папками, пробирками, свёртками. Напряжённый маленький пациент слышал каждый размашистый шаг и стук каблука о кафельную плитку пола, и больше всего мечтал, чтобы все эти звуки, голоса, звонки, гудения аппаратов прекратились хотя бы на пять-десять минут. Но загадывать какие-либо желания, как он успел уяснить за свою короткую жизнь, всё равно, что пытаться увидеть заведомо несуществующего призрака — бесполезно, ненужно, глупо. Ладони ужасно саднили, отчего пальцы непроизвольно скручивались в полукулаки. Мидория насчитал девять маленьких осколков. Два крупных, один из которых, насквозь прорезавший кожу между большим и указательным пальцами, он, скрипя зубами, смог выдернуть самостоятельно, о чём на месте же и пожалел. Зелёные глаза медленно раскрылись, и сосредоточенный взгляд уперся в травмированную теперь уже с обеих сторон ладонь. Ирония, Изуку ведь уже попадал в эту больницу, причём из-за этой же руки. Ирония, второй раз эту руку ранит герой. Ирония, его снова будет лечить тот же самый доктор. Белая непрозрачная шторка с характерным шелестом быстро отодвинулась в сторону, и парень тут же узнал лицо, которое так и смог забыть все эти годы. Лицо, в своё время солгавшее ему, что снимать обожженный эпидермис совсем не больно. Лицо, в своё время утешавшее его и обещающее лично сводить к матери в палату. Лицо, сообщившее ему, маленькому заплаканному мальчишке, задавшему наивный, полный детского оптимизма и уже не детской надежды вопрос, что Мидория Инко уже никогда не станет прежней.  — Ну, здравствуй, — устало бросил доктор Уджико, придвигая к койке табуретку и устанавливая на тумбочку принесённый им металлический поднос с кое-какими необходимыми инструментами. — Как самочувствие?  — Нормально, — почти прошептал Мидория, протягивая ему руки ладонями вверх, и только вздохнул, когда чужие крепкие и опытные руки перехватили его запястья. — Это дорого будет стоить?  — Тебя волнует только это? — электрический свет лампы игриво переливался на зелёных стёклышках необычных очков при каждом движении головы врача. Мальчик непроизвольно, как загипнотизированный, засмотрелся на эту игру, пока не понял, что из-за этих тонких стёкол на него также глядят чьи-то проницательные глаза. — Меня вот куда больше волнует, что в одну из ран могла заскочить серьёзная инфекция, которая спровоцирует в твоём организме какую-нибудь болезнь, с которой ты к нам вернёшься обратно через несколько дней. — Дарума взял с подноса крупный ком ваты, смочил его спиртовым обеззараживающим и без всяких предупреждений сжал его между ладонями мальчика, отчего тот болезненно зашипел и согнулся пополам. — Тебе очень повезло, что герой Эластика оказался совсем рядом. Что там с тобой произошло? С одноклассниками подрался или случайно наткнулся на злодея?  — Нет, — сдавленно прохрипел пациент, решившийся взглянуть на собеседника, только когда пушистый ком, пропитанный специальным средством и кровью, выскользнул из его рук. — Не нападал на меня никто.  — А что же тогда случилось?  — Я бы рассказал, но вы мне не поверите.  — Ну, если твоя история окажется полнейшим бредом, то, каюсь, могу и не поверить, — доктор придвинул ближе к себе подставку с увеличительным стеклом, усеянным с одной стороны россыпью мелких ярчайших лампочек, — но, не услышав её, я не смогу решить, бред это или нет. Говори, я в любом случае тебя выслушаю.  — Полый бред, — Изуку весь сжался в комок, когда мужчина взял в руки медицинский пинцет и несколько раз щёлкнул им в воздухе, находя состояние крепления удовлетворительным. — Это сделал герой.  — На тебя напал герой? Мальчик молчал почти с минуту, после чего грустно выдал:  — Нет, я сам виноват. В неправильном месте в неправильное время задал неправильный вопрос.  — И почему же ты считаешь, что я могу не поверить тебе? — совсем тихо усмехнулся доктор Уджико и дёрнул небольшую крошечку стекла, застрявшую в первой фаланге мизинца. Мальчик вскрикнул и плотно поджал челюсть, боясь, что на его крики к ним сбегутся другие врачи и медперсонал.  — Никто ведь никогда не поверит, что герой может навредить кому-то, даже если подобное действительно происходит, — Изуку, напрочь запретивший себе кричать, только сдавленно скулил, пока доктор извлекал остальные кусочки стекла и обрабатывал свежие раны.  — Не отрицаю, такое действительно происходит, но герои и общественность ведь признают их ошибки, — Дарума смочил последнюю ранку йодом и отложил железные инструменты в сторону. — Но это случается довольно нечасто. Наверное, поэтому некоторым и трудно поверить, что герой мог ошибиться.  — Неправда, они слишком часто ошибаются, и из-за этого гибнут и калечатся простые люди, рушатся чужие судьбы. Жаль только, что никто, кроме меня не видит этого, а если вдруг и замечает, то называет это несчастным случаем и пытается найти оправдание случившемуся. Мальчик не по-детски серьёзно посмотрел прямо на невозмутимого врача и с облегчением заметил, что тот совершенно не поменялся в лице после его слов. Доктор Уджико оставил его одного лишь на пару минут, чтобы сходить и взять перевязку, и вскоре вернулся с упаковкой бинтов и каким-то тюбиком лекарства.  — Приходи ко мне каждый день на перевязку. Только в следующий раз прямо в мой кабинет.  — Я умею обращаться с бинтами. Я и сам справлюсь, — спешно заверил Мидория, хотя на самом деле больше побеспокоился об оплате врачебных услуг.  — Дело не в бинтах, — мужчина потряс флакончиком в воздухе, после чего выпрыснул его содержимое прямо на травмированные ладони. В поражённых участках тут же появилось неприятное щиплющее ощущение, которое вскоре сменилось благословенным холодком. — Этот препарат обладает сильным обеззараживающим и заживляющим эффектами, но из-за обилия различных веществ в своём составе может вызвать аллергию на какое-то из них, что очень для тебя нежелательно. Мне нужно это проконтролировать, и, в случае чего, заменить его чем-то другим.  — Спасибо вам огромное, — Изуку отвесил вежливый формальный поклон, хотя был благодарен врачу вполне искренне, прижимая к груди уже накрепко забинтованные ладони. — Я могу сейчас идти?  — Конечно. Доброго пути домой, — ответил Уджико, после чего внимательно посмотрел в удаляющуюся спину, будто пытаясь на ней что-то рассмотреть, пока она не затерялась в толпе белых халатов и новоприбывших пациентов, которым он теперь обязан также помочь. Затем, будто опомнившись, поднес флакон к лицу и несколько раз пшикнул себе в рот, после чего положил его в карман халата. Щёки, язык, нёбо тут же приятно онемели, будто пропитались холодком, а вкусовые рецепторы мигом распознали приторный малиновый ароматизатор. Всё, как и должно быть. Детские лекарства от боли в горле именно так и действуют.