Исповедь убийцы

Для ребёнка найти какую-либо фиксированную подработку сродни поиску иголки в стоге сена без возможности использовать зажигалку, чтобы сжечь сухую солому, и магнит, дабы провести им над серым пеплом и притянуть тонкий металл. Для Изуку же с его запросами — это было практически невозможно, не говоря уже о постоянной или хотя бы работе на полставки. Тем не менее, когда Инко потеряла возможность зарабатывать самостоятельно, а мальчик стал достаточно понятливым, чтобы догадаться о скорой нехватке средств в их семейном бюджете, перед ним стал вопрос о подработке, которую он тут же принялся искать с помощью всё той же карты Токио и своей удачи, которая поступила с ним совершенно по-скотски и не просто изменила ему, а ушла от него вовсе, хлопнув дверью и пообещав больше никогда не возвращаться. Такая вот она сволочь, эта удача. Причём, самая главная ирония ситуации заключалась в том, что государство, которое вроде бы должно оказывать помощь больным, сиротам и детям, попавшим в сродную с Изуку ситуацию, как раз таки и вставило самую огромную палку в колесо его трудоустройства — трудовой кодекс Японии запрещает использовать детский труд. Мидория нарочно пытался выбирать заведения поменьше и позахолустнее, где можно попросить посильную работу с гибким графиком и хотя бы понедельной оплатой, но в какой бы магазинчик, в какое бы кафе, в какую бы прачечную он ни обращался, он получал отказ и смешок в глазах потенциального работодателя — так обычно смеются взрослые, когда видят наивных маленьких детишек, которые только-только вышли из детского сада и уже считают себя большими. Жаль, но в современном мире с его кошмарами некоторым детям действительно приходится повзрослеть намного раньше времени. Однако в один момент удаче надоело гулять, и она всё же заглянула к Изуку на чай. Вернее, он сам схватил её за локоть и рывком развернул к себе лицом, жаль только, что подобный трюк удаётся провернуть с ней довольно нечасто. Мальчику всё же удалось получить неопределённую должность в одной сувенирной лавке неподалёку от его дома, что, собственно, и стало одним из главных факторов его выбора. Пожилой хозяин лавки, прекрасно знающий о бедственном положении семьи Мидория, практически сразу же принял мальчика к себе, конечно же, неофициально, позволив выполнять посильные для ребёнка задания в свободное от учёбы и домашних обязанностей время. Фактически, Изуку просто стал приходить туда по свободе и выполнять некоторые поручения хозяина, диапазон которых со временем значительно расширился, и сразу получать за них плату. Лучшего варианта и не придумаешь. Был у этой лавки лишь один минус — сувениры. Когда Изуку ещё мог позволить себе быть ребёнком, маленьким мальчиком, который любит героев и свято мечтает однажды стать одним из них, они с мамой частенько захаживали сюда по одной единственной и очевидной причине — большой ассортимент геройских фигурок. Мидория отчётливо помнил, как в первые дни своей работы старался даже не смотреть по сторонам, помнил, как отходил в сторону и едва не затыкал уши, слыша, как очередной ребёнок увлечённо выбирает себе фигурку любимого героя и с восторгом принимается рассматривать новоприобретение, помнил, что когда-то сам был таким же. Однако теперь… Даже сейчас, спустя столько лет, парень, пусть и привыкший к своему пластиковому окружению, но всё же не мог чувствовать себя здесь в полной мере комфортно, будто каждая уменьшенная копия японского героя возвращала ему по маленькой частичке воспоминания об произошедшем восемь лет назад, будто каждая из них гипнотизировала его своими нарисованными глазами, будто что-то в этой Вселенной не позволяло ему успокоиться и забыть обо всём. Изуку непроизвольно скривил губы, пробежавшись взглядом по полке, сплошь уставленной миниатюрами Старателя в различных позах. Фигурки героев из первой десятки топа пользуются огромным спросом у покупателей, но мальчик не испытывал никакого желания приобрести что-нибудь из товарного арсенала. Он испытывал только отвращение и, давно перестав тщетно отрицать это перед самим собой, ненависть, ведь в буквальном смысле видел изображение человека, бесповоротно сломавшего его жизнь и жизнь его матери, измявший, истоптавший, изорвавший её в клочья и сжегший её своей чудовищной причудой в серый пепел, уже не способный дать ничему жизнь. Перебинтованные пальцы плотнее вжались в древко швабры, а тёмно-изумрудная чёлка спала на большие глаза, когда парень отвернулся от полки и принялся энергично драить кафельный пол, всё думая о предстоящих тратах на оксикодон, который он так и не купил вчера, на лечение, от которого он уже грешным делом подумывал отказаться, на некоторые вещи, вскоре понадобящиеся ему при переезде, и стараясь больше ни на что не отвлекаться, что ему вполне удавалось, пока к одной из его ног не пристало что-то маленькое и живое.  — Ну, привет, малыш, — улыбнулся Мидория, пальцем свободной руки легонько трепля чёрные прядки на затылке ребёнка.  — Подашь мне героя? — подняв на него горящий, взбудораженный взгляд, заворожено прошептал мальчишка, по-детски чётко с вибрированием где-то на кончике языка выговаривая букву «р» и крепче обхватывая ручонками ногу зеленоволосого. — Пожалуйста?  — Конечно, держи, — сотрудник лавки, перенеся весь вес своего тела на свободную ногу, наугад достал с высокой полки фигурку Всемогущего и отдал её маленькому покупателю.  — М-м, нет, — выпятив нижнюю губу, категорично заявил мальчонок, вдоволь покрутив в руках миниатюру героя, рассмотрев её со всех сторон и вернув Мидории. — Дай мне лучше Старателя. Желание покупателя — закон, поэтому Изуку беспрекословно принес ему большую фигурку героя Номер два, которую мальчишка принялся обсматривать с заметно большим энтузиазмом. В больших глазёнках тут же яркими искорками вспыхнуло что-то, что веснушчатый работник некогда знал лично, но уже давно забыл, а губы растянулись в довольную улыбку удовлетворения.  — Значит, ты любишь Старателя? — спросил Изуку, отвечая ему лёгкой полуулыбкой.  — Обожаю, он лучший герой из всех!  — И почему же? — парень поймал на себе удивлённый детский взгляд и, всё ещё придерживая швабру, опустился на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — А как же Всемогущий?  — Всемогущий тоже крутой, — ответил ребёнок, и по его тону, голосу зеленоволосый понял, что эта тема для него очень интересна. — Но Старатель намного лучше. Он настоящий герой, крутой, сильный, всегда приходит и спасает людей, все злодеи его боятся, и, самое главное, у него очень сильная причуда. У Всемогущего, конечно, тоже ничего, но у Старателя она такая яркая, красивая и мощная… Я всегда бегу к телевизору, если там говорят что-то о нём, просто чтобы посмотреть на огонь. Я жду, когда он наконец станет Номером один. Изуку, улыбнувшись, как любой продавец должен улыбаться покупателям, ещё раз потрепал чёрные торчащие волосы мальчишки и поднялся на ноги, чтобы продолжить работу.  — А кто твой любимый герой? — вдруг спросил юный покупатель.  — У меня нет любимого героя.  — Понимаю, — серьёзно кивнул ребёнок. — Не будь у Старателя такой крутой причуды, я бы тоже не мог выбрать, кто мне нравится больше. Но, на самом деле, Старатель у меня только на втором месте, — загадочно улыбнулся он и, как только изумрудный взгляд собеседника стал заинтересованным, пояснил: — На первом месте у меня мои мама и папа. Они вдвоём работают героями здесь. Знаешь Морских коньков? Они очень хорошие герои, но из-за этого им пришлось уехать в Токио и оставить меня с тётей, хотя она тоже нечасто бывает дома, потому что тоже героиня…  — Кота! — и мальчишка, и Изуку тут же развернулись в сторону хлопнувшей входной двери, где стояла запыхавшаяся женщина с растрёпанными чёрными волосами и бегающим взглядом, который тут же остановился на найденном сыне, и успокоено выдохнула, прикрыв на секунду глаза и прижав ладонь к груди. — Кота! Я ведь говорила тебе: от меня ни на шаг, пока мы в городе. Представляешь, как я испугалась? Мальчик — Кота, как оказалось — сразу же, не прощаясь, сорвался и побежал к матери, а Мидории осталось только наблюдать милую и трогательную сцену воссоединения: опустившуюся на колени красивую женщину, накрепко прижимающую к себе своего ребёнка, похоже, слишком счастливую, чтобы сердиться на него, и улыбающегося во все мелкие молочные зубы мальчишку, принявшегося что-то увлечено рассказывать ей. Он почувствовал боль в травмированных ладонях, потому что сжал древко швабры слишком сильно, и, спустив с губ все возможные намёки на улыбку, принялся за дальнейшую работу. Возможно, у многих подобное видение вызвало бы светлую добрую улыбку, но только не у Изуку. Каждый раз, когда он видел довольных чад, уверенно хватающих своими маленькими пухленькими пальчиками мам за руки, видел красивых здоровых женщин и их мягкие улыбки, предназначенные для родного человека, в груди мальчика копошилось что-то неприятное, тяжёлое, давящее, будто ядовитый змей, отравляющий своим присутствием ветви молодого деревца, что-то гадкое и неестественное, вызывающее стыд и отвращение, что-то, что он тут же старался заглушить. Изуку и не отрицал, что завидует маленькому Коте, что мечтал сейчас оказаться на его месте, и от этого на душе стало совсем погано, что хотелось ударить себя по лицу, чтобы одёрнуть, чтобы избавиться от неправильных мыслей, чтобы не мучить себя в лишний раз.  — Скажи-ка мне вот что, Изуку, — слегка хрипловатым, старческим, но довольно звучным и твёрдым голосом спросил хозяин лавки, внимательно разглядывая младшего сотрудника сощуренным глазом, выглядывающим из-за тонкой линзы монокля, — у тебя точно всё в порядке? С мамой ничего не случилось?  — Нет, господин Хакамада, — коротко ответил мальчик, только что отставивший уборочный инвентарь в подсобку и подошедший к кассе, чтобы получить оплату, — с ней всё нормально.  — Тогда почему ты, снова прогуливая школу, заявляешься ко мне в рабочий день, и ещё с обеими забинтованными руками? — холодный проницательный взгляд, от которого зеленоволосому тут же стало неуютно, пробежался по всему худому невысокому телу и замер прямо на веснушчатом кругловатом лице, будто пытаясь по глазам заранее прочитать там разгадку. — Признавайся, что-то ведь случилось, я же вижу.  — Нет, совсем нет. Я слегка поцарапался и решил хорошенько перевязаться, чтобы бинт не спал и не растрепался, пока я работаю, — Мидория, стараясь просто и невинно улыбнуться, демонстративно выложил ладони на стол, что для него немного неудобно, ведь высокая столешница располагалась почти на уровне его груди. — Вы же знаете, я всё наверняка делаю. И у меня просто на горизонте замаячили неожиданные траты, поэтому мне нужно немного поднапрячься и поработать. Всё в порядке, не стоит в лишний раз беспокоиться обо мне.  — Как соизволишь. Не хочешь говорить — твоё право, — пожал ссутулившимися плечами старший, по-старчески устало потер рассечённые морщинами виски и достал прямо из кассового аппарата со свежей выручкой небольшую стопку купюр, но затем коротко заметил: — Ты отлично продержался рядом с тем малышом.  — В смысле?  — Даже представить не могу, каково тебе видеть вокруг себя все эти фигурки, каково слушать, как другие восхищаются своими героями. Никак не забуду, как первое время ты постоянно ссорился с покупателями, а мне приходилось заставлять тебя извиняться и лгать, что ты мой внук.  — Это прошло, — запросто ответил юноша, перебирая в руках деньги, — причём, уже давно, я ведь не ребёнок больше. Неправильно злиться на других детей, просто потому, что им больше повезло в жизни. — Изуку, даже не досчитав зарплату, грустно улыбнулся, глядя на хозяина лавки. — Если бы мы с мамой не вышли на улицу в неудачное время, я бы был как они, по-прежнему бы любил Всемогущего, верил бы в превосходство героев и ненавидел злодеев, думая, что так оно всё и должно быть. Обидно только, что людям пришлось пострадать, чтобы разуть, наконец, мне глаза.  — Хотел бы быть слепым? Мидория призадумался, но только на минуту.  — Конечно, — мальчик пришел к настолько очевидному ответу, что даже усмехнулся, будто ему, шестикласснику, только что задали простенькую задачку из первого класса. — Скажите, а в вашей молодости герои были такими же? Давно хотел спросить.  — Не знаю. — Хакамада резко и с характерным щелчком захлопнул крышку и тут же пожалел об этом: старенький кассовый аппарат заклинивает практически каждый день. — Я слеп, Изуку, мне повезло. Я родился ещё когда геройская профессия не была так популярна, наверное, это потому, что тогда не было топов, рейтингов и привилегий от государства. Я тогда и подумать не мог, что однажды героев будут мерить и, непонятно, зачем, пытаться решить, кто из них лучше, а их образы будут на улицах повсюду. Не могу сказать, было ли геройское общество таким же, как сейчас, но одной знаю точно: мир раньше был намного более плюральным и разнообразным. Да и дышать было как-то легче, а сейчас всё вокруг будто бы душит… Если ты понимаешь.  — Всё нормально, я понял, о чём вы, — парень, подумав об этом, непроизвольно оттянул пальцами горлышко футболки, почувствовав фантомную сдавленность в трахее. *** Мидория уже собирался постучать в дверь, но его слегка смутило отсутствие очереди перед кабинетом терапевта, которыми полны все коридоры всех токийских больниц, поэтому парень, остановив ладонь всего в дюйме от соприкосновения, отступил назад. В этом просторном коридоре было на удивление пусто, будто и пациенты, и медперсонал по какой-то необъяснимой причине обходили его стороной, отчего возникало сомнение и в нахождении здесь самого доктора Уджико, и Изуку уже решился пройтись обратно к стойке регистрации, чтобы ещё раз изучить расписание врачей, как вдруг дверь кабинета сама собой отворилась.  — Почему не заходишь? — спросил Дарума, опираясь локтём о косяк. — Не стоит бояться, всё самое страшное мы с тобой сделали в прошлый раз.  — Как вы поняли, что я здесь? — от неожиданности парень едва не уронил свою медицинскую карту на пол.  — Интуиция, — ответил врач, отходя немного в сторону, чтобы пропустить пациента внутрь. — А теперь проходи. Чем раньше мы начнём, тем быстрее сможешь уйти отсюда. Изуку вошел в светлый, будто белоснежный кабинет, и как человек, никогда ранее не бывавший в терапевтических кабинетах, тут же заозирался по сторонам, пытаясь разглядеть оборудование, стеллажи с лекарствами и инструментами, различные таблички с санбюллетенями, но с первого же взгляда разочаровался: кроме стола, заваленного папками, медицинской кушетки, пары шкафов с препаратами и тёмной непросвечивающейся ширмы здесь не было ничего, что могло бы заинтересовать детский взор. Мальчик даже присмотрелся к содержимому полок, каких-то бумаг, висящих на стенах, но всё равно не увидел в них ничего интересного для себя, отчего даже слегка расстроился, ведь не смог удовлетворить своё любопытство.  — Что, никогда не бывал в подобных местах? — на ходу спросил хозяин кабинета.  — Только на диспансеризациях.  — Это хорошо. Надеюсь, однажды придёт время, когда люди будут ходить в больницы только для плановых диспансеризаций и ни для чего более, — доктор Уджико осторожно, но ощутимо и цепко взял за плечо удивлённого подопечного, который уже повернул к кушетке, виднеющейся из-за ширмы, и усадил на табурет перед своим столом. — Кушетки нужны для осмотров, а с твоими руками всё уже ясно. Мидория послушно присел, слушая, как за его спиной медик разбирается со шкафами, извлекая из них всё необходимое для последующей перевязки, и ему было слегка неловко одному в этой белой пустоте и тишине, нарушаемой лишь тихим скрипом дверок и звоном каких-то склянок, поэтому он, хоть уже и предчувствовал боль от повторной обработки ран, но всё же был рад, что врач не стал возиться слишком долго.  — Вчера ты попал в приёмное очень не вовремя, — не глядя на него, произнес доктор, разрезая вчерашний бинт железными ножницами, отчего мальчик чувствовал тонкое холодное касание к ладони, — у нас было много новоприбывших пациентов, поэтому нам не удалось как следует поговорить.  — Поговорить? — не понял Изуку. — Это о героях, что ли?  — Да, — Дарума поднял на пациента взгляд лишь на секунду, после чего вернулся к своей работе. — Когда речь зашла о том, что тебя ранил герой, ты сказал: «Вы всё равно мне не поверите». Можешь, пожалуйста, повторить, почему ты так подумал?  — Потому что по личному опыту знаю, что люди не верят, когда кто-то пытается обвинить в каком-нибудь происшествии героя, — настороженно ответил мальчик, хмуря изумрудные брови. — Почему вы спрашиваете снова?  — Кода ты говорил об этом в прошлый раз, я услышал в твоих словах сожаление. Как будто ты очень хотел об этом сказать что-нибудь, но боялся, что тебя снова не воспримут всерьёз, снова осмеют и назовут лжецом. Такое ведь было раньше? Поэтому ты решил поберечь себя и не нарываться в лишний раз на негатив в свою сторону. Но в то же время тебе хотелось выговориться и облегчить душу, потому что это тебя душило в тот момент, когда я выковыривал из тебя осколки, а ты поджимал челюсть от боли, которую вынужден испытывать по чужой вине. Я считаю, ты должен выговориться, чтобы тебе самому стало легче. Не бойся, я выслушаю тебя. Я ведь доктор, и моя работа помогать моим пациентам, в том числе, психологически. Не бойся, выговорись. Изуку пару минут внимательно наблюдал за блестящими ножницами, медленно разрезающими слои грязного бинта.  — Много лет назад, когда мне было четыре года, — неуверенно начал он, — мы с моей мамой пошли в центральный район — я хотел купить новую фигурку Всемогущего, потому что обожал его в детстве. Но в этот момент там же был Старатель, он пытался поймать злодея, и, когда использовал свою причуду, он ранил нескольких гражданских, в том числе мою маму и меня. Этот ожог у меня на руке остался после того случая. И чуть позже в больнице я узнал, что во всех новостях и газетах в случившемся обвинили того злодея, который погиб там же, а Старатель оказался ещё и спасителем, который не только нейтрализовал злодея, но ещё и позже помог всем жертвам трагедии. Я тогда очень разозлился и, по правде сказать, злюсь до сих пор. Кстати, вы оперировали и лечили мою маму, не знаю, помните ли вы…  — Мидория Инко, — перебил его Дарума. — Такое вряд ли забудешь. Ожог тридцати процентов тела, сложный перелом нижней челюсти, травма трахеи, лёгких и носоглотки, больше двадцати часов операций, протезы на дыхательное горло и на челюсть, и при всём этом ещё и десяток других пациентов с похожими травмами… Знаешь, за мою медицинскую практику через меня прошло так много пациентов, но вас с Инко я почему-то отлично запомнил, наверное, из-за протеза, такие мне приходилось ставить очень нечасто. Как же хорошо, что Старатель всё же оплатил её лечение, лицевые протезы довольно дорогостоящи.  — Он сделал это только ради того, чтобы откупиться. Он ведь герой Номер два, для него вряд ли стало проблемой выделить деньги на раненых собою же, тем более это нужно было для поддержания репутации. Как думаете, кого все будут уважать сильнее: того, кто навредил людям, или того, кто, поступившись всеми геройскими принципами, спас людей от злодея и пожертвовал им на лечение?  — Очевидно, второй вариант.  — Конечно, — Изуку облегчённо вздохнул, когда его ладони, последние сутки стянутые тугим бинтом, были полностью освобождены, а кожу и ранки обдул свежий воздух, кажущийся сейчас приятно прохладным. — Я могу спросить? Как часто к вам в больницу попадают люди, пострадавшие от героев? Доктор Уджико невозмутимо раскрутил пробку на баночке с антисептиком, которым обильно смочил ватный тампон.  — Разное в нашем мире бывает. Иногда злодеи причиняют вред, иногда герои, всё же одна масть человеческая. Бывает, что к нам попадают покалеченные злодеи, бывает, попадают травмированные по вине героев, злодеев или своей собственной гражданские, бывает, и сами герои. Всё же в сложное время мы живём, у всех есть причуды, некоторые из которых весьма опасны и деструктивны, поэтому неудивительно, что это время от времени приводит к травмам, и даже не важно, наносит их герой, злодей или простой горожанин.  — Я понимаю, — мальчик сдавленно зашипел и вздрогнул, когда мокрая вата отдала часть спиртовой влаги одной из царапин на пальце. — Но всё же, мне интересно, как часто в этом виноваты герои. Я много раз видел в новостях или читал в газетах о ситуациях, когда герои они не смогли спасти людей, но журналисты почему-то называли их несчастными случаями, хотя мне кажется, что герои элементарно не справлялись в тот момент со своими обязанностями… Простите, я что-то сбиваюсь с темы.  — Выговорись, — врач механически отточенными движениями обрабатывал раны, и за весь разговор он почти ни разу не оторвался от своей работы. — В таком случае ты, наверное, хочешь скорее узнать, как часто вина героев отображается в новостях в незавуалированном виде? Отвечаю: не часто. В большинстве своём мы говорим репортёрам о злодеях и несчастных случаях.  — Но почему? Если вы знаете правду…  — Представь, Изуку, ситуацию: ты врач, и вот к тебе поступает маленькая жизнерадостная девочка, энергичная, весёлая, с кучей планов на будущее, ты начинаешь делать анализы, проводить осмотры, и в результате узнаёшь, что у неё запущенная неоперабельная опухоль в брюшной полости. А теперь вопрос: ты зайдёшь к ней в палату, посмотришь на её улыбку и прямо скажешь, что до следующего своего дня рождения она не доживёт, поэтому может ехать домой, где родители будут ей колоть кучу уколов морфина, просто чтобы бедняжка не срывала голос от невыносимой боли, или соврёшь, что живот у неё болит из-за того, что она переела сладостей, и оставишь в больнице, чтобы как можно дольше сглаживать симптомы болезни, а она могла пожить ещё немного, помечтать, побыть с родными. Что ты сделал бы? Изуку поражённо посмотрел на мужчину широко распахнутыми изумрудными глазами, где так и отражалась отрешённая задумчивость.  — У вас была такая ситуация?  — Разное бывает в жизни. Ответишь на мой вопрос?  — Я не знаю, это слишком сложно для меня, — наконец вздохнул пациент, удивлённый задачкой Дарумы, — с одной стороны, она должна знать правду и не ловить призрачных надежд, но с другой — нехорошо портить её последние дни, даже если для этого нужно солгать. Сначала нужно понять, как этой девочке будет легче, а для этого нужно узнать её получше. Знаете, я, кажется, понял вас. Вы хотели сказать, что соврать проще, да?  — Не совсем верно. Организм девочки — это наше общество, рак — это герои, а врач — ты, я и все, кто понимает, опухоль в организме вовсе не доброкачественная. Девочка пока что не знает, что происходит у неё внутри, в то время как опухоль всё разрастается и разрастается. Всё началось с одной мутировавшей клетки, некогда столь необходимой для поддержания организма, а все последующие, получив её импульс, мутировали следом. Девочка знает, что что-то в ней есть, ведь чувствует симптомы, однако в силу своей неосведомлённости и не подозревает, что же там на самом деле, а врач, растроганный её желанием жить, не может открыть ей правду, перекладывая вину на что угодно, лишь бы только не нарушить хрупкое равновесие, держащееся на надежде о выздоровлении. Мидория отчего-то непроизвольно попытался отдёрнуть руку, но доктор крепко придерживал её, всё продолжая смазывать раны, но теперь уже другим лекарством — тем самым, якобы состоящим из кучи ингредиентов, один или несколько из которых могут вызвать у Изуку аллергию.  — Герои — это рак, вы сказали?  — Кто знает, это ведь просто обыкновенное сравнение. Однако ни я, ни ты не можем отрицать, что геройство заметно мутировало и продолжает постепенно делать это. Ты наверняка это заметил, раз сказал о своей любви к Всемогущему в прошедшем времени. Изуку зачарованно смотрел, как его ладони вновь окутываются тонкими белыми бинтами, и не мог сдержать радости, когда перевязка, наконец, подошла к концу.  — Надеюсь, разговор со мной помог тебе облегчить душу, — несколько раз щёлкнув ручкой, доктор Уджико склонился над медицинской картой парня и принялся делать в ней какие-то записи. — Признаков аллергии я пока что не вижу, но это пока ни о чём не говорит, так что продолжай приходить. Кстати, ты ненавидишь героев? Он спросил это будто невзначай, даже не оторвав взгляда от собственной писанины, и это механическое равнодушие, профессиональная невозмутимость поразили мальчика чуть больше, чем неожиданность момента, но намного меньше, чем содержание вопроса.  — Вы так просто об этом спрашиваете?  — Прости мне мой эгоизм, Изуку, но я временами не могу сдержаться, если меня что-то интересует. После всех твоих слов этот вопрос мучает меня, и я боюсь, моё врождённое любопытство задушит меня, пока я буду ждать подходящего момента. Можешь ответить мне, не боясь, всё, что будет произнесено в стенах этого кабинета, навсегда здесь и останется.  — Это сложно, — после недолгого молчания неуверенно и настороженно ответил пациент, стоя на полпути к двери, неловко прижимая к груди возвращённую ему карту. — В детстве я их обожал и мечтал стать одним из них, вешал плакаты и коллекционировал фигурки. Но после того ужасного случая… Я не могу больше их любить, уважать, верить им, и никогда уже не смогу, понимаете? Это просто невозможно. Но я просто хочу верить, что в мире ещё остались «правильные» герои, которые хотят спасать людей, а не зарабатывать репутацию и богатства. Однажды мир увидит всю правду, отсеет недостойных, таких как Старатель, и оставит на страже порядка только тех, кто действительно этого заслуживает, таких как Всемогущий. Я надеюсь, что когда-нибудь геройская система изменится, и мир станет лучше. Я должен сам стать героем, чтобы это, наконец, произошло.  — Ты намного старше своих лет, Изуку. Рассуждаешь уже вовсе не как ребёнок, — заметил доктор Уджико перед тем, как распрощаться с пациентом и услышать дверной хлопок. Тогда мужчина воровато потянулся к принесённому им для Мидории подносу с бинтами и лекарствами и снова брызнул в рот малиновый спрей для лечения больного горла, хотя его горло было совершенно здорово. — Однако многих вещей ты пока ещё не успел понять. А Вы что думаете насчёт этого мальчика? Чёрная ширма, сквозь полотно которой будто не может просочиться ни единый фотон, беззвучно отодвинулась в сторону, являя взгляду врача медицинскую кушетку и восседающего на ней человека, хотя многие, знавшие его лично, избежали бы подобного определения.  — Уголь, — спокойным бархатистым баритоном ответил он, поднимаясь на ноги. На нём был дорогой с иголочки официальный костюм, своей блестящей чернотой там резко контрастирующий с белоснежной рубашкой, стянутой на шее аккуратно завязанным галстуком. Однако даже столько элегантная, красивая одежда не могла отвлечь глаза смотрящего от ужасного уродства его лица, изрезанного шрамами и ожогами, искалеченного, бесповоротно потерявшего нормальный человеческий вид. — Грубый кусок горного угля, который нужно долго и тщательно обрабатывать, чтобы превратить его в прекрасный бриллиант.  — Это химический миф. Если бы только из обыкновенного угля можно было творить алмазы, мир уже давно бы превратился в настоящую утопию.  — Верно. Но бриллианты — это огранённые алмазы, которые получают из графита, который в свою очередь… Скажи-ка мне, Дарума, из чего делают синтетический графит?  — Из угля. Вы возьмётё к себе мальчишку?  — Да, — мужчина оперся бедром о стол и взял рандомную медицинскую карту. Вовсе не потому, что ему это интересно, а просто, чтобы занять руки. — Но только не сейчас. Изуку-кун ещё пока не разочаровался в героях окончательно, его детская душонка пока лишь надломлена, поэтому ещё держится, пытаясь починить себя самостоятельно. — на спаленных изуродованных губах расцвела усмешка. — Всемогущий… как он его назвал? «Правильным» героем? Неудивительно. Символ мира, герой Номер один, кумир всех детишек Японии. Мальчишка пытается зацепиться за него, как за последнюю точку опоры, но как он поведёт себя, когда она даст трещину, как однажды уже случилось в его жизни? Как думаешь, Дарума, наш план не сильно затянется, если добавить в него ещё один небольшой пункт?  — Я думаю, Ваш план настолько абсурден и прост, что любое усложнение сделает его только продуктивнее, — честно ответил доктор. Уджико на вопросы всегда отвечал честно, даже если его мнение не совпадало с мнением лидера. — И всё равно я считаю, в нём нет смысла. Прошёл всего год после Вашего поражения Всемогущему, и Вы пока что не в том состоянии, чтобы полноценно возвращаться на арену. Тогда зачем раньше времени напоминать о себе, если Вы не собираетесь лично показываться ему?  — Вот как? — Все за Одного безразлично бросил карту на стол и приблизился к окну. Из-за катастрофического состояния его глаз, он не мог видеть собственным зрением, поэтому вынужден был для этого пользовать причуды. В данный момент он использовал ту, которая позволяет видеть всё будто сквозь экран тепловизора, поэтому весь вид на небольшую площадку перед входом в госпиталь предстал перед ним в синих, жёлтых, оранжевых и красных тонах. Эта причуда, конечно, была далеко не самой лучшей, но она ему нравилась больше всех остальных. Вот среди толпы красно-оранжевых пятен появилось ещё одно, выскользнувшее из-под холодно-синей крыши крыльца и направившееся дальше, к воротам. Кроме злодея, никто в этот момент не смог бы понять, кому принадлежит эта живая тёплая аура. — А я считаю, что не бывает неподходящего времени, чтобы передать привет старому другу.