Исповедь убийцы

Город утонул в кошмаре. Серые панельные здания, высотки, мосты и телевышки — всё будто разом погрузилось в сухое, щекочущее горло марево, облаками клубящееся в застывшем воздухе, в котором так и дрожит всеобщая паника и вибрирующее напряжение. Город будто горел, будто плавился, будто трясся землетрясением, будто собирался рухнуть, похоронив под своими обломками тех несчастных, кто не успел эвакуироваться, и тех, кто не успел эвакуировать. Хлопки от недавних взрывов до сих пор глухими волнами стояли в ушах, а голубые глаза всё ещё непроизвольно щурились, предвидя очередную яркую, ослепительную вспышку света, режущую глазницы тупой болью. Город будто разом превратился в ужасный сон, тот самый, после которого просыпаешься в холодном поту и с застывшим на устах криком. По крайней мере, именно такой вид открывался сейчас Яги Тошинори и вызывал у него именно такие ассоциации. Всемогущий летел, летел над широкими крышами и, где опустевшими, где, наоборот, заполонёнными, дорогами, время от времени делая очередной сильный толчок ногами, чтобы его длинные мощные прыжки были действительно похожи на настоящий полёт. Вздымающийся к небесам дым застилал и так слезящиеся от сопротивления воздуха глаза, а запах гари, напрочь засевший густой массой в лёгких, не позволял нормально дышать, сжимал сухостью горло, мешая сделать благословенный живительный вдох. Герой случайно не рассчитал дистанцию, из-за чего вынужден был оттолкнуться от самого края крыши, соскользнул вниз, но всё же сделал ногами толчок от отвесной стены и возобновил движение, потеряв, от силы, секунду. Секунду, за которую в Токио могло так много всего случиться. Это всё последствие изматывающей усталости, пропитавшей тяжёлым свинцом мышцы и кости. Это всё последствие болевого синдрома, воскрешенного в старой травме, полученной заклятым врагом год назад, и загоревшегося с новой силой в новых кровоточащих ранах, которыми вновь было усеяно мощное мускулистое тело. Город был застлан дымовой завесой, сухой, удушающей, отражающей на своей призрачной туше отблески пламени. Символ мира горько сокрушался, глядя вниз, где сегодня были взрывы, где теперь разруха, где страх и смерть, где столько гражданских, надеющихся на него, как на далёкий яркий маяк, скрытый вдали на сотни миль расстояния. Они надеялись на него, и поэтому он летел вперёд, чтобы оправдать эту надежду, чтобы спасти невинные жизни, добровольно доверенные ему, чтобы снова стать для них всех тем, кого они сейчас ждут. Героем.  — Тошинори! — послышался сзади приглушенный крик, но Всемогущий не мог позволить себе отвлечься, даже если этот голос принадлежал его бывшему наставнику. — Тошинори! Остановись, чёрт тебя возьми! Гран Торино с его причудой не нужно было много времени и усилий, чтобы догнать нерадивого подопечного и оказаться с ним наравне.  — Тошинори, — снова позвал он. — Хватит. Остановись.  — Кто же может стоять за всем этим? — вместо этого спросил герой, будто и не услышав его слов.  — Не знаю. Но и не это сейчас важно.  — А что важно? — раздражённо бросил Яги, даже не взглянув на старшего. — Кто бы это ни был, его нужно остановить, пока он не принёс ещё больших бед.  — Самое важное сейчас — защитить гражданских. Это всегда будет являться приоритетной задачей любого героя, — напомнил Торино. — Если ты не видишь врага в поле зрения и даже не знаешь, где его сейчас искать, ты должен остановиться и заняться тем, что действительно важно. И, кстати говоря, не только по этой причине. С каждой минутой сильное тело Номера один замедлялось всё сильнее, отчего отталкиваться приходилось всё чаще, мышцы будто слабели и костенели, а сознание мужчины снова наполнялось отчаянием и отвратительно тошнотворным предчувствием, будто блаженный укол морфина, с которым ему уже приходилось иметь дело, начал отпускать, позволяя всей боли, что он блокировал, просочиться обратно в организм. Накатывала тянущая вязкая усталость, а сердцебиение заходилось в бешеном ритме, будто тело работало уже на последних пределах своих возможностей и вот-вот готово было обмякнуть. Оба героя уже видели в воздухе белый обжигающий пар, сигнализирующий о худшем, что только могло произойти при сложившихся обстоятельствах. Всемогущий, уже чувствуя, как тёмная пелена забытья давит на веки, из последних сил попытался оттолкнуться от невысокого здания, но в критический момент не удержался и, чтобы только не рухнуть вниз, прижался всем телом к крыше, тяжело переводя дыхание.  — Видишь? — пожилой опустился рядом с ним, наблюдая, как все крепкие и сильные мускулы ученика, источая пар, стремительно сжимаются, уменьшаются, как герой Всемогущий теряет свою форму. — Прошёл всего год. Твоё тело ещё не восстановилось после той роковой битвы.  — А должно, — сипло прохрипел Тошинори, поднявшись и едва удержавшись на ногах. — Нет времени сейчас прохлаждаться… Я должен идти, я нужен гражданским…  — Никому из них не нужен тощий скелет в костюме, — сурово подметил старший, помогая ему устоять. — Им нужен герой, и нужен Всемогущий, но ты сейчас не можешь его им предоставить, поэтому ты и не должен туда идти.  — Но не могу же я сиднем сидеть, пока в Токио происходит такое. Я же Номер один…  — Может ты и первый в геройском топе, но далеко не единственный. Не забывай, что есть и другие, на кого люди могут положиться, другие герои, которые спасут всех и без твоей помощи. Например, наш Номер два. Энжи немного самодур, но он силён, он справится со всем, на него вполне можно положиться. И все остальные — тоже. Все герои в Токио неспроста носят свои звания и лицензии, научись только доверять им. Пойми, мир не стоит на твоих плечах — это ты стоишь подле мира.  — Не знаю, — Символ мира, тяжело ступая, отошел к краю крыши, пусто глядя на опустевшую перекрытую проезжую часть, на самом деле сделав это для того, чтобы наставник не заметил, как искажаются его поджатые губы в гримасе боли, а ладонь непроизвольно прижимается к тощей исхудалой груди, где до сих пор теплится жизнь только благодаря многочисленным медицинским вмешательствам. — Я бы рад им довериться, но… Такое неприятное чувство гложет. Я так не могу, Гран Торино.  — Придётся. Всё равно ты сейчас ничего не сможешь сделать, как ни старайся. Твои силы иссякли, и довериться им — это единственное, что ты сейчас можешь сделать. Я понимаю, ты чувствуешь ответственность и беспокойство за Токио, но тебе придётся сейчас приглушить эти чувства. Ты столько старался, столько работал, так что ничего страшного, что ты один раз постоишь в сторонке по колоссально уважительной причине.  — И всё равно, как только отдохну немного — сразу же постараюсь ещё раз войти в режим и, если получится, пойду на помощь, — нарочито чётко, безапелляционно заявил Яги, и наставнику ничего не осталось кроме как пожать плечами. Спорить с Тошинори о чём-то, касающемся его геройства, — дело гиблое, хотя все их время от времени возникающие споры только сильнее убеждали Торино, что Шимура Нана не ошиблась в выборе преемника. — Гран Торино… Ты видел ту тварь, что появилась во время взрывов? Я бился с ней. Это точно не человек, это что-то другое, неестественное. Как думаешь, тогда, год назад…  — Исключено, — резко отрезал наставник, когда пауза слишком затянулась, ведь Яги не хотел заканчивать фразу так же сильно, как и Торино не хотел слышать её конец. — Я и сам об этом думал, но нет… Он точно не мог выжить в тот день. Ты победил его.  — Хочется верить, — грустно ответил герой, заходясь приступом сухого, дерущего глотку кашля, после которого на губах и языке появляются капельки тёмной влаги, отдающие металлическим привкусом.  — Верь, Тошинори, верь. Столько людей возложили свою веру на тебя, так возложи и ты свою на что-нибудь. Так станет чуточку легче жить на свете. *** Токио — довольно крупный мегаполис, поэтому первых взрывов Изуку не услышал. Зато те, что раздались чуть ближе, он не мог не услышать даже при всём желании этого не делать. Не было никакой тряски, никаких ударных волн, лишь резкий глухой хлопок, по звуку больше напоминающий удар сброшенного с большой высоты чего-то тяжёлого о бетон или груду кирпичей, от которого у него даже не заложило в ушах, так уж далёк был этот звук. Мальчик, как и несколько десятков других прохожих, по безусловному инстинкту задрал голову вверх, пытаясь обнаружить источник грохота. Кругом шумно, как и всегда в большом городе: гул автомобилей, голоса людей, оповещающий свист светофоров. Он с полминуты постоял, послушал, но, не услышав более ничего, двинулся дальше выполнять бумажные поручения начальника. Двинулся, но тем не менее серьёзно насторожился. В его родном Токио, где самые разные люди с самыми разными причудами бок о бок уживаются и при этом не подавляют свою индивидуальность, где есть герои и есть злодеи, довольно часто происходят всякого рода странности, к которым токийцы уже давно привыкли, перестав считать их «странностями», однако нечто по звуку напоминающее взрыв вряд ли может означать что-то хорошее. Мидория, непроизвольно ощупав карман с заново приобретённом оксикодоном — последней своей покупкой для матери, напряг слух, всё всматриваясь в городскую высь, пытаясь высмотреть что-то среди очертаний высоток, окутанных сизым производственным смогом, сквозь который мягко пробиваются лучи дневного светила, но продолжил идти, пока его внимание не привлекли совсем другие звуки. Звон разбитого стекла и тоненький, совсем детский взвизг, перетёкший в подобие стона или всхлипа. Изуку как-то непроизвольно, будто действуя по заложенной программе, будто будучи не в состоянии теперь пойти дальше, задумался лишь на пару секунд, после чего осторожным шагом двинулся в проулок между двумя зданиями, откуда донеслись эти звуки и где он, резко обернувшись на них, заметил живое шевеление. Далеко мальчику идти не пришлось, за первым же мусорным баком он нашёл живой комочек, испуганно жмущийся к холодной кирпичной стене.  — Привет, — мягко начал Изуку, присаживаясь на корточки и рассматривая маленькую подрагивающую девочку, поджимающую под себя ноги, чтобы случайно не поранить их об осколки разбившейся бутылки, очевидно, выскользнувшей из бака. — Ты не порезалась?  — Пожалуйста… позовите Всемогущего… — совсем тихо проговорила она, всё продолжая сидеть с опущенной головой, даже не посмотрев на него и только сильнее придвинувшись к стене. — Мамочка всегда говорила, что достаточно просто позвать, и он сразу придёт…  — Для чего он тебе? — Изуку хмуро посмотрел на сбитые в кровь колени и локти девчонки, испачканный подол джинсового сарафана, растрёпанные короткие хвостики ярко-кислотного цвета, уже понимая, что с ребёнком произошло что-то плохое.  — Пожалуйста… сходите со мной к маме, я очень боюсь одна… — пролепетала младшая, поднимая над коленями лицо, в то время как над нижними веками больших светлых глаз собрались крупные слезинки, а уже блестящие от слёз губы искривились рыданием, которое она не смогла сдержать и сорвалась. — Там моя мамочка… Если бы со мной только был Всемогущий… мне бы не было так страшно, но я не могу его позвать… я не знаю, как… Парень мягко притянул её к себе, потому что всхлипы стали будоражить её грудь через каждое слово, а язык окончательно заплёлся, не позволяя произнести что-нибудь членораздельное. Утер бинтами на руках её мокрые щёки, старясь действовать как можно аккуратнее, чтобы жёсткая марля не натёрла детскую кожу, шепча что-то успокаивающее. На самом деле, Изуку растерялся, поэтому сделал то, что сам бы хотел получить в минуты грусти от кого-нибудь близкого и родного.  — Ты расскажешь мне, что случилось и почему ты здесь?  — Моя мамочка… мамулечка работает в газете, — глотая слёзы, почти шептала она в перерывах между всхлипами, — она сейчас на работе, и на них на всех напал монстр…ужасный, хуже, чем в страшных историях… Я была с ней, но потом…  — Монстр?  — Да… Пожалуйста! — неожиданно вскрикинула она, вырываясь из некрепких объятий и хватая его за руку, сильно сжав перевязанную ладонь, отчего тот поморщился. — Пожалуйста! Отведите меня к маме… Там очень много людей, а я побоялась… Пожалуйста, я просто хочу знать, что монстр ушёл…  — Подожди, — Мидория осторожно сжал её пальцы, насколько позволили тугие бинты, и заглянул в большие будто бы кристальные глаза, словно надеясь увидеть в них, как на фотоплёнке, всю произошедшую историю, — если на офис твоей мамы кто-то напал, то должны были прийти герои. Неужели никто не пришёл на помощь?  — Пришёл, — всхлипнула девочка, утерев нос свободной рукой, — Старатель. — Мальчик заметно нахмурился и девчонка, поймав выражение его лица, быстро кивнула, будто соглашаясь с его немой мыслью. — Я думала, он спасёт всех… спасёт мою маму, но… Всё стало только хуже. *** Прямо посреди широкого перекрёстка проезжей части напротив здания известного журналистского издания Hero’s Everyday, действительно, толпится довольно много людей. Мидории даже пришлось остановиться в сторонке на пару минут, чтобы решить, с какой стороны будет лучше обойти столпотворение, но в итоге не придумал ничего лучше, чем, прорваться прямо через него, чувствуя при этом, как маленькие детские пальцы крепче сжимают его ладонь, которая на это действо отзывается щемящей болью.  — Мамочка… мама всё ещё там, — обречённо проговорила девочка, указывая пальцем в направлении одного из окон здания.  — Всё будет хорошо, — уже в который раз повторил парень, приложив ко лбу козырьком ладонь, пытаясь рассмотреть что-либо из происходящего на крыше, где в этот самый момент проходила яростная битва между Номером два и неким «монстром», но, как только ни щурился, видел только широкую волнистую вуаль плотного дыма, оседающего в ноздрях запахом гари, и непрекращающиеся ослепительно яркие вспышки, заставляющие стиснуть веки, мешающие что-либо рассмотреть, мелькающие где-то наверху. Мидория зябко поёжился, чувствуя как внутри всё переворачивается, холодеет. — Твою маму наверняка уже вывели в безопасное место.  — Нет.  — Старатель ведь не единственный в Токио. Пока он будет бороться со злодеем, кто-нибудь из героев помельче займётся эвакуацией и доставит всех людей в безопасность…  — Да не сделает никто этого! — взвизгнула девчонка, отчего Изуку даже остановился. Детское лицо на пару секунд искривилось, будто от переносимой боли, и он сквозь бинты едва почувствовал, как дрожащие пальцы выскальзывают из его руки. Она снова опустила личико вниз, а когда подняла его, в хрустальных глазах вновь собрались слёзы, и она совсем тихо пролепетала: — Пойдём вперёд. Ты сам всё увидишь.  — Там может быть опасно… — Мидория быстро понял, что любые уговоры сейчас будут бесполезны, поэтому молча прорвался сквозь гудящую толпу, пытаясь не потерять среди людей ядовито-зелёный затылок, пытаясь не потерять девчонку, которая, маленькая и юркая, ловко пробирается вперёд, отчаянно толкаясь ручками, не переставая выкрикивать извинения. Изуку охватило непонятное дежавю, не просто навязчивая мысль, а резкий дрожащий импульс, молнией ударивший его в голову, и мальчик не замер на месте лишь по причине того, что кто-то сзади пребольно толкнул его локтём в лопатку. Ожог на руке заныл, но это была всего лишь психосоматика. Однако и этого мимолётного ощущения хватило, чтобы память о том треклятом дне, совсем недавно всполошенная чужой причудой, предательски промелькнула перед глазами. Мидория, резко дернувшись вперёд, сумел ухватить тонкую джинсовую бретельку, но, когда она испуганно обернулась, тут же отпустил, легонько подтолкнув в плечо. Он прекрасно понял, что та чувствует прямо сейчас, что и с какой силой дёргает её душу. Он вспомнил, как сам когда-то хотел дёрнуться вперёд к своей маме и как он не успел сделать этого вовремя. Он отпустил её, чтобы избавить от гложущего чувства вины и сожалений, которые обязательно возникнут позже и уже никогда не отпустят. Мидории понадобилось чуть больше времени, чтобы добраться до оградительных барьеров, хотя то, что творилось за ними, он увидел и почувствовал ещё раньше. Зеленоволосый почувствовал, как волосы на лбу и футболка на спине и в области подмышек противно пропитываются липким потом, а глаза сами собой распахиваются ни то от жутких воспоминаний, ни то от ужасов нынешней обстановки.  — Теперь видишь? — девочка, дрожа и глотая слёзы, впилась пальцами в барьер.  — Но… как же… — в груди будто вмиг возникло что-то тяжелое и опустилось в живот, вызвав в нём нервозную боль. Парень с ужасом задрал голову вверх, где над плотными клубами дыма всё расцветали яркие бутоны дьявольской причуды, будто выращенные не в пылу битвы, а на арене цирка. Завораживает и ужасает одновременно, невозможно так просто оторвать глаз. Столь ненавистное пламя вновь отражается в нефритовых радужках, окрашивая их в свой цвет, напрочь стирая все оттенки зелёного. Столь ненавистный человек снова геройствует, совершает очередной подвиг, за которые его полюбят ещё больше. Изуку, радуясь, из-за дыма и огненных брызг ему не видно самого Старателя, нервно и резко выдохнул, наслаждаясь ощущением вытекающего прокопчённого воздуха из лёгких, и едва нашёл в себе силы взглянуть на первые этажи здания, почти полностью охваченные бушующим вихрем чёрного дыма и огня, будто пожирающего бетон и стекло снизу вверх.  — Моя мама там, внутри… Когда Старатель пришёл, он ударил чудовище и всё зажглось. Я думала, тут всё сгорит, когда я вернусь. Слава богу! — выдохнула она, прижав ладони к груди и с неким облегчением посмотрев на сопровождающего. — Старатель ведь справится? Он сможет спасти мамочку? В горле возник щекочущий ком из-за дыма и нежеланных слов. Парень попытался его сглотнуть, но не смог, поэтому только хрипло прокашлялся.  — Конечно, он ведь герой, — всё, что он смог выдавить из себя. — Всё будет хорошо, клянусь. Девчушка ободрено улыбнулось, отчего Изуку только сильнее стало не по себе. Ребёнок, улыбающийся своей невинной и наивной улыбкой ребёнок на фоне горящего здания — воистину кошмарное зрелище. Зрелище, которого просто не должно быть ни в одном из созданных богом миров. Но почему тогда…? Мальчик, как завороженных, как загипнотизированный, смотрел на адские искры, кипятящие и будоражащие всё на подкорке сознания, пока не почувствовал живое шевеление прямо перед собой.  — Там ещё один герой! — младшая указала пальцем куда-то в сторону и, не успел парень понять, куда, проскользнула под барьером и побежала прямо в сторону пекла.  — Постой! — Мидория мигом перелетел через бело-красное ограждение, но тот, кого он сперва не заметил, достиг маленькую нарушительницу первым. Молодой мужчина в причудливом шлеме с изображёнными на нём крыльями по бокам и светлом геройском костюме, к которому, очевидно, она и бежала, перехватил девчонку на ходу и попытался поднять на руки, но та начала сопротивляться. Тогда герой опустился перед ней на корточки и стал с жестами объяснять очевидное. Изуку издали наблюдал за их разговором, время от времени поднимая глаза на притягивающее взгляд марево. Герой какое-то время сидел и слушал, потому что девочка начала что-то говорить, но потом, нахмурившись, снова схватил её, но в этот раз уже резко, без должной осторожности. Когда она завизжала, Мидория больше не смог стоять в стороне.  — Вы же герой! — сквозь новые слёзы прокричала она, когда парень приблизился к ним.  — Да, но я не могу ничем помочь, — пожал плечами молодой герой, всё ещё пытаясь потянуть её за плечо. — Моя работа — следить, чтобы никто не подходил слишком близко. Совсем скоро прибудут пожарные, они потушат пожар и помогут твоей матери.  — Вы не хотите ей помочь… — всхлипнула она. — Почему? Вы же герой, вы должны спасать всех… Прошу вас, спасите её…  — Что я, по-твоему, могу сделать? Старатель и сам со всем разберётся. Схватит чудовище и сохранит жизни всех гражданских. Он ведь второй лучший герой во всей Японии, — мужчина сделал выпад, ловко приподнял её, рыдающую и уже не оказывающую никакого сопротивления, и только теперь заметил Мидорию. — Я же верно говорю, парень? Изуку ничего не ответил, только нахмурил брови и сделал уверенный шаг вперёд, твёрдо намереваясь забрать у него девчонку, ощущая, как жар горящего офиса припекает кожу, хотя он и находится от открытого пламени на достаточном расстоянии. Поражающая мощь. Воистину завораживает и воистину ужасает. Пляшущие языки огромного костра, будто на девятом кругу ада. Он благодарственно поклонился, перенял трясущуюся в мелких конвульсиях девочку — видимо, герой принял их за брата с сестрой из-за схожего цвета волос — и побрёл обратно к барьерам. Скорость распространения света гораздо больше, чем скорость распространения звука, поэтому мальчик первым делом боковым зрением уловил яркую вспышку, будто бы обогнувший его с двух сторон поток фотонов, и только через какой-то миг после этого его слух уловил оглушающий гулкий грохот. Мидория в этот раз не смог удержаться на ногах, и, падая, крепче прижимая к себе младшую, уткнулся ладонью во что-то холодное и гладкое, как стекло. Всё это произошло в мгновение ока, или быстрее, или, может быть, чуть медленнее. В голове сгустилась пульсирующая мгла, отдающая пронзительным тонким звоном в ушах, а мышцы конечностей налились усталой тяжестью, однако Изуку пришлось побороть её, только чтобы схватиться за голову, постепенно мелкими судорожными толчками наполняющуюся жаром и острой болью. Нефритовые глаза с огромным трудом приоткрылись, но смогли рассмотреть лишь тёмный погорелый дым, плотными стенами окружающий их.  — Вы в порядке? — спросил надтреснутый напряжённый голос, искажённо прозвучавший в заложенном ухе. Изуку медленно, чтобы головокружение не разыгралось сильнее, обернулся и увидел того самого героя, стоящего с поднятой вверх уже дрожащей от напряжения рукой, от его пальцев тянулись толстые блестящие нити, похожие на струйки воды с разницей лишь в том, что лились они ввысь. Только сейчас он понял, что их троих отделяет от дыма прозрачный твёрдый купол чужой причуды. Мидория молча привалился лбом к холодному барьеру, ощущая, как копошится на его коленях девчушка и как разгорячённая кожа лица слегка щемит от контакта с чем-то, очень напоминающем толстый слой стекла. Мальчик с тяжестью поднял свинцовые веки, но тут же пожалел об этом и непроизвольно дёрнулся назад. Увиденное повергло его в ужас. Дым уже начал таять, поэтому взору уже были открыты очертания и дороги, и углы близлежащих зданий. Однако внимание парня сейчас заняло совсем не это. Девочка, прижимая ладони к ушам и щурясь, проследила его взгляд и…  — Это он… тот монстр, — испуганно пролепетала она, неловко отползая подальше от стекла. То существо было, вне всяких сомнений, монстром, ибо ни одна причуда на свете не могла так извратить тело своего носителя. Огромное массивное тело, ничем даже отдалённо не напоминающее человеческое, грузно поднималось с размеченного крупными трещинами асфальта, опираясь на неестественно длинные передние конечности. Мидория тяжело сглотнул вязкую слюну, которая прокатилась по глотке будто шероховатым стальным шариком, чтобы хоть немного забить то мерзкое ощущение в сжавшемся желудке. Сквозь тонкую, будто целлофан, тёмную кожу ему открывался вид на все внутренности твари, вернее, на хаотичное месиво из различных внутренних органов, таких же, какие бывают у нормальных людей, на широкие, наверняка, очень крепкие, мышцы, все натягивающиеся и расслабляющиеся при каждом движении, на сероватый мозг, будто заспиртованный в стеклянной банке прозрачного черепа. Оно тяжело выпрямилось, запрокинув голову и громко хрустнув чем-то в спине — хруст этот был похож на звук переломанных костей. Глаза, как у ящера или как у змея, быстро закрутились в выпирающих по бокам глазницах и остановились, когда в поле зрения попали живые дышащие человеческие тела. Мальчик замер, не имея сил дернуть ни единой мышцей: тварь смотрела прямо на них. Бугристые зрачки с горизонтальными щелями-прорезями вперили свой взгляд прямо на детей, но Изуку показалось, что смотрит оно именно на него, смотрит, присматривается, разглядывает, изучает, ощерившись и явно приготовившись напасть, будто дикий зверь, заприметивший неподалёку добычу. Девочка попыталась взвизгнуть, но крик будто потух, не сумев даже миновать два рядка не совсем ровных мелких зубов.  — Давай в сторону. Только медленно… — она вздрогнула, когда зеленовосый сипло зашептал сзади неё и будто бы откуда-то сверху. Парень медленно — каждое движение отдавалось ноющей тяжестью в пропитанных страхом мышцах — поднялся на ноги и потянул её за плечи, всё не сводя глаз с существа и надеясь, что купол, созданный героем, достаточно крепок. Монстр издал пронзительный вопль, чем-то похожий на гортанный рёв дикого животного, прильнул всей тушей к земле, приготовился и дёрнулся мощным прыжком вверх, в сгусток нерассеявшегося дыма и небо, встретившее его ослепительной вспышкой, — Изуку зажмурился, не было сил смотреть наверх — потом ещё одной и ещё, после чего всё как-то резко стихло и затухло, будто по щелчку выключателя. Минута. Две. Пять. Животный, первобытный страх вздохнул и сам по себе, постепенно и понемногу стал расплываться тёплой слабостью по всему телу, но Мидория в этот раз не поддался ей и, вместо того, чтобы рухнуть на колени, обернулся.  — Что произошло? — громко спросил он героя.  — Что-то пошло не так, — неопределённо процедил мужчина. На висках, покрытых крупными каплями пота, отчётливо выступили пульсирующие в такт биению сердца жилки. — Что-то вышло из-под контроля. — потом он, приложив ко лбу ладонь козырьком, осмотрелся вокруг, его губы сомкнулись в тонкую линию и криво изогнулись, и серьёзно обратился к парню: — Я сейчас сниму барьер, а ты возьмешь девчонку и со всех ног полетишь прочь отсюда, не оглядываясь и не смотря по сторонам. Понял? Изуку быстро кивнул. Младшая неловко обхватила его руками, уткнувшись лбом в его футболку, и он тут же почувствовал, как пропитывается влагой ткань.  — Была взрывная волна, так что не смотри в сторону барьеров, где толпились зеваки. Беги к станции метро: с той стороны должна прийти подмога. — герой махнул другой рукой, и окружающий их троих барьер размяк, покрылся мелкой рябью и толстой струёй впитался обратно в его ладонь. — Не оглядывайся по сторонам, вы увидели сегодня предостаточно. А теперь беги!  — Что с мамой?! — громко взвизгнула девочка, отрываясь от Мидории, и рывком дёрнулась в сторону. Парень последовал за ней, пытаясь схватить за руку, однако через пару секунд она остановилась самостоятельно. Здание издательства, окружённое редкими клубами дыма, заметно изменилось в форме: с правой стороны, будто карты в рассыпающемся карточном домике, сложились плиты трёх нижних этажей, некогда служившие редакторам и журналистам полами и потолками, охваченные крупными искрами-кострами огненной причуды, жгущей без разбора любые материалы, стирая их в пепел. Боковая опорная стена серьёзно надломилась, но устояла, а объёмный по площади пролом чем-то напоминал след укуса, будто огромный великан-людоед надкусил здание снизу. Нефритовый взгляд метался по неровным углам сломов, по крашеным чудом уцелевшим задним стенам, по ярким языкам разгорающегося и набирающего силу пламени, будто оно окончательно утвердило своё господство над этим местом, по тяжёлым клубам чёрного дыма, уходящего вверх, куда мальчик даже не посмел посмотреть, не желая знать происходящего. Раздался дрожащий грохот, откуда-то по передней стене поползла вниз тонкая трещина, похожая на детский рисунок молнии, обсыпав подножие фундамента мелкими каменными обломками. Он приоткрыл рот, чтобы что-то, сам не зная, что, сказать, но горло сумело лишь тяжело пропихнуть в лёгкие щиплющий дымный воздух. А потом раздался крик. Отчаянный. Надрывный. Пронзительный. Режущий слух, будто тонкая игла. Девчонка, зажимая лицо ладонями, рухнула на колени, заходясь в хрипящем кашле сорванных связок.  — Бегите! — с нажимом прикрикнул герой. Изуку, до конца не отдавая себе полного отчёта в действиях, машинально схватил её под руки и, забросив себе на плечо, побежал сквозь горячий запах близкого огня и лёгкие вихри серых облаков. В голове всё время не замолкал недавний крик, потерянный, полный отчаяния и боли, звучащий как эхо главного кошмара его прошлого, совсем недавно воскрешённого в памяти чужой причудой, застилал собой слух, поэтому он не слышал более ничего, если что-то и звучало там в этот момент. Глазные яблоки защемили от дыма, он накрепко, до боли в веках зажмурился, всё сильнее помогая своему разуму абстрагироваться и вернуться… Мама… новоприобретённая фигурка Всемогущего… её крик… пламя… пламя и крик… его крик, отчаянный, полный страха… Подошва скользнула, он упал, даже не успев повернуться так, чтобы его живой груз не ударился. До метро ещё три квартала. Кругом пусто, автомобилей нет — дорога перекрыта до приезда спецмашин, по тротуарам, ещё совсем недавно оживлённым, по бокам от дороги призраками скользят невидимые тени недавно ходивших здесь, пустой воздух, пропитанный далёкими звуками проезжей части — где-то в городе продолжается жизнь, несмотря ни на что, Токио ведь огромный город. Сзади раздалась пара глухих хлопков, ударами ворвавшихся в задурманенный, уставший мозг, сумевший лишь через секунду осознать, что слух улавливал подобные звуки совсем недавно, когда мальчик ещё мог проигнорировать их.  — Всё будет хорошо, — будто в трансе дико прошептал он, стеклянно глядя вперёд. — Всё будет хорошо. Сейчас придут герои, Старатель поймает того монстра, и всё будет хорошо, клянусь… Девочка глухо простонала что-то неразборчивое и отползла в сторону, ощупывая рукой пребольно ушибленную при падении поясницу, а другой неустойчиво опираясь об асфальт.  — Ты же пообещал… — прохрипела она, судорожно кашлянув и, уже игнорируя боль, прижав ладони к горлу. Светло-синие, будто кристальные, глаза блеснули и погасли в тени нависшей косой чёлки, режущей наискось светлое лицо. — Ты же обещал! Поклялся! Будто эхом вторя её словам сзади хлопнуло ещё раз, оглушительно, гораздо громче, чем в первые разы. Она затряслась, словно в приступе лихорадки, и исподлобья посмотрела назад, где взвился в небо новый столб густого сизого дыма. Изуку отчего-то почувствовал, что не имеет права даже оглянуться, пока рядом с ним этот ребёнок, не имеет права даже произнести что-либо. Да и непонятно, что можно сейчас сказать.  — Всё будет хорошо, — избито прочеканил он, всё так же безжизненно изучая что-то в воздухе, — придут герои, и… — и замолчал.  — Ну и где они?! — младшая перевела дыхание. Хотела всхлипнуть или вздохнуть, но не сумела. — Пока они придут, там всё рухнет! И мама… А они торопиться не будут… Там же Номер два! Мидория оторвался от ненужной сейчас прострации, прислушался, судорожно пытаясь уловить рёв сирен. В ответ ему проревел лишь далёкий автомобильный гудок и его собственное сердце, которое с оглушительным стуком всё продолжало гонять кровь в ещё пока живом теле.  — Всё будет хорошо.  — Нет! Не говори больше… — она оттолкнулась рукой, поднялась на ноги и тут же закачалась. Только сейчас парень заметил, что один из зеленоватых хвостиков разбавился тёмной прядкой — должно быть, девчонка ударилась затылком. — Не говори больше ничего! Замолчи! Прошу… — она сделала несколько неустойчивых, будто тряпичная кукла на синтепоновых ногах, шагов назад, руками пытаясь схватиться за воздух, и медленно осела на колени. Светлые глаза вновь блеснули и исчезли. Девочка, уткнувшись лбом прямо в асфальт, зарыдала, и эти слёзы, надрывные хрипящие в глотке вопли вновь показались ему до боли знакомыми. А Изуку так и сидел, сидел и молчал, ни на секунду не сводя с неё глаз, сидел и даже не пробовал дёрнуться в её сторону. Потому что не знал, что ему сделать теперь. *** Грязные бинты с тихим шорохом соскользнули на дощатый пол. Мидория критически оглядел свои ладони, располосованные ранами. Веснушчатая щека легонько вздрагивает под напором кривого подобия улыбки — одного уголка рта, натянувшегося так, что его краешек будто впился в складку мягкой кожи. Небольшая домашняя аптечка тихо скрипнула, обнажая своё полупустое содержимое. Это была его личная аптечка, где он хранил бинты и спирт на случай, если снова вернётся из школы избитым. Открывалась она примерно пару раз в месяц с учётом того, что мелкие синяки и ссадины зеленоволосый пускал на самотёк, то есть позволял своей коже залечиться естественным способом без фармацевтического вмешательства. Рулон чистого белого бинта бесполезным скатился на пол совсем рядом с кучкой использованных. Израненные ладони метнулись к голове, зарылись пальцами в тёмно-изумрудные кудри, сжали их и отпустили, плавно съехали на уши, зажимая их, будто стараясь заглушить какой-то очень громкий и надоевший до тошноты звук, на самом деле обжигающий воспалённый мозг изнутри, из самых глубин далёкой и совсем близкой памяти. Изуку до сих пор слышал крик, девичий и мальчишеский. До сих пор внутри ушных раковин звенел он, болезненно бередил воспоминания, забивал собой все остальные мысли даже более злободневные. Мысли плотно сжались, и разом исчезли, рассеялись, растерялись без возможности найти друг друга в темноте вакуума. Остался лишь крик, только он и какое-то болезненное, маниакальное чувство, въевшееся глубоко в живое естество и загнездившееся, всё обжигая тело непонятными ощущениями, не поддающимися никакому описанию, но, однозначно, неприятными, если не сказать гадкими и отвратительными. На душе действительно было мерзко, будто подсознание пытается наказать за что-то Изуку, хотя и непонятно, чего такого плохого он сегодня совершил. Восприимчивый разум будто притягивает чужую вину, свидетелем которой ему непосчастливилось вновь стать. От этого на душе так горько и душно? Так давяще и стыдно? Так жутко и больно? Повернул ладонь тыльной стороной — ожог. Он видел его уже сотни раз, видит его каждый день и так же часто его ненавидит, ненавидит как некоторый символ, стигму, метку, будто широкий шрам и служит ему единственным напоминанием о пережитом. О, если бы только это было так… От этой мысли — единственной сумевшей проскочить сквозь сумрак прострации — в уставшем теле закипает энергия, злость, ярость, боль, накапливаемые в хрупких мышцах столько времени и не находящие выхода наружу, будучи запертыми в оковах некрепкого самоконтроля. В ушах — крик, в мышцах — всплеск, на губах — крик, тот самых, эхо далёкого и недавнего, загнанный и бессильный, несущий бесполезный и пульсирующий гнев по венам. Тихий, смазанный звук удара, когда костяшка встречается с углом тумбочки. Секундная боль ослепляет, но также дарит прозрение и короткую трезвость. Это мимолётное ощущение ему понравилось, ещё… ещё… Кулаки вновь и вновь впечатываются в твёрдую поверхность, снова и снова отдают яркими вспышками под веками, снова и снова разбрызгивают багряную жидкость по полу, деформируя незажившую кожу, разрывая недавние раны, снова и снова с обветренных губ срывается отчаянный крик, вызванный вовсе не ударами и не болью от них. Колени непроизвольно подгибаются, Изуку не может сопротивляться, упирается лбом в горизонтальную грань тумбы, потерянно дыша заболевшим горлом, прикрыв зелёные глаза, не желающие более ничего видеть, ослепшие после яркости огня и света фар, зажав кровавыми пальцами уши, не желающие более ничего слышать, оглушённые воем сирен и криком. Звонок в дверь. Как всегда не вовремя, как всегда непонятно, для чего. Он хотел проигнорировать его, просто не обратить внимания, но искусственная трель оказалась весьма настойчивой, надоедливой, просачивающейся через уши прямо в голову, заполняя её звоном, вытесняя всё остальное, заставляющей его глухо простонать от апатии и нежелания и спуститься в коридор.  — Изуку! Ты был сегодня в городе?! — Бакуго Мицуки. Кто же это ещё может быть. Кому же ещё есть дело до его семьи.  — Нет, — ответил Мидория, отступая от двери, — я весь день был с матерью.  — Хорошо, — легко выдохнула женщина, будто успокоившись, и перешагнула порог. Парень деликатно перенял её сумочку, по большей части для того, чтобы спрятать за ней руки, и облегчённо выдохнул: сразу по возвращении домой он умылся и сменил испачканную одежду. — Но ты ведь знаешь, что вообще произошло? Хлопки слышал?  — Хлопки? Не знаю даже… Вроде, ничего, — для пущей правдоподобности мальчик сделал вид, что вопрос его удивил, но всё же почувствовал, что слова лжи колючими комками застревают во рту. — Я случайно задремал днём, видимо, из-за нарушения сна.  — Бессонница?  — Она самая. Попробую сегодня позже лечь, а завтра рано встать. Возможно, так режим восстановится.  — Значит, ты ничего не знаешь, — блондинка устало опустилась на диван, потянулась за пультом, локтём другой руки прикрыла глаза, откинувшись на спинку. — Теракт, Изуку. Несколько взрывов сегодня было в геройских агентствах и издательствах в разных районах Токио. Я, как только услышала радио, тут же поехала забрать Кацуки, но он так завёлся, мол, я опозорила его перед всей школой тем, что вошла в класс. До сих пор, наверное, возмущается дома. Я бы и тебя забрала, но Микото-сан сказала, что ты снова отсутствуешь.  — Спасибо, — рассеянно проговорил Мидория, перенимая из её пальцев пульт. Она выглядит уставшей, вымотанной, приспущенные напряжённые веки слегка подрагивают, качая ресницы, неравномерно и несвободно вздымается её грудь. Изуку пытается представить и не может, каково ей сейчас разрываться между своей собственной семьёй и данным Инко обещанием, пытаясь найти точку равновесия, но прекрасно осознавая, что компромисс здесь невозможен, пытаясь сгладить напряжённые отношения с сыном и сохранить хрупкие с Изуку, зная, что в равной мере сделать и то, и то просто невозможно. — Спасибо вам. Вынужденный молчаливый кивок в ответ, да большего ему и не требуется. Необычное тревожное предчувствие возникло и распухло где-то в животе, предчувствие чего-то плохого, ненормальное, предчувствие настоящей бури с нарастающей паникой. Он быстро включил новостной канал и жадно впился в ту информацию, которую предоставляла пара ведущих и мелькающие сзади их спин изображения разрушенных зданий и спасательных вертолётов, прибывших искать под завалами жертв катастрофы. По мере всё более услышанного и увиденного, Изуку плотнее комкал в руках ручку чужой сумки, даже не замечая этого, всё шире распахивались удивлённые зелёные глаза, всё реже становился мешающий звук дыхания. Кадры бушующих пожаров, столбов вьющегося дыма, падающих прямо на дорогу обломков зданий, десятков спецмашин, рёв их сирен, сливающийся в один трудноразличимый гвалт… Когда речь зашла об Hero’s Everyday Изуку стало совсем не по себе, а когда начались очередные восхваления и дифирамбы о герое Старателе, поверженном им неизвестном существе и о несчастном случае, который занятый битвой Номер два не сумел вовремя предотвратить, его прошибла нервная тошнота, обволокшая желудок плотной сеткой напряжённых мышц. Когда корреспондент дал ему микрофон, побледневший парень рывком дёрнулся за пультом, стараясь даже не смотреть в телевизор, но немногословный герой исчез с экрана раньше, чем израненная ладонь вслепую наткнулась на неровную пластико-резиновую поверхность дистанционного устройства и тут же отпустила. Слегка растерянный журналист, очевидно, новичок своего дела, прижал палец к наушнику, что-то послушал там, быстро улыбнулся и с некой долей торжества в тоне объявил, что прямо сейчас пару слов скажет Всемогущий. Камера повернулась вправо, и Изуку пришлось втиснуть пальцы в обивку дивана, до боли согнув костяшки с ещё сочащейся кровью, чтобы только не выдать своего состояния Бакуго. Это здание он прекрасно знал, и вряд ли скоро сумеет его забыть. А если вдруг и забудет, то точно не сможет выкинуть из памяти пустые выжженные окна, почти до основания разрушенные передние и задние стены и изломанные едва устоявшие боковые, чёрную копоть, покрывающую некогда благородного цвета светло-серый бетон, окончательно разрушенное здание, которое он ещё сегодня видел целым, редкие струйки пара потушенного огня. И на фоне всего этого одно единственное украшение — только что прибывший Номер один, как всегда величественный и высокий, с идеально ровной осанкой и своей несменной улыбкой, за которую его так любят фанаты. Но Изуку сейчас она только отвращает, широкая, белозубая, на фоне бетонных развалин, которые ещё пару часов назад были полноценным зданием. Пир во время чумы, да и только. Мидория слегка удивился, ведь нечасто видел, чтобы Всемогущий комментировал работу других героев, но всё же надеялся услышать хоть чуточку правдивой информации о случившемся, неприукрашенной Старателем. Однако сейчас каждое слово, каждая фраза, каждое предложение каплями раскалённого железа вливались в душу, прожигая в ней нечто ровно противоположное.  — Всегда такой красивый, идеальный, честный, — незакрытая бежевая сумочка из качественного кожзаменителя совершила неожиданный перелёт через комнату и, взрезавшись в стену, хаотично рассыпала на полу своё содержимое. — Просто мерзко.  — Изуку… — широко распахнутые бордовые глаза проследили за резкой траекторией полёта и несколько секунд пусто посмотрели на валяющиеся предметы. Женщина устало, даже несколько разочарованно, выдохнула и поднялась за сумкой. — Тебе однозначно нужно выспаться и взять себя в руки.  — Выспаться? — зло переспросил Мидория и тут же устыдился своей вспышки. Мицуки ни в чём не виновата, чтобы на ней можно было так просто срываться, поэтому рассеяно, уже поникшим голосом, сам же и ответил на собственный вопрос. — Да, вы правы, Бакуго-сан, так и поступлю прямо сейчас. Блондинка грустно сжала в ладони надтреснувший колпачок от губной помады.  — Изуку, когда мы с тобой, наконец, поговорим? Больше недели прошло, нам пора уже что-то решать и делать. Парень крепче перехватил перилу, потому что вопрос совершенно застал его врасплох. Кажется, за последние пару часов он неожиданно научился столь радикальным способом делать то, чему так хотел научиться последние годы — отвлекаться от своих проблем, однако вместо радости только ощутил, как лицо заливает горячее жжение нахлынувшей усталости. Прислонил ладонь ко лбу — кожа горит.  — Когда я отдохну. Важные решения нужно принимать на трезвую голову, — быстро ответил он, поднимаясь по лестнице, даже не позволив себе обернуться в сторону всё ещё сидящей на полу Бакуго-сан. *** Девочка, на вид лет шести, в недлинном джинсовом сарафанчике с короткими ядовитого цвета хвостиками, светло-голубыми, будто кристальными, глазами и сбитыми в кровь коленками, ловко пританцовывая, прошмыгнула в один из тёмных проулков Токио. Делая энергичный поворот корпусом через каждый шаг так, что коротенькие волосы легко подпрыгивают, и, будто балерина, поднимая короткие ручки к небу, она без страха, не оглядываясь и не дёргаясь, свернула за заброшенное здание, в область темноты, где лишь естественный дневной свет вырисовывал на голой стене её маленький хрупкий силуэт, низкий, тонкий и абсолютно беззащитный. Вскоре тень изменилась, пошла будто жидкими волнами, вытянулась вверх, вырисовывая совершенно новые очертания, принадлежащие совершенно другому человеку. Невысокая девушка лет тринадцати, абсолютно нагая, с длинными блондинистыми волосами и кошачьими по-колдовски зелёными глазами, легко прищурилась и тут же нашла, что искала здесь — беспорядочную тряпичную кучу, валяющуюся на распростёртом прямо на земле кожаном тёмном плаще. Но только она опустилась на колени, только протянула ладонь, чтобы, наконец, чем-нибудь прикрыть обнажённое тело, как на её чистую белую ладонь тяжело опустилась чья-то подошва.  — Ты вообще в курсе, сколько прошлялась? — загремел сверху хриплый раздражённый голос. — Если так тяжело поднапрячь извилины, я могу за тебя посчитать.  — Не злись, Томура, — давление на сжатые пальцы стало до настоящей боли сильнее, но блондинка только широко улыбнулась лидеру, демонстрируя острые верхние клыки. — Ты же прекрасно знаешь, моя творческая работа требует времени. Это тебе не просто использовать причуду, тут нужно уметь вживаться в роль. Твоё-то задание было совсем простеньким! Сила давления на пальцы на миг усилилась и тут же исчезла, оставив после себя лишь ощущение-воспоминание лёгкой боли. Молодой парень отступил и, скрещивая руки на груди, сильнее нахмурился, но напарница не могла этого увидеть — его лицо было скрытой маской, по форме напоминающей отрубленную и забальзамированную человеческую кисть, которой, собственно, она и являлась. Тога помассировала ладонь, всё не сводя глаз с него, пытаясь понять степень раздражения лидера.  — Ну не злись же. Всё, что нужно было сделать, мы сделали. Миссия выполнена, так зачем растрачивать нервы на лишнюю ерунду? Будь проще!  — Он впервые дал мне задание, — юноша нервно дёрнул сползшую, наверное, миллионный раз за этот день с плеч не по размеру большую для него тёмно-синюю жилетку с эмблемой филиала государственной газовой службы и, скомкав, сжал её между ладонями. Плотная ткань стала постепенно рассыпаться бесцветными кусочками, напоминающими обгорелую бумагу, выскальзывающую вверх из пепелища под действием горячего воздуха, пока полностью не рассеялась по воздуху, будто никогда её на свете и не было, этой ткани. — Ты представляешь, что с нами будет, если мы опоздаем? Химико незаметно сглотнула и будто бы равнодушно пожала тонкими плечами, фальшивой безмятежностью только сильнее выводя из себя парня, который также явно не находил себе места, и она прекрасно понимала, по какой причине.  — Ой, девчонка, кажется, того… — невзначай заметила девушка, пытаясь разрядить витающее над ними напряжение.  — Кто угодно будет «того», если ему перегрызть горло, идиотка, — небрежно съязвил Шигараки, бросив брезгливый взгляд в сторону высокой груды рваных коробок, очевидно, играющих в этом местечке роль мусорных баков, где, будто устало опираясь о кирпичную стену, полусидело ещё недавно живое тело.  — Жалко-то как… — неуместно равнодушным, даже слегка задорным, тоном произнесла блондинка и опустилась на колени перед тельцем. Голые колени тут же ощутили на себе всю шероховатость и неровность старого, никогда не ремонтированного с самой своей укладки, бетона. Девчонка с короткими кислотными хвостиками будто бы спала. Будто бы шла, шла по улице, устала и, присев ненадолго отдохнуть у стены, задремала прямо там. Так бы вполне можно было подумать, если бы только не печальное, почти скорбное, выражение отхлынувшей боли на бледном личике, если бы только не след небольшого, но глубокого укуса с правой стороны шеи, отпечатавшегося двумя вытянутыми полудугами, заплывшими растёртой и уже засыхающей кровью, если бы не тёмные багровые пятна, расплывшиеся на её одежде от плеча и почти до самого живота. Химико живо сделала в уме пометку о том, что в случаях, когда жертва её причуды должна будет выжить, кровь придётся добывать осторожнее. Маленькая девичья ладонь слегка коснулась восковой холодной кожи чужой щеки — ещё пару минут назад она могла трогать эту же самую щёку, просто дотронувшись до своего лица — скользнула вниз по подбородку, по испачканной шее. Пальцы нащупали шершавые подсохшие сгустки, под коркой которых ещё была жидкая вязкая кровь. Тога медленно и с нескрываемым наслаждением облизнула пальцы. — Слушай, Томура, ты ведь тоже ту жилетку не в магазинчике прикупил. Глаза застлала тень. Тяжелое кожаное пальто упало сверху, почти полностью скрыв девушку под своими полами.  — Я ухожу к Курогири, — сутулая фигура Томуры уверенно прошествовала мимо, даже не взглянув на напарницу. — Раз уж ты так любишь гулять, то вряд ли будешь против пройтись пешком до убежища. Только не забудь по пути придумать, что скажешь Ему. Девушка вздрогнула, отчего-то только сейчас почувствовав осенний уличный холод, обнажённая кожа тут же пошла мурашками, прозрачные тонкие волоски на руках тут же встали мягким дыбом. Химико нервно обхватила себя руками, сдвинула на плечи чужое пальто, слишком длинное для неё, которое едва не будет волочиться по земле, когда она поднимется и двинет следом за лидером, шлепая по бетону и асфальту босыми ногами.  — Меня подожди! — звонко крикнула она в спину уходящего, быстро поднимая с земли свою одежду и собирая её в небрежную охапку. *** Изуку устало облокотился о белую кафельную стену, опустившись на самый пол. В коридорах этой части госпиталя отчего-то отсутствуют скамейки и сидения, но это совершенно неважно — здесь всё равно никого нет. Кроме Мидории. Но и у него нет особого желания находиться тут. Длинный коридор пустой и тихий. А чего он ждал? Столпотворения гражданских, лежащих с ужасными ранами прямо в проходе? Молнией метающихся туда-сюда докторов и медсестёр? Рвущих душу предсмертных криков боли из каждой палаты? Ничего этого здесь нет. Только белое одиночество и пустое безмолвие, леденящая, засевшая глухотой в ушах тишина, резонирующая от стены к стене, от пола до потолка и обратно, и снова, и снова. Тяжёлая, давящая атмосфера падает на покатые плечи и уставшую спину, пригвождая тело к земле, разгоняя по крови вместе с гемоглобином и лейкоцитами невнятную, но ощутимую тревогу, так и дёргающую нервные окончания, так и играющуюся с ними. И моральный настрой Изуку ничуть не помогает собраться. В голове всё пляшут вчерашние демоны, размахивая яркими факелами пламени, разрывая горла детскими криками, срывающимися на хриплый кашель. Невыносимо. Лучше уж тишина, как бы отвратительно от неё ни делалось на душе. Парень тяжело опустил веки, не желая что-либо видеть перед собой. Осторожно накрыл ладонями ушные раковины, чувствуя, как растрёпанные, завязанные наспех бинты щекочут кожу, не желая более ничего слышать, даже тишину, каким бы лучшим вариантом она ни являлась. Уставший, лишённый сна разум растворяется во мгле бесцветного забытья, из которого его вскоре мягко выдёргивает инородное касание к плечу. Он точно не знает, на сколько задремал, на минуту, на десять или на час и дремал ли вовсе, но одна истина всё же стала для него непреложной — мышцы затекли до боли, до практической невозможности подняться.  — Здравствуй, Изуку, — поприветствовал его доктор Уджико, рассматривая пациента с высоты своего роста.  — Здравствуйте, — смущённо пробормотал мальчик, неловко поднимаясь с пола и незаметно морщась от тянущего маниакального чувства в мышцах спины и шеи. — Я решил не заходить к вам вчера. Решил, что у вас и так будет много работы.  — Да, вчерашний инцидент действительно принёс хлопот, — будничным тоном поведал доктор, открывая ключом дверь своего кабинета. — На самом деле, работа до сих пор не окончена, многие пациенты нестабильны, некоторые ещё не пришли в сознание, в операционных совсем не гасят свет… Он зачем-то улыбнулся, но улыбка эта была вымученной и усталой, как и сам мужчина.  — Может, я не вовремя?  — О, нет, что ты, — Дарума грузно опустился на стул, извлекая рулон бинта и баночку с антисептиком прямо из кармана белого медицинского халата. — Услада для глаз хирурга после нескольких часов операций увидеть заживающие рубцы, на которых всего лишь требуется сменить повязку. Своего рода отдых, — мужчина, поставив подбородок на сцепленные ладони, пристально посмотрел на пациента. — Извини, если это прозвучало как злорадство, но когда много лет работаешь в госпитале, непроизвольно начинаешь сравнивать и оценивать чужие раны. Изуку физически почувствовал на себе чужой взгляд, будто давление сжатого под давлением воздуха. Серьёзные, проницательные глаза, пронизывающие его существо через призмы зелёных бутылочных стёклышек очков, будто так и ждущие от него чего-то, будто знающие, что вертится сейчас на его языке, будто читающие выписанное на подкорке ума.  — Скажите… Как много человек пострадало вчера? — неуверенно спросил Мидория.  — Много, — чеканный сдержанный ответ. Уджико внимательно наблюдал за мимикой младшего, будто боясь упустить в ней что-то важное и значимое, и едва сдержал удовлетворённую усмешку, разглядев в нефритовых глазах истинный жёсткий интерес. — Я не могу этого знать, пострадавших ведь доставляли в разные госпитали в разных районах города. К нам прибыла только часть: кто в тяжёлом состоянии, кто в стабильном, кого уже можно было и вовсе не привозить. Различные степени тяжести, различные повреждения, десятки операций. Мы все старались, как могли, спасли стольких, скольких только было возможно спасти. На мой взгляд, работники нашей больницы справились со своей задачей весьма достойно.  — Достойно… — рассеяно повторил мальчик. — А столько человек умерло.  — Возможности врачей всегда ограничены, Изуку. Мы не волшебники и не чародеи, хоть и имеем специальные причуды, которые далеко не всегда оказываются полезными. Позорно это говорить, но иногда мы тоже оказываемся в тупике, иногда просто не можем ничего сделать.  — Неправда! Всегда можно что-то сделать, а если выход не получается найти, значит, его просто не ищут, — выпалил Мидория, протягивая врачу наскоро перевязанные руки. — Я так считаю.  — Ну надо же… Я лечу твои руки не для того, чтобы ты их снова ранил, — укоризненно покачал головой Дарума, осматривая новые повреждения на костяшках. — Возможно, выход и есть всегда, другая проблема отыскать его. Ты сегодня нервный, Изуку-кун. У тебя что-то случилось?  — Нет, ничего, — помолчав, выпалил парень. — Просто немного заплутал среди мыслей.  — И о чём эти твои мысли? Хочешь поговорить об этом? Зеленоволосый отрицательно покачал головой.  — У всех рано или поздно наступает такой момент, все однажды начинают путаться в себе. Вряд ли вы мне поможете. Вряд ли мне кто-то поможет, кроме меня самого.  — Уверен, что сможешь? Или просто отказываешься искать выход? — Уждико, не глядя на пациента, принялся обрабатывать свежие ранки спиртовым раствором, но тот в этот раз не дергался и даже ни разу не шикнул. — Смятение нормально, если оно умеренно. Но иногда бывает, что оно давит на душу, давит и давит, загоняя человека в полное отчаяние. Я знаю, что тебе пришлось пережить в столь юные годы, и знаю, через что ты вынужден проходить всё это время… Уверен, что тебе не нужна помощь? Могу посоветовать отличного специалиста.  — Вы всех своих пациентов посылаете к специалистам? — спросил Мидория, настораживаясь. — С чего вы взяли, что мне нужна помощь? Врач молча наклонился под стол, послышался скрип выдвигаемого ящика, после чего он вернулся, держа в руках лист бумаги, сплошь испечатанный.  — Возможно, из-за этой бумажки, которую мне сегодня утром доставили из педиатрии как твоему лечащему врачу. Это запрос из местного органа опеки на изучение твоей медкарты и составление рекомендаций. Обычно подобное требуют при изымании детей из неблагополучных семей.  — Чёрт!.. — мальчик отдернул руки и уставился на собеседника, впервые за весь свой визит проявив каплю неподдельных, своих истинных эмоций. — Уже?! Так быстро?! Дарума молча смерил его взглядом, пробежавшись им от зелёной макушки до самых подошв и обратно, и невозмутимо взял пациента за запястье, призывая продолжить процедуру.  — Я никак не могу знать, что сейчас происходит в твоей жизни, но я по личному опыту разумею, как тяжело даются ребёнку переезды и приёмные семьи. Тебе, несмотря ни на что, пока что удавалось избежать подобной участи, но это лишь означает, что тебе будет гораздо тяжелее сейчас, в возрасте младшего подростка. Уверен, что готов проходить через всё это в одиночку? У тебя есть кто-нибудь, с кем ты мог бы выговориться, поделиться тем, что гложет изнутри? Я почему-то сомневаюсь в этом. Молчание сильнее крика, Изуку. Твоя душа наверняка сейчас хочет кричать, но ты вынуждаешь её не ронять ни звука. Тебе требуется помощь. Не отказывайся от моей. Он наконец взглянул на подопечного, но парень только отвёл взгляд вниз.  — Тебе ведь всё равно предстоит психологическая экспертиза, так не лучше ли перед этим посоветоваться с незаинтересованной стороной? К тому же он может подсказать тебе некоторые приёмы, которые помогут тебе справиться с трудностями.  — Этот человек… Он психолог? — неуверенно подал голос Изуку.  — Не совсем. Скорее, философ. Но он точно поможет тебе, как уже помог многим людям до тебя, — доктор выдернул лист из небольшой записной книжки и написал на нём телефонный номер. — Вот, позвонишь, договоришься о встрече.  — Ладно, — мальчик взялся забинтованными пальцами за край листа, но вторая сторона всё ещё сжимала его слишком крепко.  — Я сегодня же предупрежу его о тебе, — зелёные бутылочные очки в механической оправе красиво блеснули в вечернем оконном отсвете, за которым розовел закат, мужчина разжал пальцы. — Лучше будь с ним честен, Изуку. Иначе, как же он сможет тебе что-то подсказать, не зная полной ситуации? Не бойся, он из тех людей, которым можно довериться.  — Как скажете. До свидания, — Мидория поднялся со стула и быстро направился к двери, на ходу заталкивая бумажку в карман джинсов, но у самой двери остановился. — Доктор Уджико, вы сегодня забыли использовать ваше лекарство. Дарума задумчиво опустил руку в карман халата и извлёк оттуда небольшой пузырёк с дозатором. Медленно покрутил в ладони и слегка нахмурился, увидев, что рядом с названием на нём изображён лимон, а не малина или клубника. Из-за ситуации с Мидорией Изуку и случайно подвернувшегося в кармане лекарства он снова пристрастился к детским спреям для горла, как маленький ребёнок к шоколадным конфетам, впервые попробовавший их из рук матери и теперь уже не умеющий остановиться, пока все они не будут съедены.  — Оно тебе больше не требуется.