Однажды я увижу свет, или Альтернативный конец для всех

– Добро пожаловать, Саске-кун! – Саске вздрагивает, когда замечает невысокую фигуру Рэй перед собой. Та улыбается мягко, стоя в дверном проеме. Саске испытывает странное желание неловкости: зачем он только пришёл? В какой-то момент ему показалось, что это будет хорошим решением. Он кутается в свой плащ интенсивнее, кивая женщине. – Заходи. Кагами говорила, что ты, возможно, придёшь, – Рэй хочет помочь ему снять плащ, но Саске делает это сам, всё ещё испытывая смешанные чувства. Та делает вид, что всё в порядке, проходя за кухню и приглашая Саске сюда же. Саске кажется, что за последние два дня произошло слишком много всего для двух дней. Он кивает медленно Хикаку, и тот кивает ему также сдержанно в ответ. Больше на кухне никого нет. Теплый свет лампочки и запах жареного мяса почему-то ещё больше стесняют Саске. Но он не будет вести себя так трусливо, попытавшись уйти, после того, как сам пришёл сюда. Кагами его не заставляла, она предоставила выбор: либо придёшь, либо нет. «Если захочешь». Значит, Саске захотел. – Садись, Саске-кун, – улыбается Рэй, кладя перед ним столовые приборы и тарелку с тушеными овощами и мясом. За ним же порцию онигири, такояки и чашку мисо-супа. – Дети уже поели, никто не будет тебя смущать, – добавляет она, присаживаясь напротив. Саске вдруг испытывает к этой женщине симпатию, когда Рэй мягко улыбается и кивает. Они молча едят, сохраняя тишину, прерываемую иногда звоном из-за ударов вилок о края тарелок или же попеременных глотков чая. И Саске, ожидавший каких-то глупых фраз или нелепых попыток пообщаться, вдруг начинает чувствовать себя лучше. Это ему напоминает времена, когда он ел в одиночестве в своей квартире и даже то время, когда они ужинали вместе с семьей. Все ели всегда молча. Он ест, не испытывая особого чувства голода. – Спасибо, – говорит он, потому что этого требует вежливость. И потому что он не испытывает больше ненависти к этому дому и этому месту. Рэй опять улыбается, вставая со своего места и убирая грязную посуду в мойку. Саске думает, о ней ли говорила Кагами, сказав, что Рэй тоже шиноби. – Почему ты пришел? В кухне повисает тишина. И если бы для кого-то такой вопрос был бы грубостью, то Саске воспринимает как обычный вопрос. Потому что и отец, и Итачи, и сам Саске всегда задавали вопросы напрямую. Тактично спрашивала в их семье только Микото. – Не знаю, – отвечает он, переводя взгляд на Хикаку. Тот кивает. – Твой отец, Фугаку, считается мне четвероюродным братом, – говорит Хикаку. – Будь клан жив, это бы не имело никакого значения. Но нас мало, так что даже такая несущественная связь играет роль. – Сколько сейчас человек Учиха? – Вместе с тобой 37. Ничтожно мало, думает Саске. Клан в Конохагакуре насчитывал порядка четырехсот без гражданских. И всё же больше, чем он один. – Это ничто для такого клана и ничто даже для других кланов, – словно прочитав мысли Саске, говорит Хикаку. – Однако, когда прибыли в страну Снега, их было всего шесть. Если всё будет идти так дальше, то, возможно, через несколько поколений клан будет восстановлен. – И тебя устраивает это? – вдруг спрашивает Саске. Хикаку вздрагивает, а Рэй поднимает на Саске недоумевающий взгляд. – Вы ведь не Учиха. Хикаку моргает, напрягаясь. Он всматривается острым взглядом в холодные глаза Саске. Но отступает, соглашаясь со словами Саске. – Пока мы не можем на это повлиять. Нас слишком мало, а из-за браков вне клана, в которые вступали предки, ради увеличения численности, немногие пробуждают шаринган. – Сколько человек? – Те, кто застал гражданскую войну во время Третьей мировой, все. Четырнадцать человек. И пятеро пробудили несовершенный шаринган, – отвечает Хикаку точно, и, очевидно, он ведёт учет. – Пока с такой численностью без шарингана перелома не наступит. Саске молчит, размышляя. – Есть ли те, кто пробудил Мангекё Шаринган? Хикаку молчит, а Рэй напряженно смотрит на него. – Из живых двое. Но никто не сумел им овладеть, – наконец, отвечает Рэй, глядя на мужа. – Кто? – Хикаку и Кагами. Саске переводит взгляд на Рэй. Та смотрит на него в ответ спокойно. – Слепота, в которую ведёт его использование, останавливает меня от его развития, – подает голос Хикаку. – А Кагами? – Тоже. К тому же, она не способна контролировать его. Использовать его, зная, что это приведёт к слепоте, имеет смысл только при активных действиях, – Рэй переводит взгляд с мужа на Саске и замечает в его глазах вопрос. А возможно, ей он лишь показался. – Многие пробуждали Мангекё во время войны, но почти все погибли. Хикаку убил своего брата во время сражения, когда тот был ранен, и они были окружены. Саске сжимает кулаки под столом. – Кагами же… – в голосе Рэй опять появляется неуверенность. – Её мать погибла на её глазах, прикрыв Кагами собой, – говорит Хикаку. – По крайней мере, так думает Кагами. Саске вздрагивает, чуть нахмурившись. – Что ты имеешь в виду? – Она действительно пожертвовала собой, но с одной целью: пробудить Мангекё у Кагами. Можно сказать, мысли о будущем клана вынудили её сделать это. На войне умирали многие, и отец Кагами погиб там же. Однако, это только пробудило трёхтомойный шаринган у Кагами. Вероятнее всего, это было из-за того, что Кагами была ещё ребенком. Тогда Нацу решила, что это из-за того, что Кагами не ощутила это. Смерть на её же глазах. – Она пробудила Мангекё из-за смерти отца Кагами? Разве не лучше было бы ей самой пробудить его, чем действовать так? – Саске вдруг ощущает отвращение к матери Кагами. – Нет, – мотает головой Рэй. – Нацу не была чистокровной Учихой. Её отец был не из клана. Шанс пробудить шаринган был ниже, к тому же, раньше считалось, что женщинам из клана пробудить его очень тяжело. Многие факторы сыграли против неё. И, полагаю, Изао не был для неё самым дорогим человеком. Смерть дочери вызвала бы у неё больше чувств. Но никто не будет убивать своего ребенка ради шарингана, Учиха не бессердечные. Нацу предпочла умереть, чтобы дать Кагами возможность стать сильнее. – А что, если бы это не сработало? Если бы Кагами не любила бы так мать? Рэй с Хикаку опять переглядываются. – Кагами ограничивали в общении с другими. Её миром были родители. Нацу была прекрасной матерью и полностью занималась ею. Это была практика, которая существовала до нашего времени, включая поколение Кагами. Старейшины пережили гражданские войны и междоусобицы, они были готовы к войне, а это означало смерти. И обычно это были смерти взрослых. Значит, дети должны были пробуждать шаринган, глядя на смерти родителей. Саске опять ощущает пульсацию там, где находилось сердце. – А чтобы это происходило, нужны были эмоции. Семейные узы. Любовь, потеря от которой пробуждала бы шаринган. Дети ещё не сильно понимают, что такое потерять любимых людей, и для усиления эффекта их заставляли считать родителей самыми важными людьми, мир без которых терял краски. Поколение Кагами стало таким, потому что в четыре года она встретила войну. До этого она знала только родителей. И в её пять лет Нацу приготовилась: она взяла её с собой на сражение, а затем пожертвовала собой на её глазах. – А если бы Кагами убили? – Мы прибыли туда. Мы забрали её, как и договаривались с Нацу. Саске вдруг испытывает самое настоящее презрение к этой женщине. – Мы травмировали её сознание и психику. Сражения она не запомнила, потому что всё было перечеркнуто смертью последнего для неё дорогого человека. Она пробудила Мангекё. Эту же практику решили применить некоторые взрослые клана на случай своей смерти, однако, смерти оставались напрасными: дети сходили с ума, либо же погибали в сражении. – Разумеется, для осуществления такого плана нужно было всё продумывать. Как сделала это Нацу. Однако, такая тактика не была массовой, успех может быть единичным. После этого, когда мы получили подрастающее поколение с травмами, старейшины пришли к отказу от неё, – Рэй вздыхает. – Кагами выросла другой, потому что её мать спланировала всё: это должно было быть актом самопожертвования, а я и Хикаку забирали её к себе, заботясь о ней. – Она сделала её сиротой, лишила детства и разрушила психику, – говорит Саске, делая вывод. – Ради силы. – Кагами выросла со знанием того, что её родители – герои, любившие свою дочь и пожертвовавшие собой ради её будущего. Её просто обманули. – Тем не менее, научилась она использовать шаринган только к 13 годам, потому что вскоре наступил мир. А в наступлении мирного времени Мангекё ей был не нужен. Мы не знаем, сможет ли она когда-то научиться его контролировать, – заканчивает Хикаку, всё это время наблюдая за Саске. Тот прикрывает глаза, обдумывая всё это. Какой же это идиотский поступок. Какой родитель так поступит? Как можно так поступать со своим ребенком? – Это была война, Саске, – опять будто прочитав его мысли, говорит Хикаку. – Война меняет мышление, заставляет действовать рационально и расчетливо. Нацу, чтобы ты не думал, любила Кагами. Был риск, огромный риск, что Кагами погибнет, что не пробудит Мангекё, в конце концов, ей было только 5 лет, ей могло просто не хватить нужного чувства горя. Но Нацу не просчиталась. Думаю, она продумывала этот план даже до наступления войны. Откровенно говоря, она одна из немногих в те времена, кто мыслил не только эмоциями. Да, так может поступить только хладнокровный человек. Продумать свою смерть даже до таких абсурдных мелочей. Эта Нацу вдруг напоминает ему Итачи. – Значит, из полноценных пользователей Мангекё только ты, – Саске спустя долгое время заговаривает, глядя на Хикаку. – Да. – Однако, есть мертвые пользователи Мангекё. Неужели вы не забирали их глаза? Пиала в руках Рэй вдруг покачивается, и часть чая проливается на стол. – Враги могли обнаружить нескольких мёртвых Учих. Вы не думали об этом? Хикаку смотрит на него с долей изумления. – Я думаю… – Рэй вытирает пролитый чай, подавая неуверенный голос. – Мы этого не делали из-за того, что мало кто использовал в бою его. К тому же, во время сражения это…немного неудобно. – Пересаженный глаз может активировать шаринган позже. Хикаку моргает. – Когда я пересадил себе глаза брата, я получил Вечный Мангекё, – говорит Саске, размышляя над своими словами. – Но перед его смертью он был деактивирован. – Ты получил…Вечный Мангекё шаринган? – Хикаку действительно изумляется, приподнимая брови. – Значит, ты второй человек в нашем клане, сделавший это. После Учиха Мадары. Саске кивает. – Похоже, это большое упущение нашего клана, – с настоящим разочарованием говорит Хикаку. – Мы не знали об этой возможности шарингана. Многие годы мы считали, что пересаженный шаринган пробудить нельзя, если он не был активирован при пересадке, – он встает, подходя к окну и глядя на улицы квартала. – Та каменная скрижаль…многое было недоступно нам, пока мы не имели Мангекё. И даже так…мы всё ещё многого не знаем, – Хикаку скрещивает руки на груди, и его голос полон досады. – Теперь же она недоступна для нас насовсем. Саске молчит. Рэй тоже. – Саске, – Хикаку впервые произносит его имя за вечер. – Ты был тем, кто отомстил за наш клан, – Саске вздрагивает. – Учиха Итачи… Хикаку задумчиво замолкает. – Почему он это совершил? И это вопрос, которого Саске внутри себя всегда опасался. Он не знал, что ответить на это части своего клана? С одной стороны, они ему никто. Предатели, ушедшие из Конохи. С другой – это его клан тоже. Они такие же Учиха, как и он. Остальные не заслуживали правды, но они? – Наш клан готовил переворот. Брат получил приказ от верхушки Конохи остановить его. Становится слышно, как барабанит по стеклу накрапывающий дождь. – Значит, всё же отношение к клану ухудшилось, – Хикаку смотрит на капли, стекающие по обратной стороне стекла. – Твой брат был шпионом внутри клана? – Клан считал его шпионом внутри деревни, а деревня считала внутриклановым. И в итоге Итачи выбрал деревню, – Саске закрывает глаза. Хуже уже не станет. – Почему выжил ты? В клане больше не было детей? Тебя не было дома? – вопрос ироничный, но в голосе мужчины, ни капли сарказма. – Итачи согласился уничтожить клан своими руками при условии, что мне сохранят жизнь. Здесь, в свете теплого домашнего уюта и запаха еды, такие разговоры кажутся Саске ещё более бессмысленными. – Власть уже знала, что клан готовится к перевороту, а, значит, его уничтожение было делом времени. Целиком. Поэтому Итачи взял это дело на себя, потому что только так, он считал, я останусь в живых. – Клан бы не выстоял против всех шиноби целой деревни, – соглашается хладнокровно Хикаку. – Это глупая затея, если они хотели добиться успеха. Скорее всего, полегла бы большая часть сил Конохи, но и от клана бы вряд ли что-то осталось. – Возможно, у них был какой-то другой способ, чем простая война внутри деревни, – предполагает Рэй, глядя вопросительно на Саске. – Воздействие с помощью гендзюцу? – Хикаку поворачивается к Саске. – Да. Они планировали использовать технику, способную выдавать мысли использующего за мысли того, на ком данную технику использовали. Это мог делать один из членов Учиха. Учиха Шисуи. – О нём я тоже слышал, – соглашается Хикаку. – Об его технике Телесного Мерцания знали и за пределами Пяти Великих Наций. – Его техника, Котоамацуками, как рассказал мне брат, была совершеннейшей техникой гендзюцу. Они планировали сделать так, чтобы Третий Хокаге отказался от поста Хокаге в пользу моего отца. А сам же Шисуи хотел наложить Котоамацуками на моего отца, чтобы тот отговорил Учиха от восстания. Хикаку кивает. – Но, один из советников, Данзо, украл его глаз и помешал плану Шисуи. Он не доверял ему, считая, что однажды Шисуи может поменять свое мнение и встанет на сторону клана. – Логично, – вновь кивает Хикаку. – Вот как, значит. В Учиха были те, кто был предан деревне больше. И именно на них возлагали большие надежды. – Мой брат был гением. Он должен был стать следующим главой клана. – Неудивительно. Глядя на твои способности, я уверен, что вы вдвоем могли бы стать лучшими шиноби за всю историю клана. – Мой брат был идеальным. – А ты сильно недооцениваешь себя, – спокойно отмечает Хикаку. Саске предпочитает промолчать.

***

Саске решает переночевать в гостинице, несмотря на предложение Рэй постелить ему в гостевой комнате. Он думает, что ему опять придётся думать всю ночь. Но этой ночью у него в голове всё определенно ясно. Саске смотрит на полную луну, мягко заливающую своим светом половицы и половину его кровати, и, наконец, он спокойно засыпает. И ему снится брат.

***

На небе зажигаются первые звёзды, когда команда дипломатической миссии делает первую остановку. – Итак, нам осталось 2 дня пути, – сверяется со своими данными Юхико, работница из отдела по ведению переговоров, которую Хокаге отправил для заключения договора в Страну Снега от имени Страны Огня. – Мы остановимся здесь? – Наруто указывает пальцем на стоящий за ним указатель «Горячие источники, 2 км». Девушка кивает и поправляет очки с тонкой оправой на носу. – Если я не ошибаюсь, это город Ясахани, – девушка осматривается в городе. – Хорошенько отдохнём в горячей водичке, да, Сакура-чан? Сакура радостно кивает: у неё уже болели ноги от слишком стремительного перемещения по стране. Наруто, предвкушая полноценный ужин и теплую воду, уже расплывается в блаженной улыбке, пока Сакура не приводит его в себя легким тычком пальцем в плечо. – Ну, чего стоим? – усмехается Сакура, глядя на довольного Наруто. – Попробуй только подглядывать, Наруто, клянусь, от твоего лица ничего не останется, – вдруг решив, что это лицо человека, задумавшего какую-то шалость, угрожает Сакура. И Наруто быстро-быстро кивает.

***

Девушки медленно погружаются в воду, и Сакура с самым настоящим удовольствием окунается полностью. – Как же хорошо, – вздыхает Юхико, откидываясь на теплых камнях. Сакура чуть позже присоединяется к ней, соглашаясь. Пар, исходящий от воды, размывал лицо собеседницы, а за перегородкой слышались мужские разговоры. Сакура расслабляется, чувствуя, как ноют икры мышц от долгой ходьбы. Они уже давно не выбирались из деревни на такие расстояния: всё в рутине и восстановлении Конохи. – Так, Сакура-чан, вы с Наруто-куном встречаетесь, да? – Юхико хихикает, снимая с головы свернутое полотенце и кладя его на горячие камни. – Завидный у тебя парень, – она слегка поддевает Сакуру плечом, подмигивая. Сакура вспыхивает. – Что? Нет, конечно! – возмущенно говорит Сакура. – Мы…же друзья! – она вдруг давится словами, чувствуя себя Хинатой. Она залезает под воду, оставляя над поверхностью только глаза, и возмущенно булькает, отплывая от смеющейся напарницы. – Тогда я заберу его себе, не против? – вновь подмигивает хитро Юхико и игриво приподнимает брови. Сакура давится водой и начинает неистово кашлять, пугая ещё двух девушек, плавающих на противоположной стороне бассейна, и привлекая внимание мужской части. – Сакура-чан, ты там в порядке?! – Наруто, узнав в источнике хрипящих звуков из преисподней свою подругу, начинает истерично стучать по тонкой рисовой перегородке. – Что вы там с ней делаете, даттебайо?! Сакура, красная и умирающая от прерывающегося поступления кислорода в организм, становится ещё более смущенной, понимая, что стала объектом слишком пристального внимания всех в этой купальне. Она подбирается к перегородке, кладя руку на неё, и задыхающимся голосом выдавливает из себя «Замолчи, Наруто, я в порядке».       Когда она останавливает свой непрекращающийся приступ кашля, проходит минут пять, и тогда останавливается и Наруто, искренне переживая за происходящее с Сакурой. – Я просто подавилась водой, – испытывая адское смущение, вполголоса поясняет Сакура, губами прилипнув к перегородке. – О, я понял, Сакура-чан, – слегка севшим от беспрестанных криков отвечает ей Наруто. – Значит, сейчас всё в порядке? – Да, так что давай успокоимся и вернемся на свои места, – кивает головой Сакура. А за её спиной раздается насмешливое: – Сакура-чан, ну, раз ты собралась выходить, то полотенце вон справа. И Сакура опять вспыхивает до кончиков ушей. На той стороне подозрительно смолкает Наруто. – Эм, да, я уже выхожу, – прерывисто лепечет Сакура, с тревогой поглядывая на перегородку, за которой находился сейчас тихий Наруто. Она быстро выбегает из купальни, заворачиваясь в белое махровое полотенце.       – Вот же Юхико! – негодует Сакура, сняв полотенце и надев на себя теплый белый халат. Интересно, что там о ней подумали за перегородкой? А Наруто? Наруто-то чего там замолчал? Сакура опять чувствует, как покалывает щёки от смущения. О нет! Взгляд зеленых глаз падает на собственное отражение в большом напольном зеркале, стоявшем в их номере с Юхико. Неужели он подумал…об этом? О Боже! Извращенец! Сакура, вдруг придумав самой себе проблему и мысли Наруто, швырнула в зеркало полотенце со своих волос, злобно скалясь про себя. Если там Наруто что-то себе и надумал, она ему устроит такое, - думать забудет сразу же. Куноичи грозно топает к своей кровати, доставая из своего рюкзака сменную одежду. А ведь всё началось из-за чего? Из-за глупых вопросов Юхико! Вот и напридумывала себе всякое, а Сакуру этим сбила с толку. – Ты уже всё, Сакура-чан? – Юхико тут же, словно почувствовав, что о ней думают, чудесным образом материализовалась перед дверью в их номер. – Ага, – обреченно вздыхает Сакура. На улице уже темно, и даже сам торговый городок стих. Она смотрит через окно на огромную луну, а потом поворачивается к Юхико. – Так, что с моим вопросом? И почему…что тут полотенце делает? – Юхико удивленно поднимает пальцем белую ткань с пола, глядя на Сакуру. Та пожимает плечами и встает, забирая из рук недоумевающей напарницы махровое полотенце. – Ни себе, ни людям, да, Сакура-чан? – без издевки, но усмехаясь, спрашивает Юхико, промакивая волосы своим полотенцем. – Я о Наруто-куне. – Чего ты вообще говоришь? – спрашивает Сакура, держа в руках полотенце и намереваясь выйти на крышу, чтобы повесить его на сушилку. – Ну, раз ты с ним не встречаешься, может, мне уступишь его? – хихикает девушка, идя к своей кровати. Сакура с силой сжимает дверную ручку. – Наруто – не вещь, – с раздражением чеканит она. – Ни я, ни кто-то ещё не распоряжается им, понятно? Хочешь чего-то от него, подойди и спроси его самого. Рот девушки удивленно округляется. – Да ты чего? Я же шучу. Конечно, я не хочу, чтобы ты его «отдала». Он довольно милый, я бы, правда, хотела стать ближе к нему, – Юхико складывает очки на прикроватной тумбочке и укладывается на постель. – Просто заметила, что между вами что-то есть, – она засовывает руки под подушку и пожимает плечами вяло. – Поэтому уточнила. Не злись, – добавляет она примирительно, закрывая глаза. Сакура выходит, закрывая дверь уже без такой агрессии. Ух, и чего это на неё нашло?       Она поднимается на крышу, взглядом ища проволоку для сушки вещей. Благополучно повесив свое полотенце на одну из них, она усаживается на скамейку, поставленную у края крыши. Похоже, это для таких любителей поразмышлять на крышах. Сакура прикрывает глаза, давая любопытному ветру ласкать её лицо, приподнимать и опускать пряди волос, щекоча кожу. Когда она открывает глаза, луна кажется ещё ближе и ещё больше. Похоже, уже за полночь. Сакура слышит скрип и тихие шаги за собой, и тут же оборачивается. – Сакура-чан? – хриплый голос Наруто она узнает сразу же. – Да, это я, – отвечает Сакура. – Ты почему не спишь? – Хотел подумать перед сном, а в комнате как-то… – Наруто пожимает плечами, и Сакура улыбается, похлопывая по скамейке ладонью. Наруто садится, и они немного молчат. – Я не мешаю тебе тут думать? – легкая усмешка трогает губы Сакуры. Она смотрит на профиль Наруто и вдруг вспоминает про инцидент в купальне. И покрывается румянцем, припоминая свои размышления о притихшем Наруто. – А ты? Наверное, не очень теперь после такого кашля, да? – Наруто вдруг поворачивается к Сакуре, тревожно замечая румянец на её щеках. – Эй, Сакура-чан, ты в порядке? Ты не болеешь? – Наруто автоматически прикладывает руку к её лбу, разглядывая девушку ещё тревожнее. Сакуру будто отмораживает. Она резко отодвигается, успокаивая себя тем, что это же просто Наруто. Ну. Просто её Наруто. – Да-да, – она трёт ладонью лоб, улыбаясь юноше. – Глупость такая, если честно! Вся эта история… – Ага, – кивает Наруто. – Если что, ты там…ничего… – Сакура не знает, как сказать Наруто всё правильно. – Юхико тоже болтает всякое…я, если что, в полотенце была! – заканчивает она, хмурясь и отворачиваясь. – Да? Ну, хорошо, а то я подумал, тебе, наверное, неловко было, даттебайо, – расслабляется Наруто. – Не знал, что сказать, подумал, лучше замолчать, ну, чтобы хуже не сделать. Сакура поворачивается так резко, что у неё хрустят хрящи позвонков. Она останавливает свой взгляд на лице Наруто, который смотрит вперед, на сияющую белизной луну. Он выглядит непривычно серьезным и хоть Сакура прекрасно знает такого Наруто, ей всё ещё неловко видеть его таким. Она вдруг с щемящим чувством тепла думает, что Наруто так много думает о других. И никогда о себе. Как она могла подумать так о нём. – Так о чем ты думаешь, Наруто? – Сакура внимательно следит за мимикой друга. – Хех, – вдруг выдает Наруто, а потом неловко чешет затылок рукой. – Знаешь, Сакура-чан, иногда я думаю, какой из меня получится Хокаге. Это было моей мечтой с самого детства, но теперь, когда Какаши-сенсей серьезно планирует рекомендовать меня, я думаю, справлюсь ли я с этим? Не подведу ли людей? – Наруто опускает голову. – Все стали верить в меня, но я уже сам не знаю, смогу ли когда-то оправдать их веру, даттебайо! Я ведь…совсем тупой, чтоли, – выдает нервный смешок Наруто. – И все эти бумаги такие сложные для меня! Они как будто смеются надо мной каждый раз, когда я их беру. Будто Бумажное Клонирование создают и их становится так много, даттебайо! – Наруто становится всё эмоциональнее, но Сакура не останавливает его. Очевидно, Наруто давно хотел это сказать. Она молчит, внимательно слушая его. – А ещё. Я думаю, что я могу сделать для людей? Я хочу сделать счастливое время для всех, чтобы мы смогли открыть друг другу сердца, сделали шаг навстречу друг другу и стали понимать боль каждого из нас, – Наруто вдруг останавливается и хмурится. – Но не знаю…не знаю, как это сделать. Это же так серьезно, даттебайо! А я никогда не был серьезным. Кажется, много я на себя взял, Сакура-чан, – вдруг грустно улыбается Наруто, и куноичи кажется, что даже этот ветер стал холоднее. Она не может этого видеть. Нет, только не грустную улыбку Наруто. Сакура обеими ладонями обхватывает щеки Наруто и поворачивает его лицо к себе. Тот, кажется, забывает, как дышать. – Наруто, послушай меня. Да, ты действительно такой идиот, – говорит Сакура, глядя прямо в глаза ошарашенного юноши. – И очень часто несерьезный, ведёшь себя как дурак и вообще… Но, ты ошибаешься. Ты один из лучших людей, которых я знаю. Ты никогда же не сдаешься, да? Как ты можешь говорить, что ты не можешь сделать людей счастливыми? Одним своим видом ты заставляешь верить меня в нашу победу и успех, даже в самой дурацкой ситуации, и не только меня. Да, может быть, ты не справляешься с бумажками и всякими документами, но ты хочешь помочь людям и сделать их жизни лучше, а значит, ты уже отличный Хокаге! – Сакура улыбается Наруто криво, потому что внутри неё крутится огромный шар тысячи слов, и она не может сдержать его. – И я всегда буду поддерживать тебя, и Какаши-сенсей, и Саске-кун, и все, все мы, всегда будем рядом, чтобы помочь тебе в любую минуту, как помогал всё это время нам ты, – Сакура чувствует в горле комок и как щиплет в уголках глаз. – Если бы не ты, Наруто, я, правда, не знаю, смогла бы я сделать хоть что-нибудь. И, я уверена, тебе это скажет любой житель Конохи. Ты сделал для деревни больше, чем кто-либо ещё, так что не думай, что ты не справишься! – Сакура в порыве чувств, и стремясь скрыть стекающие слезы по щекам, притягивает к себе Наруто. Тот теряет дар речи, чувствуя предательскую дрожь в руках. Он несмело тянет руки и кладёт ладони на крылья лопаток подруги, обнимая её неловко. Эта ночь вдруг становится для Наруто прекраснейшей: цветочный запах волос Сакуры-чан, её вздрагивающие руки и теплая кожа, её голос, её слова, врезавшиеся теперь накрепко в память, черное полотно неба с рассыпанными на нём мириадами звёзд, таинственно освещающая всю землю луна, и даже этот холодный ветер, становятся волшебными. Проходит пара минут объятий, в которых каждый из них чувствует себя комфортно, прежде чем Сакура отстраняется, вытирая незаметно, как она думает, дорожки слез с щёк. Она встряхивает головой, а потом встаёт, и смотрит на луну. – Я вела всегда себя так глупо, по-детски, и была столько раз бесполезной для тебя, когда ты готов был пожертвовать всем ради меня. Мне жаль, Наруто. Иногда я думаю, что моей жизни не хватит на то, чтобы отплатить тебе всем, что ты сделал для меня, – Сакура опять испытывает этот странный рой чего-то внутри себя, и она прерывается, глотая воздух. – Но давай хотя бы эту жизнь проведем так, чтобы я могла быть рядом, помогая тебе, – она оборачивается, нежно улыбаясь Наруто. – Ты отплатишь мне тем, что будешь счастлива, Сакура-чан, – заявляет Наруто, вставая со скамейки. – Этого будет достаточно для меня, – говорит он, улыбаясь так ярко, что его глаза превращаются в щелочки. – Спокойной ночи, Сакура-чан, – Наруто закидывает руки за затылок и уходит обратно к двери, ведущей к номерам. Он спускается по лестнице, отпуская эту улыбку, позволяя искренней, слишком болезненной, улыбке вылезти наружу. Он закрывает дверь в свою комнату, думая о том, что, главное, чтобы Сакура-чан была счастлива, пусть даже не с ним.       Сакура со вздохом садится на своей кровати, думая об этой фальшивой улыбке Наруто. Она её ненавидит. Потому что так всегда бывает, когда там, внутри, Наруто обязательно разрывает эта ненавистная Сакуре боль. Куноичи закрывает глаза рукой, думая о том, что она искренне желает найти Наруто того человека, который бы мог быть достоин его любви и сделать его счастливым.

***

– С возвращением, нээ-сан, – Кагами вздрагивает, когда видит перед своим носом сонную Наори. Та прошмыгивает мимо девушки в ванную, а Кагами заходит в свою комнату, бросив тихое «доброе утро». Она снимает с себя шелковое розовое кимоно с вышитыми журавлями, в котором пришлось делать доклад для Акиры-сана, потому что она устала всю ночь танцевать, пить, разговаривать с богачом по фамилии Ямагучи, для того, чтобы выудить информацию о преступнике-бандите Казиро, обкрадывавшего со своей свитой экономически важнейший город Страны Рек – Сугуни. Те заказали это дело ей, потому что что-то Акира-сан там сделал. Безделушное задание, но у Кагами ноют спина и икры, потому что танцевать в неудобных дзори – отвратительнейшая вещь. Она смывает приготовленной для неё Рэй-сан водой макияж, снимает неудобные дзори, которые уже протерла, и убирает в шкаф. Кагами снимает хомонги, долго возясь с косихимо на руках и по бокам. Вышитые журавли в последний раз взмахивают крыльями и прячутся в складках шелка, который падает на пол. Следом снимается белого цвета нагадзюбан, а потом и сасоёке и хададзюбан. Кагами уже испытывает огромнейшего рода усталость, но, сжав зубы, продолжает снимать свой многослойный костюм для задания. Наконец, она снимает гребешок и распускает тугую прическу, старательно деланную вчера руками Рэй и Наори. И падает на кровать, закрывая с наслаждением сухие глаза. – Вчера Саске-сан приходил, – говорит шепотом в закрытые сёдзи Наори. По ту сторону хранится молчание. – Ладно, спи. «Приходил, значит?» Кагами слегка улыбается и через несколько секунд начинает сопеть, засыпая.