Пролив красных катамаранов

      — Я не заставлю людей идти на подобное. Даже другой полк не сильно изменит ситуацию. Нацистов много, — Жилин начинает злиться. Предыдущая битва не прошла бесследно, и теперь, когда ему назначают серьёзную операцию с гораздо превосходящими жертвами, полковник не может пересилить даже самого себя.       Он видит, как сильно раздражает своим несогласием и спорами генерал-майора, но поделать ничего не может. Слишком уж дороги Жилину были его собственные солдаты. Да и кто бы в здравом уме стал бы отправлять их всех на верную погибель? Полковник хмурится и садится за стол, буравя начальство взглядом.       — Выполнять, — сквозь зубы рычит генерал-майор и бросает бумаги прямо перед Жилиным, то ли случайно, то ли в потоке гнева. Выверено разворачиваясь на каблуках, он покидает палатку, оставляя после себя мёртвую тишину, словно битва уже случилась, и все смерти пришлись на эту чёртову палатку.       Полковник даже не берёт бумаги в руки, а лишь устало трёт лицо, откидываясь на спинку стула. Идти против старшего командования нельзя. Это основное правило, которому учат в армии, и уж Жилин-то его точно никогда не забудет. Он и сам не замечает, как в пальцах оказывается карандаш, как тот начинает постукивать по столу, и как на этот стук вторгаются в палатку. Неожиданно и тихо, словно лесной зверь.       Катамаранова он не видел давно. Даже после битвы тот словно куда-то испарился. И теперь он здесь. С поцарапанным лицом и перемотанной шеей. «Обычно от раны в шею люди быстро умирают» — думается Жилину, но эти мысли он отбрасывает, прекрасно понимая, что капитана нельзя отнести к обычным людям.       — Здравствуйте, товарищ полковник.       На лице его не отражается ничего, лишь глаза поблёскивают от солнечного света. Садится Катамаранов на угол стола полковника, прямо рядом с ненавистными бумагами, и кладёт на них ладонь, бросая быстрый взгляд, но тут же переводя его на Жилина.       — Как вы с такой слабохарактерностью дослужились до своего чина? — ухмылка. Неприятная ухмылка появляется на его лице. Игорь снова расслаблен, понимает же, что ничего ему не будет за такие слова.       — Уйди, — хмурится Жилин, отмахиваясь одной рукой от капитана и даже не смотря на того.       — Я-то уйду, а вы дальше пытайтесь спасти всех и каждого.       — Ты подслушивал?       — Нет. У вас на лице всё написано, — Игорь как будто смеётся над ним, и это не может не раздражать.       Облегчённо выдохнуть случается лишь когда тот уходит. Слова неприятные, но то, что они были произнесены, даёт какую-то странную разгрузку. Жилин и правда не сможет спасти всех, но в его силах постараться спасти как можно больше. И для этого нужно поработать. Хорошо поработать над планом.       Для чего он и созывает весь офицерский состав, в том числе треклятого Катамаранова, которого он только что выгнал, который каждым своим появлением прорывает яму прямо в черепе Жилина, оставляя там свои слова, мысли, себя. Ещё немного и там в принципе ничего от оригинала-то и не останется. Тем не менее, как офицер он очень даже неплох, его рота почти не понесла урона. Точнее было бы сказать, не потеряла ни одного человека, отправив, тем не менее, некоторых в медсанбат. Связано ли это было с блестящим руководством или со случайным везением, никто знать не мог.       Расчертив все пути нападения, разработав оптимальные пути, Жилин всё не мог выпустить из головы завтрашнее утро, когда всё и начнётся. Спать он тоже не мог, даже шум деревьев за окном его не убаюкивал. Слышались чьи-то тяжёлые шаги, больше похожие на медвежьи, чем на человеческие, но полковник был уверен, что ходил там никто иной, как…       Катамаранов вошёл в его палатку бесцеремонно, как и всегда. Но только ночью он обычно не появлялся. Да и вообще в полковничью палатку ночью никто не имеет права входить.       — Как дела?       Вопрос короткий, голос тихий, но бьёт по ушам сильно, заставляя Жилина присесть на кровати и окинуть взглядом тёмный силуэт. Ответ очевиден, а потому никто его не произносит. Полковник лишь встаёт с кровати и подходит к ночному гостю, даже сам не особо понимая зачем.       — Прекрати вламываться в моё личное пространство, — только и произносит Жилин устало, осматривая едва заметные во тьме шрамы.       — Я не вламываюсь. Это сон, — тихо шепчет Катамаранов, наклоняясь к его лицу с каким-то особенным оскалом, — Ложись в кровать и дай природе тебе помочь.       Жилин подчиняется. Даже если это не сон, оставаться лучше в постели. Он довольно быстро добирается до кровати, забираясь под одеяло. Катамаранов исчезает также странно, как и появляется. Полковник закрывает глаза и пытается расслабиться, когда палатку сносит к чертям, оставляя его кровать посреди чистого поля. Солнце больно бьёт в глаза, и, распахивая их, Жилин садится на кровати, тяжело дыша, словно пытаясь наполнить лёгкие этим приятным воздухом навсегда, выплюнуть всю пыль, скопившуюся в огромных количествах за эти немногие дни.       Долго сидеть он не может, встаёт. Пшеница приятно расступается перед телом полковника, словно мягкие руки, касающиеся каждого уголка его тела. Жилин прикрывает глаза и будто бы падает на неё, но проваливается сквозь, оказываясь посреди тёплого пляжа. Зарываясь ступнями в тёплый песок, он мечтает только о том, чтобы сон никогда не заканчивался. Такой приятный, медленный и тягучий он здорово расслабляет сознание и помогает прийти в себя.       Но сны не вечны. Едва солнце бьёт в глаза Жилин встаёт. Время пришло. Одевается он быстро, впервые за долгое время выспавшийся. Командует офицерам начинать атаку, а что-то глубоко внутри него ёкает, снова поднимая вчерашние мысли. Но командир должен быть суров и уверен. Поэтому Жилин цепляет маску равнодушия и остаётся ждать. Ждать исхода всегда трудно. Не так трудно, как было в первый раз, но гораздо легче не стало. Даже на десятую битву он будет нервничать. К такому не привыкнуть.       В этот раз бой долгий, но Жилин терпелив. Он не может торопить исход. Надеется на реалистичный — возвращение многих, но не всех — кто-то точно погибнет, и ничего с этим не сделать. Если бы можно было «выключить» войну, то он бы выключил без малейших колебаний. Но кнопки такой нет. Да и если бы была, то лидеры двух стран вряд ли бы использовали её.       Ряды возвращающихся солдат заметно поредели. Видя это, полковник чувствует, как огромный камень ответственности падает ему на голову, превращая череп в обычную стеклянную вазу, которую по неосторожности уронил маленький ребёнок. Жилину трудно смотреть на живых бойцов, ещё труднее на раненых. Идти на поле боя и смотреть на трупы он и вовсе не рискует.       Солдаты всё также пытаются отметить счастливое возвращение, но на этот раз Жилин не спешит к ним. Для него отмечать тут нечего. Практически нечего. Разве что выживание немногих солдат. К нему пусть и отправят пополнение, — в этом полковник не сомневается, — но люди всё равно погибли. Переживая об этом каждый чёртов раз, Жилин лишь глубже чувствует каждую утрату. Это было неудивительно, учитывая тот факт, что его отец погиб ещё в первой мировой, отравленный немцами. Теперь в глазах каждого погибшего он видел лишь его.       Жилин ополаскивает лицо ледяной водой — первым знаком наступающей осени, — и направляется к концу лагеря. Прямо к тренировочному полю. Можно было бы решить, что найти он пытается Катамаранова, который каждый раз немного приводит его в чувства и даёт заземление, но это было не так. Направлялся полковник к лесам, собираясь найти там хоть толику покоя, ведь именно в лесах он частенько пропадал в детстве. Вторгаться в лес было приятно. Здесь можно почувствовать истинное уединение и единение с природой, но последнее было не слишком уж важно для Жилина. Тем не менее, взгляд цепляет пробегающая мимо лисица. Шкура на ней была яркая, но окроплённая кровью, ровно, как и её пасть. Будто бы она тоже участвовала в битве. Это было абсурдом, потому и вернуло полковника в реальность.       Расположившись под одним из деревьев, Жилин смотрит на небо, такое чистое, странное. Ни одного самолёта не пролетает, не слышно выстрелов, только деревья тихо шелестят да иногда слышны птицы, будто и нет в этом лесу никакой войны, словно и не умирает никто за несколько сотен метров отсюда.       — Здравствуйте, полковник, — раздаётся тихий голос, а из-за деревьев выходит Катамаранов. Выглядит он, откровенно говоря, паршиво: на лице пропитанная кровью повязка, прикрывающая левый глаз, застёгнутый, наконец, китель порван в районе рёбер и также покрыт кровью. Несмотря на всё это, на лице его красуется улыбка. Но улыбка совсем не добрая, а дикая какая-то.       — Тебе бы в медсанбат, — озвучивает очевидную мысль Жилин, уже не удивляясь его появлению.       — Я и сам справляюсь, — Катамаранов снимает фуражку и садится рядом, окидывая взглядом Жилина, — Трудная битва сегодня была.       Полковник вздыхает, оставляя оба высказывания без внимания, и опускает голову, повторяя жест Катамаранова и снимая фуражку. Думать о войне не хотелось от слова вообще. Своим появлением капитан всё испортил, пустил все попытки Жилина отвлечься коту под хвост. Винить его в этом было бы глупостью, полковник и не винит.       Игорь кладёт руку на его плечо и аккуратно поглаживает. Полковник не представляет, зачем тот это делает, ведь успокаивать его не от чего. Он осторожно поднимает голову и смотрит на капитана долгим взглядом, словно пытаясь прочитать его. В тени карих, почти чёрных глаз Жилин не находит ничего, кроме скрытого безумия. В этом нет ничего странного. Только безумцы могут вести себя, как Катамаранов.       — Это только начало, — тихо шепчет Игорь, и по спине полковника пробегают мурашки.