(the heart i wanna hear) When I Fall Asleep

      Лето подошло к концу, и Чонгук слышит, как птицы щебечут ему вслед. «Возвращайся, возвращайся», — напевают они или, может быть, это всего лишь игры его воображения. Стены в его спальне остались прежними: все такие же неприступные и прочные. Тем не менее эта проклятая комната его душит. На протяжении целого года дни были совершенно одинаковыми, но, несмотря на все, Чонгук отчасти находит в этом некоторое успокоение: здесь ничего не происходит и никогда не произойдет.       Однако кое-что все же случается. Его мама берет с него обещание, что он вернется в школу, отучится последний год и наконец-то выпустится. Но каждый раз, когда он видит ее, умоляющую выбраться из своей комнаты, на глаза тут же наворачиваются слезы: это трудный для них обоих шаг. А когда Чонгук, притворяющийся спящим, чувствует ее обнимающие руки, это и вовсе разбивает ему сердце.       У него просто нет другого выхода. Целый год он потратил впустую, слушая, как за дверью мама оплакивает уже давно ушедшего человека. Чонгук не хочет добавлять лишний груз на ее плечи, что уж говорить о грусти и сплошном разочаровании. Все эти месяцы его поддерживали несколько друзей, он общался с ними и даже смеялся — только в пределах своей комнаты. Однако тогда он не стоял напротив коридора, ведущего к выходу, как прямо сейчас, с тяжестью на сердце, стучащем где-то в горле.       — Такси подъедет через пять минут, — говорит мама, глядя на него своими уставшими глазами. — Все будет хорошо, Гук.       — Верно, — напряженно произносит он, стараясь держаться как можно ближе к двери своей комнаты. Рюкзак, висящий на плечах, вдруг кажется слишком тяжелым.       — Звони мне в любое время, ладно? Я буду на работе, но отвечу сразу же, — успокаивает она, подходя ближе, чтобы заправить топорщащиеся пряди волос ему за ухо. Она внимательно вглядывается в его глаза и улыбается, правда улыбка выходит натянутой и печальной. — Я так горжусь тобой, милый.       Чонгук сглатывает ком в горле. Желудок пугает своим ощущением легкости и как будто совершенной пустотой. Он кивает и раскрывает руки для объятий с мамой, сильно зажмурившись, словно не хочет ее отпускать, как и не хочет выходить на улицу, не хочет смотреть на людей, слышать чужие голоса, не хочет с кем-то контактировать. Не то чтобы он боялся, нет. Это немного... другое. Чонгук не любит ощущать на себе чужие взгляды, когда ему паршиво на душе. Он предпочел бы лежать в постели, уставившись в потолок, пока время будет идти своим чередом.       Радует лишь то, что в школе его никто не будет знать: все его одноклассники выпустились в прошлом году, когда он бросил учебу.       — Люблю тебя, — говорит мама, чмокнув его в щеку.       Чонгук лишь вздыхает и кивает в очередной раз, пробормотав:       — Я тоже тебя люблю.       Вскоре с улицы доносится гудок автомобиля, Чонгук неспешно выходит из дома и чувствует... потрясение. Здесь, снаружи, слепящее глаза солнце мягко ласкает его лицо, а в нос тут же ударяет запах травы. Он крупно вздрагивает, как будто за все то время, что он провел в стенах своей комнаты, у него появилась аллергия на внешний мир, как будто странность от происходящего вот-вот и поглотит его целиком. Чонгук снова бросает беглый взгляд на маму и торопливо шагает к машине, чувствуя некоторое облегчение от прохладного воздуха в салоне и хоть каких-то окружающих его стен. Он делает глубокий вдох, наблюдая за мамой, машущей ему рукой, а потом машина трогается, и его сердце пропускает удар, когда единственное место, в котором он ощущает себя в полной безопасности, остается далеко позади.       Он ерзает на сидении и оглядывается вокруг, сквозь окна замечая несколько изменений в квартале. Очень непривычно видеть то, как некоторые вещи выглядят совсем не так, какими он их помнил, а других и вовсе больше не существует. Это не мир, который он оставил, а мир, который разросся без него. Во рту пересыхает, ладони нервно проходятся по коленям — Чонгук чувствует себя таким ничтожным. Ничего не изменится и не остановится только ради него. Мир продолжает двигаться вперед, и его существование не несет за собой ни малейших перемен. Из-за подобных мыслей в груди что-то сжимается, глаза застилает пелена подступающих слез, и-       — Чон? Мы приехали, — грубый голос вырывает его из раздумий.       Чонгук промаргивается и смотрит на водителя, который смотрит на него в ответ. Ему не нравится этот взгляд.       — Спасибо, — бормочет он.       С этого момента Чонгуку кажется, что он парит в невесомости. Осознание того, что он уже находится в здании, приходит только после того, как оглушительный гул толпы учащихся начинает греметь в его ушах. Он пытается унять головокружение, но переполняющие эмоции не позволяют этого сделать. Большинство лиц Чонгук видит впервые в своей жизни, но иногда встречаются и младшеклассники, с которыми он уже был знаком ранее. Не спасает и то, что, двигаясь по коридору, своей спиной он ощущает чужие пристальные взгляды, но не понимает, почему. Может, из-за того, что длина его волос чуть больше положенного? Или из-за темных кругов под глазами и того, что идет он, потупив взгляд в пол, не желая ни на кого смотреть? А может, все вышеперечисленное вместе, но Чонгук старается сосредоточиться на чем-то другом, вместо этого присматриваясь к новому цвету краски на стенах: что-то между розовым и оранжевым. Теперь, когда это не прежний угрюмый серый, взятый из первой попавшейся тюрьмы, на них даже приятно смотреть.       Он ощущает всеобщую взбудораженность и нервозность перед началом нового учебного года, но так и не может отыскать того воодушевления, которое когда-то также горело внутри него. И тем не менее он может понять, каково это — снова встретить своих одноклассников и заводить знакомства. По правде говоря, для подростков школа хороша лишь тем, что здесь можно найти много новых друзей и проводить с ними время. Чонгук, радуясь, что не растерял всех своих друзей, с которыми провел школьные годы, думает, что именно поэтому он когда-то и любил учиться.       Он озирается по сторонам, чувствуя себя не в своей тарелке, когда люди задевают его плечом или просто проходят мимо. Это настолько непривычное ощущение — выбраться за пределы своей комнаты и оказаться лицом к лицу со столькими жизнями, переплетенными между собой невидимыми нитями. Он всегда верил в судьбу и родство душ, но под давлением одиночества и черной полосы в жизни Чонгук понемногу начал терять всякий интерес к вещам. Без окружающих его людей ему незачем было думать о душах и их предназначении.       Однако прямо сейчас, когда это снова обрушивается на него внезапной лавиной, Чонгук начинает теряться в ходе собственных мыслей. Он смотрит на учащихся и размышляет, есть ли у них друзья, потеряли ли они кого-то в прошлом, счастливы ли они сегодня или же опечалены, влюблены ли или когда-то были. Чонгук не любит находиться в центре внимания, но ему нравится быть наблюдателем, нравится позволять своему воображению разгуляться. Может, та девочка со светлыми волосами плакала перед тем, как прийти в школу, хотя сейчас задорно смеется в ее коридорах. Возможно, этот высокий парень, стоящий у окна, — один из самых приятных здесь людей, несмотря на то, что на первый взгляд он держится отстраненно и выглядит сердито. Может быть, рыжеволосый учитель (во всяком случае, этот человек похож на учителя), идущий с горой книг в руках, на самом деле имеет проблемы с чем-то более серьезным, нежели с какой-то тяжелой стопкой учебников.       Чонгук думает, думает слишком много и долго, осознавая, что у него никогда не будет шанса узнать что-то из вышеперечисленного. Поэтому, когда в своих мыслях он заходит еще дальше, уже слишком поздно замечать, что он неизбежно налетает на человека, чуть меньшего по телосложению, чем он. В это же мгновение на ногу приземляется что-то очень увесистое и Чонгук вздрагивает, вскрикнув.       — А! — другой человек ахает, выглядя встревоженным. — Мне очень жаль! Ты в порядке? О боже, извини, я такой рассеянный, — говорит рыжеволосый мужчина.       Чонгук моргает, разглядывая человека в очках. Он и до этого полагал, что это учитель, но сейчас с более близкого расстояния он убеждается в этом на сто процентов.       — Я в порядке, — Чонгук прочищает горло, подмечая, что в коридоре становится значительно тише: на них устремляется множество пар глаз. Потупив свой взгляд, он поспешно присаживается на корточки, чтобы собрать книги и какие-то листы, разбросанные по полу. Несколько других учеников тоже начинают помогать.       — Спасибо, — благодарит учитель, виновато улыбаясь. — Ты уверен, что все хорошо? Эта тяжелая книга приземлилась прямо тебе на ногу.       Чонгук протягивает упавшие вещи и качает головой, приподнимая уголки губ:       — Все правда в порядке. Я тоже отвлекся, так что это и моя вина.       Учитель внимательно смотрит ему прямо в глаза. Чонгук нервно сглатывает.       — Ладно. Еще раз извини, — говорит он. — И спасибо вам всем! Извините за беспокойство, — посмеивается он, поклонившись остальным ученикам. Затем бросает на Чонгука последний взгляд и улыбается, удаляясь с целой охапкой книг так, словно они для него — плевое дело.       Чонгук провожает удаляющуюся фигуру взглядом, нелепо переминаясь с ноги на ногу посреди коридора, пока толпа учащихся проносится мимо. Когда он замечает небольшие рыжие подтеки на шее преподавателя, на его губах появляется некое подобие улыбки. Неужели тот покрасил волосы вчерашним вечером, перед началом сегодняшних занятий? От мыслей его отвлекает раздавшийся в коридоре звонок, после которого все школьники расходятся кто куда.       Сначала директор школы и какие-то важные люди, которых Чонгук знать не знает и не хочет, произносят свою речь в актовом зале, хоть их никто и не слушает. Чонгук, блуждающий взглядом по помещению и людям, не является исключением. Да, он уже определенно мечтает, чтобы этот день подошел к концу как можно скорее. После затянувшихся поздравлений и напутствий всем ученикам наконец-то разрешают пойти на занятия, и как только Чонгук заходит в кабинет, то тут же направляется к своему прошлому месту. К счастью, наиболее безопасная парта у стены неподалеку от двери оказывается свободной — ее он и занимает, чтобы в случае чего выйти как можно скорее.       Он бегло оглядывает наполненный шумом и болтовней класс: какая-то компания громко смеется, несколько девушек оживленно переговариваются друг с другом, время от времени кидая в его сторону заинтересованные взгляды. Когда Чонгук встречается глазами с одной из них, они хихикают и начинают перешептываться, словно их болтовня каким-то образом может остаться для него незамеченной. Еще несколько учеников молча сидят в одиночку, терпеливо ожидая начала урока. Чонгук вздыхает и достает телефон, чтобы скоротать время. Из-за слишком громких голосов под прицелом десятков пар глаз, то и дело останавливающихся на нем, он чувствует себя очень и очень неуютно. Все проявляют свою любознательность, понятное дело, но Чонгук не хочет быть ее частью — по крайней мере, не сейчас. Он просто хочет всунуть в уши наушники и поставить весь мир вокруг на паузу. Будь его воля, он бы прямо сейчас вышел из здания школы и вернулся в свою комнату к привычным тишине и безопасности.       Впрочем, Чонгуку не хватает времени, чтобы как следует пофантазировать о комфорте и теплоте своей кровати: спустя несколько минут дверь открывается и в класс заходит их первый на сегодня преподаватель.       — Доброе утро, — говорит мужчина, непринужденно шагая к рабочему столу. Все тут же быстро рассаживаются по своим местам, общий гул постепенно стихает до полной тишины.       «‎Оу», — проносится у Чонгука в голове, когда он понимает, что это тот самый учитель, в которого он врезался сегодняшним утром. Не в силах удержаться, он снова скользит взглядом к его шее, однако с этого ракурса разглядеть пятна краски не представляется возможным.       — Прежде всего, поздравляю вас с началом последнего учебного года, — начинает он. В ответ на негромкий, но возбужденный ропот учащихся его губы трогает легкая улыбка. — Меня зовут Мин Юнги, и я буду преподавать историю искусств. Вы можете обращаться ко мне по фамилии или просто звать учителем. Или и то, и другое, — усмехается он. Некоторые ребята тоже улыбаются после его слов. — Прежде чем мы начнем наше занятие, я хочу побыть немного надоедливым и спросить ваши имена. Не волнуйтесь, вставать не нужно.       Притихшие до этого ученики снова оживают, в то время как учитель отвлекается на копошение в своей сумке, по всей видимости, ища блокнот. Чонгук наблюдает за движением его рук, за тем, как ладони достают разные вещи. Он очерчивает взглядом зеленоватые, слегка выпирающие на бледной коже вены, змейками тянущиеся от тонких запястий, скользит глазами все выше и выше, внимательно рассматривая лицо. Чонгук не в силах проигнорировать то, как внутри все начинает трепыхаться от вида слегка надутых губ, которые просто невозможно не заметить. Учитель очень привлекательный — наверное, это подметила уже добрая половина класса. Краем глаза Чонгук видит, как некоторые девушки тоже в открытую глазеют, ведь обычно в роли преподавателя у них выступал уже седой дедуля с круглым животом, выпирающим из-под рубашки. Учитель Мин же среднего роста, имеет немного худощавое телосложение, а выражение его лица беспечно — такой человек может привлечь к себе внимание любого.       — Итак, начнем с тебя? — он указывает на девушку в первом ряду.       Когда она скромно произносит свое имя, Юнги одаривает ее улыбкой, одобрительно кивая. Продолжается цепочка имен, и у Чонгука складывается такое впечатление, что учитель сразу же запоминает имя каждого. Когда какой-то высокий парень представляет себя чуть дрожащим голосом, кто-то отпускает неприличную шутку. Некоторые (в основном парни) начинают гоготать, в то время как девушки смотрят на них с явным отвращением и недовольством. Чонгук переводит взгляд на того высокого парня, который склонил голову, очевидно желая провалиться сквозь землю.       — А, туалетный юмор. Классика, — заявляет учитель, опираясь на парту. Выглядя равнодушным, он смотрит на ученика, который начал смеяться. — Полагаю, здесь всем уже около восемнадцати, верно? Разве мы все не достаточно взрослые, чтобы просто промолчать?       Повисает неловкая тишина, все смотрят на ребят, прервавших урок.       — Не-а, это было забавно, — говорит парень, навалившись на свою парту с такими видом, как будто ему наплевать абсолютно на все.       — Ты уже назвал свое имя, и никто не стал над тобой шутить. Было бы неплохо, если бы ты относился к остальным с таким же уважением, с каким они относятся к тебе, — подчеркивает Юнги.       — Я бы их поколотил, скажи они обо мне хоть одно дерьмовое слово, — на такое заявление некоторые лишь закатывают глаза, остальные же выглядят заметно встревоженными.       — О боже, — одна из девушек, сидящая спереди, оборачивается, сердито нахмурившись. — День едва ли начался, а ты уже чертовски раздражаешь. Просто заткнись уже, Хаджун.       Вышеназванный Хаджун издает громкий снисходительный смешок:       — У стервы-лесбиянки слишком длинный язык.       Чонгук напрягается всем телом, когда его слух улавливает ахи-охи, наполняющие классную комнату. Он вздрагивает от внезапного звука и поспешно переводит взгляд на преподавателя, который со звучным шлепком отбрасывает свой блокнот на учительский стол. Учитель Мин подходит к двери и открывает ее, указывая на коридор:       — Ты свободен, Им Хаджун.       Хаджун выгибает бровь, широко улыбаясь, и поднимается со своего места:       — Правда что ли? Типа, я могу уйти прямо сейчас? Мне можно не присутствовать на занятии?       Юнги лишь кивает. Хаджун хмыкает и хватает свой рюкзак, уходя так, словно он здесь единственный победитель. Уже выйдя из класса, он оглядывается, явно намереваясь сказать что-то еще, но Юнги закрывает дверь прямо перед его носом и возвращается на свое место, скрестив руки на груди.       — Я никому не позволю неуважительно относиться к своим одноклассникам, особенно в моем присутствии, — он говорит четким и громким голосом, разносящимся по всему кабинету. — Надеюсь, вы будете придерживаться этой позиции в течение всего учебного года, потому что я не повторяю дважды. Если кто-то ведет себя неподобающим образом, он может быть свободен, — заявляет он, немного хмурясь. Затем вздыхает, словно бы в знак утешения становясь прямо перед партой той девушки, которую оскорбил Хаджун. — Теперь мы можем продолжить?       После этого напряженная атмосфера постепенно спадает и ученики снова начинают называть свои имена. Юнги внимательно слушает каждого, даже если они говорят слишком тихо или застенчиво, улыбается, выдерживает зрительный контакт, как будто пытается узнать немного лучше. Когда наступает очередь Чонгука, он чувствует, как щеки начинают неконтролируемо гореть.       — Чон Чонгук, — произносит он, откашлявшись. Юнги смотрит на него, может быть, чуть дольше, чем смотрел на других, а может быть, это всего лишь его разыгравшееся воображение. В любом случае Чонгук получает такую же мягкую улыбку, а затем Юнги хлопает в ладоши один раз, оставляя часть урока, посвященную знакомству, позади.       Учитель Мин начинает с самых истоков, рассказывая про эпоху палеолита. То, как он объясняет и задает вопросы, чтобы определить имеющийся у класса уровень знаний, действительно поражает Чонгука. Все, что ему остается делать, так это сидеть в изумлении, сосредотачиваясь исключительно на Юнги и его успокаивающем голосе, глубоком и низком, что полностью противоречит утонченной внешности. Во время объяснений и выражения своих мыслей Юнги активно жестикулирует, а потом подходит к доске и записывает несколько ключевых слов, призывая всех сделать то же самое в своих тетрадях. Он разрешает задавать вопросы, когда ученики чего-то не понимают, и это так волнительно — замечать в словах, льющихся из его рта, страсть к своему предмету. Чонгуку всегда нравились учителя, которые действительно любят свою работу, и, похоже, данная характеристика как раз может быть применима к учителю Мин.       — У кого-нибудь есть предположения, почему искусство стало частью общества? — спрашивает Юнги, с интересом разглядывая своих учеников. На мгновение его взгляд задерживается и на Чонгуке, но тут же обрывается, когда начинает говорить другой парень.       — Потому что людям нравилось им заниматься?       — Потому что нравилось им заниматься, — повторяет учитель, обдумывая ответ, а затем добавляет, смотря на парня с улыбкой на губах: — Это действительно так, да? Но взгляните чуть шире. Еще предположения? — в глубокой тишине Юнги прислоняется к учительскому столу и перефразирует свой вопрос: — Каковы были причины тому, что люди в палеолите начали заниматься искусством?       Чонгук оглядывается: никто не знает или попросту слишком застенчив, чтобы ответить или хотя бы подбросить какую-нибудь идею. Он вздыхает, ерзая на своем стуле в неловком молчании, и успевает поднять руку, прежде чем учитель снова заговорит.       — Чтобы узнать о жизни, а затем передавать эти знания, — слегка неуверенно отвечает он. Ему не нравится, что все тут же оборачиваются, приковывая к нему свои глаза, но он обнаруживает, что взгляд учителя его почему-то совсем не беспокоит.       — Хорошо, хорошо, — Юнги указывает на него, улыбаясь, и разворачивается к доске, чтобы записать на ней слова Чонгука. — Они хотели знать о жизни больше, а в особенности люди палеолита считали, что они могут создавать жизнь с помощью искусства, — объясняет он, записывая необходимые слова, чтобы все их усвоили и запомнили. — Искусство рассматривалось как сила: его магия не исчезала вместе с течением времени и приносила счастье во всех его формах наравне с печалью. Они верили в то, что магия искусства может приносить удачу, стать причиной лучшей жизни и ответом на все волнующие вопросы, но только в том случае, если найти ей правильное применение. Искусство обретало смысл через некую высшую силу, которую они желали постичь.       — Оно также обретало смысл благодаря колдовству и религии, — добавляет Чонгук, поражаясь тому, как слова сами по себе слетают с его губ. Учитель Мин оборачивается, удивленно приподнимая бровь.       — Отлично, давайте это запишем, — Юнги обращается ко всем ученикам, продолжая смотреть на Чонгука. — Ты интересовался историей искусства ранее? Кажется, ты знаешь этот раздел довольно хорошо.       Чонгук сглатывает, касаясь затылка:       — Я начинаю последний класс уже во второй раз. В прошлом году я... посещал занятия в течение месяца или около того, поэтому помню некоторые вещи.       Юнги открывает рот, и Чонгук понимает, что тот хочет спросить что-то вроде: «Почему ты бросил учебу?» Но этого не происходит на виду у всех, и в какой-то степени он чрезвычайно благодарен.       — Тогда у тебя хорошая память, — это все, что говорит учитель.       Юнги смотрит на него затяжные три секунды и подмигивает, а потом как ни в чем не бывало продолжает рассказывать о религии, мироздании и искусстве между людьми. Он подмигнул ему..? Чонгук выпрямляет осанку, моргая быстро-быстро. Он уверен, что это подмигивание было вместо слов «хорошая работа» или что-то в этом роде, и оно не пересекало никаких границ, но Чонгук не может остудить румянец, растекающийся по щекам, как и не может ничего сделать с зародившимся трепетом внутри. Учитель Мин кажется очень беззаботным и раскрепощенным, как самый настоящий крутой парень. Он очень веселый и слегка странноватый, но, очевидно, самый умный из всех собравшихся и к тому же знает много чего интересного.       На протяжении остальной части урока Чонгук набрасывает силуэт учителя в уголке страницы собственного учебника.

***

      Мама засыпает его своими сообщениями. Она волнуется, но в то же время охотно подбадривает в первый учебный день, а Чонгуку все больше хочется сказать ей, что он мечтает поскорее оказаться в своей комнате, потому что наблюдать за медленным течением временем сидя в школе становится практически невыносимым. Еще ему не совсем понравилось то, как несколько его одноклассников подошли к нему со словами: «Эй! А мы узнали тебя!» — потому что с ними у Чонгука уж точно не было никаких взаимоотношений, не считая того, что он всего лишь припоминал знакомые лица, которые когда-то видел в коридорах школы. Маме об этом он не рассказывает, пишет банальное «я в порядке» и жмет на кнопку отправить.       По какой-то причине для своих любознательных одноклассников Чонгук является главным объектом, привлекающим внимание. В большинстве своем потому, что он здесь единственный девятнадцатилетний и, соответственно, хен для всех, а также потому, что он... да, он хорош собой, даже несмотря на то, что с недавних пор ему плевать на то, как он выглядит. Люди словно чувствуют, что им нужно пялиться, а Чонгук так давно не был в этой ловушке взглядов, что это кажется слишком странным, чужеродным и ужасно напрягающим. Они подталкивают его к самому краю дискомфорта, и он не знает, насколько хватит его терпения.       Сейчас идет очередной урок с преподавателем, который даже не удосужился узнать имена своих учеников. Чонгук снова чувствует себя ничтожным, но планета продолжает вращаться, не считаясь с его желанием уйти отсюда и сорваться на бег, не считаясь с подступившими безо всякой причины слезами, которые он пытается сдержать. Чонгук ненавидит все это, ненавидит желание разреветься, когда реветь, по сути, не о чем. А может, есть по чему, может быть, совершенно все навевает ему невыносимую тоску. Он пробует отвлечься, делая карандашные наброски в книгах, но у учителя крикливый и раздражающий голос, который смешивается с бормотанием класса. Все превращается в настоящий хаос. Чонгук больше не может здесь находиться.       Он в одно мгновение собирает все свои вещи, закидывает их в рюкзак и молча поднимается с места, идя к выходу, даже не оглянувшись. Преподаватель бросает ему в спину «эй, парень», но Чонгук продолжает идти, агрессивно прижимая руку к своей груди, пока его бешеное сердцебиение не успокаивается. Он сбавляет шаг только выйдя из здания школы и, подняв глаза к небу, делает глубокий-глубокий вдох. Легкие расширяются, наполняясь свежим воздухом, ноги почти не держат, но он упорно продолжает пытаться прогнать тревожность.       Чонгук проверяет время на телефоне: сейчас всего лишь около одиннадцати утра, но ему уже не терпится оказаться в постели. Он тяжело вздыхает и встряхивает конечностями, как будто это каким-то образом может помочь избавиться от беспокойства. И когда это, конечно же, не помогает он присаживается на корточки и накрывает лицо ладонями. Здание школы отдается отрешенным ропотом, а одиночество школьного двора похоже на сладостную ласку для души.       Но затем до ушей доносится звук приоткрывающейся двери и чей-то голос, раздающийся из холла:       — Ты в порядке?       Когда Чонгук оборачивается, воздух застревает у него в легких.       — Да, да, — неловко произносит он и резко поднимается на ноги, чувствуя головокружение. Моргает несколько раз, фокусируя взгляд на учителе.       — Я увидел тебя в окно, и мне показалось, что ты плачешь, — спокойно говорит Юнги, а затем его лицо вытягивается, охваченное озарением. — Так ты и правда плакал? Погоди, я не должен был о таком спрашивать. Во всяком случае, ты уверен, что в порядке? Тебе требуется помощь?       Чонгук шмыгает носом и качает головой, перебирая пальцами. Он смотрит на учителя, стараясь подавить затянувшуюся панику, но чужие глаза с красивым кошачьим разрезом глядят прямо в душу, а его непослушный язык дергается сам по себе и с губ слетает:       — Меня тошнит.       Юнги округляет глаза и без колебаний выходит к нему на улицу, выглядя обеспокоенным.       — Мне позвонить твоим родителям? Может, провести тебя в медпункт? — спрашивает он. — У тебя что-то болит? Ты довольно бледный.       Чонгук делает судорожный вдох, прикусив губу.       — Нет, я... — он нервно бегает глазами вокруг. — Я правда хочу уйти. Не могу больше здесь находиться.        Юнги замирает на месте, очевидно удивленный тем, каким затравленным взглядом Чонгук на него смотрит. Переосмыслив всю ситуацию в целом, он тяжело вздыхает, кивая головой:       — Хорошо. Может, все же позвонить-       — Нет! — тут же перебивает Чонгук. — Не нужно. Моя мама сейчас на работе, не хочу лишний раз ее беспокоить. Позвонить мне больше некому, но я в состоянии добраться до дома и сам.       — Я... — Юнги хмурится, не одобряя данную мысль. Если Чонгуку действительно плохо, идти домой одному не самая хорошая идея. Если же он притворяется, не желая присутствовать на занятиях, это может вызвать еще больше ненужных сейчас проблем. Юнги в любом случае не вправе выпускать учеников из школы без веской на то причины. — Я не могу отпустить тебя без разрешения. Даже если с тобой что-то случится вне стен здания школы, у меня потом будут большие неприятности, — объясняет он. — Послушай, я не собираюсь заставлять тебя возвращаться на урок, когда тебе нездоровится. Давай сделаем так: ты можешь пойти вместе со мной в учительскую и, пока я буду возиться с бумагами, у тебя будет немного времени отдохнуть. У нас даже есть свой кофейный автомат, как тебе такое предложение?       Чонгук чувствует, как вспыхивают собственные щеки, а живот начинает неприятно ныть. Возможно, для него остаться наедине с учителем в разы страшнее, чем оказаться среди кучки учеников, пытающихся перекричать друг друга. Он не может понять, есть ли у него желание пойти с Юнги в учительскую, потому что он не может знать наверняка, будут ли его там расспрашивать или просто оставят в покое. Обычно Чонгуку неловко находиться с новыми людьми, но и в класс он возвращаться не хочет — в этом плане он мысленно соглашается с учителем Мин. Так что, может быть, ему стоит принять его предложение? Может, ему станет легче? Во всяком случае, он надеется, что станет, а не наоборот.       — Хорошо, — говорит он, выдержав длинную паузу.       Юнги дарит ему маленькую улыбку и кивком головы указывает следовать за ним. Они снова оказываются в здании. Чонгук хвостиком плетется за своим учителем по пустым коридорам школы, вслушиваясь в звенящую тишину, нарушаемую эхом их общих шагов. Как Чонгук уже успел приметить, он существенно выше Юнги. Это становится еще очевиднее, когда при разговоре тот чуть приподнимает подбородок, чтобы заглянуть в его глаза. Даже походка у Юнги особенная: с одной стороны мужественная, но в то же время по-своему изящная. И, хоть учитель и является обладателем больших и крепких на вид ладоней, ко всем вещам он прикасается мягкими и плавными движениями. Чонгук понимает, что разглядывает его слишком пристально и, возможно, не так уж и незаметно, но никак не может насытить свои любопытство и интерес.       Когда они поднимаются на второй этаж, оказываясь перед дверью в учительскую, Юнги достает ключи и отпирает дверь. Внутри пахнет сигаретами и кофе, помещение заливает свет потолочных ламп, мигнувших несколько раз. Чонгук обводит окружающую обстановку изучающим взглядом, словно бы оказался в той самой тайной комнате, попасть в которую грезит каждый ученик. Это место поражает своей простотой: всего-то несколько столов, ряды стеллажей и стопки книг повсюду. Юнги оставляет свою сумку на столе и поворачивается к Чонгуку, указывая на стоящий у окна стул.       — Можешь присесть. Открой окно, от свежего воздуха должно стать легче, — говорит он, направляясь к кофейной машине с кружкой в руках. — Ты завтракал?       Чонгуку приходится приложить немало усилий, чтобы открыть заедающее окно, издающее такой резкий звук, что он невольно дергается. Юнги посмеивается над его реакцией.       — Меня тошнит, когда я завтракаю слишком рано, — объясняет Чонгук, смотря на спину учителя, но, услышав понимающее «гм» в ответ, резко передумывает: — Хотя я мог бы выпить чаю.       Юнги оглядывается на него через плечо, улыбаясь:       — Чаю, так чаю.       От размеренного шума кофемашины и кружащего в воздухе запаха в животе у Чонгука начинает урчать. Чай и кофе готовятся в одно мгновение, Юнги протягивает ему чашку с горячим напитком через стол и оставляет рядом несколько пакетиков сахара, а сам располагается по другую сторону, доставая из сумки толстую папку. Он поправляет очки на носу и, не отрывая взгляда от бумаг, делает глоток кофе.       — Так значит, ты должен был окончить школу еще в прошлом году? — спрашивает Юнги, не отвлекаясь от работы. Чонгук дует на свой чай, остужая, и старается не обращать внимание на то, как его нога под столом начинает нервно дергаться сама по себе.       — Да, — отвечает он, шумно выдыхая. — Но кое-что случилось.       На мгновение Юнги поднимает на него взгляд и снова возвращается к своим записям.       — Знаешь, чувствовать, что ты не в силах что-то сделать — нормально. Иногда нужно дать себе время и отпустить некоторые вещи. Я рад, что ты сумел найти в себе силы вернуться, потому что знаю, что это нелегко, — Юнги медленно кивает, словно бы соглашаясь с какими-то мыслями в своей голове.       Чонгук чувствует острый укол боли в груди, не отрывая взгляда от купающегося в редких солнечных лучах лица учителя. Он обхватывает чашку ладонями, пытаясь заглушить исходящим от нее теплом болезненные воспоминания в голове, но это совсем не помогает.       — Вам знакомо это чувство, учитель Мин? — интересуется Чонгук. Он не знает, что сподвигло его спросить такую, казалось бы, совсем неуместную вещь — это просто произошло, слова сами соскользнули с его языка до того, как он успел их остановить. Чонгук ищет поддержку в человеке, о котором ничего, кроме имени, и не знает. Но вот он здесь, сидит в учительской напротив окна, за которым кипит жизнь, в окружении запаха кофе и чужого парфюма, в ожидании ответа, которого может и не быть. Просто в голове не укладывается. Юнги снова отвлекается от своей работы, но на этот раз разрывать зрительный контакт не спешит.       — Знакомо. Еще с подросткового возраста, и не так давно я тоже чувствовал себя подобным образом. Всякое случается, — Юнги смотрит на него совсем не так, как большинство незнакомцев. Иначе. Под его пристальным взглядом Чонгук не ощущает себя неуютно. Когда Юнги вздыхает, он понимает, что тот не намерен продолжать разговор на эту тему. — Если тебе скучно, можешь заниматься своими делами. Еще на книжных полках вон там есть несколько книг, которые могут тебе понравиться.       После этих слов он возвращается к работе, что-то просматривая, помечая и записывая, обложившись бумагами со всех сторон. Что-то, что Чонгук, скорее всего, даже не поймет. В воцарившейся тишине он может расслышать тиканье наручных часов на запястье Юнги и шорох от соприкосновения шариковой ручки с бумагой. Сидя в учительской, в этих четырех стенах, он действительно чувствует себя намного лучше, безмолвно благодаря Юнги за тишину и его приятную компанию, которые, как ни странно, совсем не подталкивают его к бессмысленным разговорам. Пребывая в таком безмятежном состоянии, Чонгук достает из рюкзака блокнот и пересаживается поудобнее, закинув ногу за ногу, располагая блокнот на колене. Это не самая удачная поза для рисования, но он даже не задумывается об этом, когда его взгляд сначала задерживается на учителе, а затем перемещается к белоснежному простору листа.       Он опускает кончик карандаша к его поверхности. На бумаге начинают проступать первые карандашные линии, расплывчатые, переплетающиеся друг с другом в танце, создающем силуэты и индивидуальные особенности, которые уже наметанный глаз Чонгука способен подметить за долю секунды. Он быстро прослеживает основную форму, а затем концентрирует свое внимание на деталях, добавляя все, что только душе угодно. Сейчас ему особенно нравится то, как на кожу учителя падает свет, и, если посмотреть с художественной точки зрения, Чонгук может поклясться, что в данный момент Юнги выглядит так, словно бы только что сошел с картины эпохи Возрождения.       Он продолжает рисовать, уделяя особое внимание глазам с кошачьим разрезом: не каждый может похвастаться такой драгоценной чертой внешности. Глядя на то, как учитель сосредоточен, на его чуть надутые губы, Чонгук ловит себя на том, что не просто срисовывает с готового референса, а по-настоящему теряется в естественной красоте, излучаемой этим мужчиной. Ему нравятся его ресницы, едва различимый румянец на щеках и то, как рыжие пряди волос аккуратно ложатся на его брови. Наверное, пристальный взгляд Чонгука настолько тяжелый, что Юнги, начав ощущать его своей кожей, тоже решает поднять свои глаза. Они разглядывают друг друга несколько невероятно долгих секунд, на протяжении которых Чонгук забывает, как дышать.       — Чем это ты там занимаешься? — учитель Мин усмехается, приподнимая бровь.       — Извините, — тут же бормочет Чонгук. Он опускает взгляд на блокнот в своих руках — его сердце пропускает удар от одного только вида карандашного наброска своего учителя. — Я рисовал вас. Нет, то есть... Извините.       Юнги моргает несколько раз, из него вырывается удивленный смешок:       — Ты рисовал меня?       Чонгук закусывает нижнюю губу, неуклюже ерзая на стуле:       — Да, извините. Сперва я должен был спросить вашего разрешения. Мне жаль.       — За что ты продолжаешь извиняться передо мной? — Юнги закатывает глаза, но на его губах играет веселая улыбка. Неужели и мочки ушей покраснели? Чонгук отгоняет эту мысль, списывая все на освещение. — Все в порядке, я не собираюсь на тебя злиться. Кстати, могу ли я взглянуть на рисунок?       Теребя листы блокнота, Чонгук ведет с собой внутреннюю борьбу, глубоко дыша через нос. Он бросает взгляд на учителя, затем на свои наброски и в конечном итоге сдается, кивнув головой, хотя его до сих пор терзают сомнения, стоит ли делиться своим творчеством.       Юнги поднимается из-за стола и, подойдя ближе, склоняется над плечом Чонгука, который чувствует, как вмиг подскочивший пульс начинает греметь в ушах, и задерживает дыхание, боясь лишний раз вдохнуть нежный, но в то же время мужественный аромат, исходящий от учителя.       — Ого, — на выдохе произносит тот. Когда Чонгук снова поднимает взгляд, Юнги смотрит на его рисунок с широко распахнутыми глазами и чуть приоткрытым ртом. — Охренеть, это потрясающе! — на эмоциях говорит он и уже в следующее мгновение громко ахает, осознав, как именно он похвалил Чонгука. — Извини, но, боже! Ты и вправду нарисовал это только что? Вот так просто? Черт возьми! Извини еще раз!       Юнги начинает активно жестикулировать — явный признак внезапной нервозности, но Чонгук все же больше склоняется к тому, что он как будто бы смутился..? Он не может удержать в себе приступ смеха, того самого странного вида смеха — смеха от облегчения. Юнги смотрит на него с явным замешательством, но уже в следующую секунду присоединяется к Чонгуку со своим неловким хихиканьем.       — Учитель Мин, вы не первый учитель, который ругается. Не стоит беспокоиться об этом, — успокаивает Чонгук, широко улыбаясь.       — Обычно я стараюсь держать себя в руках перед своими учениками, — посмеиваясь, объясняет он. — Как видишь, иногда это бывает непросто.       Чонгук хмыкает, возвращая внимание к своим рисункам, и подавляет горделивую улыбку, которая так и норовит коснуться губ. И все же у него прекрасно получилось запечатлеть неповторимую утонченность этого мужчины.       — Спасибо за то, что вы... не посчитали странным то, что я использовал вас в качестве модели, учитель Мин.       Юнги прислоняется к окну, скрещивая руки на груди, и продолжает разглядывать рисунок самого себя, увековеченного на бумаге.       — Я бы никогда не посчитал это странным, — заявляет он. — Ты очень талантлив. И ты знаешь толк в искусстве, я не шучу.       Лицо Чонгука заливает густой румянец.       — Спасибо, — бормочет он.       Юнги улыбается ему и глубоко вздыхает, подставляя лицо ласкающему ветру. Со стороны выглядит это так, словно его грудь переполняет... радость? Вскоре коридоры школы заливает пронзительный гул звонка, оповещающего о начале перемены.       — Я должен идти, — говорит Юнги, но не сдвигается с места. — Как ты себя чувствуешь? Сможешь просидеть на оставшихся уроках?       Чонгук соврал бы, сказав, что ему не стало легче. За это время он успел расслабиться и немного успокоиться, а хвалебные слова учителя по-настоящему его осчастливили. Он благодарен ему за помощь и излишнюю заботу, но не знает, что может сделать Юнги за такое хорошее обращение в ответ.       — Да, я закончу этот учебный день. Я... — Чонгук запинается, принимаясь собирать все свои вещи. — Учитель, спасибо вам за то, что вы вошли в мое положение и помогли мне. Я вам так благодарен!       Юнги кивает. На его губах появляется крошечная улыбка.       — Не беспокойся об этом. Я здесь как раз для того, чтобы помогать своим ученикам, — заверяет он. Чонгук заливается смехом и, качнув головой, медленно бредет к двери. Юнги провожает его задумчивым взглядом, а потом: — Чонгук? Приходи завтра в школу.       Чонгук приподнимает брови, замирая на месте. Оборачивается через плечо, наслаждаясь тем, как его имя срывается с языка Юнги — нежно и сладко, как тающая во рту конфета.       — Я думал, вы уже забыли, как меня зовут.       Юнги смеется:       — Неужели ты считаешь, что я мог бы забыть имя, которое услышал буквально несколько часов назад?       — Все учителя, которых я знаю, не могут запомнить имена учащихся сразу после первого занятия.       Юнги вскидывает бровь и, чуть приподняв подбородок, встречает глаза Чонгука своими. Не разрывая зрительного контакта, он говорит:       — Я не из тех, кто легко забывает, Чон Чонгук.