Вспомнить

— Не хочешь полетать? У меня получается уже чуть лучше. Гарри усмехнулся. Видел он, как Джинни летала, и он бы не сказал, что ее умения хоть как-то подросли. Летала она все так же средненько, снитч замечала медленно, а маневренность была чуть лучше, чем у Панси, которая летала только на уроках на первом курсе и то лишь из-под палки. При мысли о Панси стало тоскливо. Гарри знал, что до приезда друзей всего пара дней, но они тянулись мучительно медленно. Он уже устал ждать. Джинни, казалось, изо всех сил пыталась стать для Гарри подругой столь же близкой, сколько и Гермиона, и она и вправду была приятнее Рона и тех людей, которые остались в замке, но Гарри не хотелось врать себе: Джинни не станет ему так же близка, хоть что-то и тянуло его к ней. Уизли была скорее временной заменой для пока сидящих дома Драко и Панси, поэтому Гарри позволял находиться ей рядом и общался с ней. — Посмотрим, — просто ответил Гарри, пожав плечами, и Джинни широко и довольно улыбнулась, сразу же хватая его под руку и ведя в сторону поля. Сначала Гарри хотел вырваться, потому что такое грубое нарушение личного пространства было неприемлемо, но что-то в нем как будто заело. Когда он посмотрел на Джинни — воодушевленную, радостную и живую, он не смог сдержать улыбки. Что-то теплое всегда появлялось в нем при виде счастливой Джинни, и это ощущалось как пережиток прошлого, просто привычка, которая осталась от сильной привязанности. Так бывает — человек нравится тебе долгое время, ты ловишь каждый его взгляд, улыбку, жест, и делаешь это так долго, что даже когда симпатия проходит, ты не можешь перестать наблюдать за человеком, даже зная, что вам обоим, в общем-то, наплевать друг на друга. Гарри не понимал, что с ним, и одна его сторона хотела просто разорвать все отношения с Джинни, чтобы все это закончилось, а другая хотела быть рядом и плыть по течению. Гарри старательно избегал Уизли после того разговора в библиотеке, но когда Джинни пришла спросить, что с ним произошло, ему стало так тепло и хорошо, что сил бегать от нее и дальше просто не было. Гарри прекрасно понимал, что это не его привязанность, и на самом деле Джинни ему не очень нравится, и что сам факт того, что из-за проклятия у него теперь не просто болит голова, а чужие эмоции и привязанность к людям смешиваются с его настоящими чувствами — не есть хороший знак, но ему так все надоело. Что он может сделать? Написать родителям? И они что сделают? Скажут: «Мы, конечно, волнуемся, но не до такой степени, чтобы помочь тебе. Кто-то умный сказал нам подождать, пока ты сдохнешь или станешь другим человеком, а только потом можно будет снять проклятие». Конечно, Гарри преувеличивал, но смысл сильно не менялся. Ему уже начало казаться, что скоро он сойдет с ума. Перед сном он очень долго думал о том, как в нем просто смешаются две разные личности из разных миров с совершенно разными взглядами, убеждениями, приоритетами и жизнью в целом, и спустя какое-то время он не сможет понимать сам себя. Этой ночью он проснулся от ужаса, потому что во сне тот Гарри из видений вселился в него и управлял его действиями, пока настоящий Гарри был заперт внутри своего же тела, не имея никакого представления о том, что же ему делать, и постепенно сходил с ума, пока Гарри из видений не победил, полностью завладев его разумом. В это же утро его посетила импульсивная мысль кинуть в себя Аваду или красиво самоубиться каким-нибудь магловским способом из книг, где убийцы лишали человека жизни, а потом обставляли все как самоубийство, но, к счастью, он сразу отмахнулся от навязчивой идеи и отправился сходить к ума к не менее навязчивой Джинни, а во время ее болтовни о технике какой-то там квиддичной команды Гарри успел представить, как трагично наглотался какого-нибудь яда и помер бы в своей кровати, лежа в позе звезды, а рядом лежало бы письмо, в котором он бы написал, что жизнь с проклятием осточертела настолько, что он не выдержал… Но потом он представил лица родителей, когда они прочитают это письмо, лицо Драко, когда он зайдет в спальню и увидит там труп своего друга, лицо Панси, когда Драко в панике побежит к гостиную, ибо он не переносит вид насилия и даже одно упоминание трупов может заставить его дрожать и передергиваться, лицо Гермионы, когда ей сообщат об этом… Нет, это было бы слишком. Видимо, он сильно переменился в лице, поэтому Джинни тревожно коснулась его руки, тихо спрашивая, все ли с ним хорошо. На секунду Гарри дернулся, чтобы уйти как можно дальше, но неожиданное спокойствие и радость нахлынули на него, когда какая-то травмированная часть его мозга поняла, что Джинни волнуется за него. — Гарри, ты опять завис! — что в воспоминании, что в настоящем времени Джинни стояла перед ним, только сейчас она выглядела обиженной, а не встревоженной, и Гарри сразу испытал чувство вины за это. И зачем он вообще начал вспоминать прошедшие дни, если Джинни прямо сейчас стоит рядом и хочет полетать вместе? — Да, прости, — выдал Гарри, запнувшись и скривившись. Он снова вынужден был бороться с самим собой, и это доставляло почти физическую боль, и Гарри уже и правда подумывал о том, чтобы просто написать родителям с просьбой забрать его домой, где ему не надо было разрываться между людьми и своими чувствами. — Мне что-то нехорошо. Я пойду к себе, полежу. Прости. Гарри стремительно развернулся и ушел, и чувство вины в нем граничило с раздражением. *** Джинни растерянно смотрела ему в спину, чувствуя себя почти несчастной. Иногда все становилось так хорошо, но потом все те отношения с Гарри, которые Джинни старательно улучшала, просто рушились, и приходилось делать все заново. Гарри нравился ей, она хотела стать ему если не возлюбленной, то хотя бы подругой, и зависть к Гермионе и злость на брата росли в ней с каждым днем. Почему Рон просто не мог вести себя нормально? Из-за упрямства и недалекости своего брата Джинни теперь приходилось намного сложнее. Ведь все было бы намного проще, если бы Рон был более дружелюбным, не ссорился с Гарри весь первый курс и был в хороших отношениях с Гермионой. Джинни и так повезло, что самой первой ее подругой в Хогвартсе стала лучшая подруга Гарри Поттера, а без проблемы в лице Рона подружиться с Гарри не составило бы труда. Гермиона рассказывала, что Гарри был намного более закрытым и холодным на первом курсе, и даже саму Грейнджер удивляет, что они смогли подружиться несмотря на то, что были очень разными, так что Джинни даже не представляла, насколько тяжело было подруге. Разумеется, она дружила с Гермионой вовсе не из-за Гарри. Рон говорил о ней мало, так что Джинни почти ничего не знала про нее, — разве что из газет, где она фигурировала только пару раз в качестве подруги Гарри, — но Гермиона первой пошла на контакт, а Джинни просто душевно поговорила с девочкой, чьего имени даже не знала. Сначала она подумала, что эта девочка в магловской одежде и с копной пышных каштановых волос — одна из подруг Рона, хоть Джинни и сомневалась, что братец хоть как-то привлекает девушек для общения, а когда спустя какое-то время выяснилось, что это Гермиона Грейнджер, которая очень тесно общается с Гарри, счастью Джинни не было предела. Гермиона была очень хорошей, но иногда слишком занудной и скучной. Джинни стыдилась этих мыслей, но ничего не могла с собой поделать. Ей хотелось вечно быть в движении, заниматься спортом, заводить новых друзей и исследовать Хогвартс («бушевать», как кратко характеризовали все это близнецы), а Гермиона наоборот — сидела за своими книгами, на метлу принципиально не садилась, а вместо прогулки сидела в библиотеке и готовилась к экзаменам, настоятельно рекомендуя и Джинни заняться учебой. Джинни училась и ей иногда даже нравилось, но не настолько же! Гермиона всегда отказывалась от авантюр, вместо этого читая нудные лекции, как будто строила из себя старшую сестру, и это жутко бесило. У Джинни и так было шесть старших братьев, а Перси был тем еще занудой, что раздражало не только Джинни, но и близнецов с Роном, которые часто над ним подшучивали. Но хуже всего было не это, — да Джинни и не считала эти недостатки Гермионы хоть немного значащими, у всех ведь есть минусы — а то, что Грейнджер зачем-то рассказала Гарри о ее влюбленности. Зачем она это сделала? Явно не чтобы выслужиться или подлизаться, ей это попросту не нужно. Также Гермиона и не была тем человеком, который будет просто так трепаться секретами, у нее наверняка была какая-то цель. Но какая? Джинни твердо решила расспросить Гермиону об этом после каникул, а пока просто делать вид, что ничего не произошло. Гарри даже если и посчитал чувства Джинни глупыми, то виду не подал, а это значит, что у нее есть шанс. Хотя, если учитывать странное поведение Гарри и его побег, то исчезает даже призрачная надежда на этот без того жалкий шанс, но Джинни не собиралась сдаваться и отступать, а наоборот, идти до конца, и, в случае чего, просто спросить у Гарри напрямую. Как именно она будет формулировать вопрос, который не могла представить даже у себя в голове, Джинни не знала, но она обязательно что-нибудь придумает. А если он откажет, она просто уйдет, и он сам будет плакать о том, какую прекрасную подругу потерял. Ей казалось, что просто проводить с Гарри как можно больше времени и при этом не быть слишком навязчивой — хорошая идея, и поначалу она даже видела положительную отдачу от Гарри, но он снова сбежал, не успела она толком снова настроить контакт между ними. Джинни просто не понимала его. То он улыбается и с удовольствием разговаривает с ней, и по нему прекрасно видно, что делает он это по своему желанию, а не заставляет сам себя из вежливости, то резко убегает, не сказав ни слова. И ладно бы она говорила в этот момент хоть что-то, что могло его задеть (Джинни никогда бы такого не сказала!), но ведь нет! Даже не понятно, за что извиняться. Поэтому сейчас она не стала догонять убегающего Гарри, а молча поплелась назад в замок, засунув руки без перчаток в карманы мантии. На улице было очень холодно, но когда Гарри был рядом, сразу становилось как будто бы теплее, а Джинни становилось просто все равно на погоду вокруг. Ну или может Гарри просто накладывает сильные согревающие, и Джинни может чувствовать их, если находится рядом. Гермиона говорила, у них в подземельях холодно. Когда Джинни впервые услышала от мамы, которая читала утреннюю газету, о том, что Гарри Поттер попал на Слизерин, она была просто в шоке. Ведь ей с детства твердили, что Гарри — настоящий герой, а все герои обязательно должны быть на Гриффиндоре, ибо это факультет самых сильных, смелых и благородных. Все ее братья были гриффиндорцами, и Джинни с малых лет знала, что пойдет по их стопам. Какова была ее радость, когда она думала, что будет на одном факультете с Гарри! А потом, буквально спустя пару дней после начала учебы, в газете пишут, что Гарри теперь слизеринец. Джинни надеялась до последнего, что это всего лишь жалкие слухи, но когда прочитала письмо Рона, в котором он с жаром описывал, какой Гарри, оказывается, ужасный, как и весь его факультет, тешить себя надеждами не было смысла. На Рождество Рон пришел домой сердитый и нарассказывал кучу ужасных вещей о Гарри, его друзьях и слизеринцах в целом, пока мама не остановила его, а близнецы не рассмеялись, заявив о том, что Рон просто завидует, после чего Рон ушел, парой слов доведенный до злости. У него были небольшие проблемы с агрессией еще с детства, так что все уже привыкли к вспышкам гнева, а Фред с Джорджем зачастую специально подначивали Рона, заставляя его краснеть и ругаться. Джинни почти поверила, что Слизерин ужасен, а Гарри Поттер вовсе не тот прекрасный парень из ее мечтаний, но близнецы опровергли все слова Рона и газет, заверив девочку, что Гарри совершенно нормальный и нет смысла ненавидеть его лишь за то, что он является самим собой и не похож на того героя, каким его выставляли, основываясь лишь на информации о том, что в год он победил Того-Кого-Нельзя-Называть, а слизеринцы — такие же ученики, как и остальные, а слухи о том, что они якобы злые, вовсе не являются правдой. Первого курса в Хогвартсе Джинни ждала всю свою сознательную жизнь. Еще бы — братья каждый год уходили в школу, где учились и веселились, прекрасно проводили время среди своих друзей, а она торчала дома на пару с Роном и дулась каждый раз, когда братья уезжали на поезде, помахав ручкой на прощание. Последний год был самым тяжелым — она была дома в одиночку с мамой, и даже Рон уехал в Хогвартс, да еще и попал в один поток с Гарри. Было жутко обидно и очень одиноко в пустом доме, особенно после лета, когда всегда было много голосов и шума, кипела жизнь… А теперь дома была только мама, которая повесила все домашние обязанности на нее. Джинни многого ждала от Хогвартса. Уехать туда было в какой-то степени освобождением, вступлением в более взрослую жизнь, где ты не сидишь дома с мамой и не протираешь пыль во всех комнатах, потому что вы слишком бедны, чтобы иметь эльфов. Она была до смерти рада, когда попала в Гриффиндор, к своим братьям, и этот факультет стал для нее семьей. Джинни любила всех-всех, и, казалось, нельзя было найти ни одного гриффиндорца или гриффиндорку, к которым она относилась бы плохо. Ей было комфортно и приятно находиться здесь, и именно поэтому она и осталась на каникулы в Хогвартсе, а не напросилась с родителями к Чарли в Румынию. Но без учеников замок был совсем не тот, а братья надоели, особенно Перси и Рон, один из которых был тем еще душнилой, который теперь и вовсе безвылазно сидел в своей спальне для старост, а второй постоянно злился и застать его в хорошем настроении было просто нереально. На самом деле Джинни даже понимала почему — он ведь не любил Гарри, постоянно обзывал его, а Джинни просто взяла и начала с ним общаться, пропадая из гостиной рано утром и возвращаясь поздно. Когда Рон каким-то образом узнал, что Джинни нравится Гарри, он рассказал ей весьма мерзкий слух о том, что Поттер — гей, но Джинни не поверила ему, а потом Гермиона и вовсе рассказала, что Гарри был влюблен в нее на первом курсе, даже не зная об этом. Джинни не хотела верить и не верила Рону, ибо гомосексуальность Гарри лишила бы ее любого, даже самого мало-мальского шанса на взаимность. Она не имела ничего против геев, но осознавать, что — по версии Рона — Гарри вовсю встречается с Малфоем или другим слизеринцем было крайне неприятно. Чем она хуже Малфоя? Или хотя бы той же Паркинсон. Джинни с легкостью могла понять, почему Гарри понравилась Гермиона, но общение с этой Паркинсон было для Джинни загадкой. Она выглядела вульгарной даже на публике, — а ведь она типо чистокровная аристократка, так где же ее манеры? — тогда что творилось, когда они были наедине? Вульгарность проявлялась в ее поведении даже за едой, чего только стоило то представление, где она ела прямо из тарелки Гарри? Почему он ей это позволял? Джинни подавила в себе раздражение. Если она хотела завоевать приязнь Гарри, нужно было уважать его друзей. Только вот как можно уважать этого высокомерного, тупого, неприятного и напыщенного Малфоя? Или эту идиотку Паркинсон? Для Джинни являлось еще большей загадкой, как Гермиона может хоть как-то пересекаться с ними? Да на том же Дне рождения Гарри, где, по рассказам самой же Гермионы, она не так уж и ужасно провела время с кучкой слизеринцев даже без Гарри. Все чистокровные ненавидят маглорожденных и «предателей крови» ровно так же, как и все слизеринцы ненавидят гриффиндорцев, ибо Гарри — исключение, а не правило. Эти два факта были буквально прописными истинами и аксиомами, и Джинни лично видела, как Малфой неодобрительно косился на Гермиону, когда она подошла к Гарри, и подруга сама рассказывала, что она не понимает и, видимо, никогда не поймет манеры поведения слизеринцев, но при этом они все еще не перегрызли друг другу глотки. Да Джинни была готова бы хоть на дуэли с Малфоем сразиться, если бы он попытался встать между дружбой или отношениями самой Джинни и Гарри! Джинни вздохнула, раздумывая, куда же ей лучше пойти. В библиотеке скучно, да и ходила она туда регулярно только ради Гарри, на улице холодно, а в ходить по пустым коридорам в одиночестве было как минимум глупо. Есть она не хотела, а искать Гарри сейчас было бессмысленно — наверняка он заперся у себя в подземельях или в каком-нибудь тайном местечке, чтобы подумать или типо того. Честно, она не понимала, в чем была проблема и о чем думал Гарри. Вариант оставался один — идти в гостиную и требовать от братцев, если они там окажутся, хлеба и зрелищ, на которые близнецы были всегда богаты. Сейчас Джинни хотелось выпустить свое недовольство, так что она готова была почти на все, даже на набег на хранилище Снейпа, чтобы одолжить пару ингредиентов для экспериментов Фреда и Джорджа. Ну, или если близнецов в гостиной не будет, можно побесить Рона. — Уже вернулась? — спросила Полная дама, взирая на девочку с портрета, и Джинни показалось, что та чем-то недовольна и поглядывает на нее даже как-то презрительно. Джинни кивнула, называя пароль, и женщина, прежде чем открыть проход, сделала каменное осуждающее лицо. — Уже вернулась? Они что, сговорились что ли? — Да, надеюсь, вы рады меня видеть, — язвительно ответила Джинни, но сразу улыбнулась. Как бы она не обзывала братьев, она все равно их любила и ни за что бы ни на кого не променяла. Даже на Гарри. — Ооо, разумеется! — Джордж сжал сестру в таких тесных объятиях, что девочке показалось, что он сейчас сломает ей ребра. — Мы так скучали по тебе! — Из-за твоего Гарри мы почти не видим тебя, сестра, — притворно серьезно кивнул Фред, делая жалостливые глаза. — Ты совсем про нас забыла. — Не стройте из себя жертв, — закатила глаза Джинни. — Он вовсе не мой. — Конечно не твой, — живо согласился Фред, хитро переглядываясь с Джорджем. — Он же с Малфоем, — с жаром поддакнул Джордж, и Джинни сразу нахмурилась, посмотрев на братьев с самым максимальным количеством укора, на которое только была способна. Она всегда пыталась подражать Гермионе — делать строгие взгляды у нее получалось лучше всего. Иногда даже Джинни становилось стыдно, но только иногда. — Вы опять за свое? Он не гей. — Откуда ты знаешь? — почти пропел Джордж, ангельски улыбаясь, но Джинни все равно захотелось его стукнуть. Противиться своим же желаниям ей тоже не хотелось, поэтому она все-таки несильно треснула брата в грудь, после чего тот страдальчески закатил глаза и притворился, что умер. Джинни усмехнулась. Клоуны. — Ладно, его гетеросексуальность висит на волоске только благодаря тебе! — Хватит быть мерзкими, — поморщилась Джинни. Говорить об ориентации другого человека было слишком низко и грубо. — Ему всего четырнадцать и он тоже личность. — Как скажешь, сестренка, — казалось, Джордж готов был сказать в ответ что-нибудь тупое по типу: «о, я уверен, что даже он знает, что такое секс», но Фред не дал ему сказать ни слова, и Джинни была очень ему благодарна за это, потому что за подобную фразочку Джинни ударила бы брата уже намного сильнее. Она считала такие обсуждения за спиной отвратительными и непристойными, и даже не потому что это было связано с запретным для ее тринадцати сексом, а просто потому, что это все было личным, и если и обсуждать такие вещи, то только непосредственно с самим человеком и только по его инициативе, а не вот так вот, пусть даже близнецы всего лишь шутили. Все шутки должны иметь предел, когда они переходят из безобидных и смешных в оскорбительные и грубые. Иногда Джордж и Фред забывали об этой границе, просто плывя на своей волне. — Мы уходим, но скоро придет Рон и тебе не придется скучать. Вот кто точно захочет промыть кости Гарри! — Еще одно слово о Гарри и я нашлю на вас сглаз, — предупредила Джинни, и братья, посмеиваясь, ушли. Возможно, в другой момент она даже расстроилась бы по этому поводу, но даже за эти пару минут своими тупыми шутками братья успели ее достать. Видимо, раздражимость в их семье передается по наследству. Джинни села на ярко-красное кресло поближе к камину и прикрыла глаза, наслаждаясь теплом и тишиной. Гостиная Гриффиндора, ровно как и все спальни, была очень яркой в своем красно-золотом, все рябило в глазах и пестрело, выделяясь. Это постоянно резало глаза, но Джинни почти привыкла — в конце концов и их дом был почти такой же, разве что красного там было намного меньше. — Что ты тут делаешь? — нарушил благодать Рон, заходя в гостиную. Его голос был настолько громким, по сравнению с другими, что Джинни аж вздрогнула и поморщилась. Гарри говорил намного тише и приятнее. — Сидела и наслаждалась тишиной, пока ты не пришел, — недовольно сказала Джинни, не сводя глаз с Рона, который сразу же уселся на диван неподалеку. — Не драматизируй, — отмахнулся он, развалившись на весь диван и насмешливо посматривая на сестру. — В нашей семье драматизируешь только ты. Джинни демонстративно отвернулась. Иногда ее до ужаса раздражали все мужчины, и чаще всего это раздражение просыпалось в ней после общения с братьями, которые на наглядном примере показывали ей, насколько бестактными и грубыми можно быть. Это не означало, что Джинни ненавидела всех представителей мужского пола и считала их плохими, просто некоторые из них явно не заслуживали уважения, и найти настолько же противных девушек было бы сложно. Как можно быть настолько мерзкими, отпускать тупые шутки и считать себя лучше и главнее ее? Они ведь все на равных, а тому же Рону Джинни могла с легкостью навалять в силу того, что была значительно ниже и более ловкой, чем долговязый брат. Вот прямо сейчас на лице Рона была та самая гаденькая ухмылочка, которая была на нем либо в качестве защитной реакции на явное превосходство над ним другого человека, либо когда он собирался подражать Фреду и Джорджу и подкалывать Джинни на какие-то неприятные темы. Рон был неплохим человеком и братом, но иногда Джинни очень хотелось заехать ему кулаком. — Наконец-то спустилась с небес на землю и поняла, что Поттер заносчивый кретин? — спросил Рон, и Джинни закрыла глаза и выдохнула, мысленно считая до пяти, чтобы успокоиться и не вспылить. — Он кинул тебя? Прямо как пару дней назад. Неплохая закономерность. — Помолчи, Рон, — оборвала его Джинни, так и не повернувшись к брату лицом. — Гарри очень хороший, мы прекрасно ладим, просто сейчас ему нездоровится. — Да ладно, Джинни, мы оба знаем, что это не правда. Ненадолго воцарилось молчание — Джинни снова закрыла глаза и считала, на этот раз уже до двадцати. Это было не совсем правда, ведь Гарри был здоров, но Рону незачем и неоткуда это знать, так что его показушная самоуверенность раздражала. Почему он думает, что всегда прав, а у всех остальных нет своего мнения? — Я и Гермиона считаем так, — твердо сказала Джинни спустя какое-то время. — А если кому-то не удалось завоевать его расположение по причине своей тупости, то виноват исключительно он сам! Может тебе никто этого не говорил, но вот тебе правда: Гарри не злой и не презирает всех гриффиндорцев и маглорожденных, и его общение со мной и Гермионой яркий тому пример, а общаться с тобой он не хочет только потому, что ты ведешь себя хуже, чем Малфой, хотя, казалось бы, куда уж хуже! Пока Рон недоверчиво и удивленно хлопал глазами, Джинни вскочила с кресла и направилась к себе в комнату, чтобы избежать вспышки гнева брата, которая последует спустя минуту, когда он полностью осознает масштаб того, что она ему наговорила. Она могла ненавидеть Малфоя и презирать его что есть мочи, но ее брат тоже не был ангелом, особенно по отношению к слизеринцам, так что неудивительно, почему Гарри предпочел ему Малфоя и Паркинсон. Какое-то время Джинни и Рон не будут разговаривать, Рон будет бросать на сестру злые и обиженные взгляды, ожидая извинений, которых не последует, а сама Джинни будет демонстративно его игнорировать, как это всегда и происходило. Дома они всегда часто ссорились, но потом довольно быстро мирились, потому что где-то в глубине души все-таки любили друг друга, так что сегодняшняя ссора не первая и далеко не последняя. *** Гарри сидел в гостиной, склонившись над столом и подперев рукой голову. Прямо над столом светила лампа, но ее свет был слишком тусклый, поэтому Гарри пустил в воздух дополнительный огонек Люмоса. Он не писал в свой импровизированный дневник с лета, просто потому что в Хогвартсе не было времени придаваться скуке, разве что на уроках, но Гарри строил из себя самого примерного ученика в мире после Гермионы, поэтому обычно мастерски делал вид, что прилежно слушает и запоминает «новый» материал, да и летом мысли для записей приходили спонтанно, а не по щелчку пальца, так что написать что-то стоящее у него бы все равно не получилось. Заняться в пустой гостиной было нечем, а выходить за ее пределы Гарри не хотел, так что он прибегнул к своему любимому занятию для бесцельного времяпровождения — книгам. Но спустя пару часов глаза устали, а читать надоело, и Гарри понял, что пора бы сделать перерыв. Перерыв состоял из вылазки на кухню, куда он пошел в мантии-невидимке, даже несмотря на то, что людей почти не было, а сам себе он обещал не использовать ее просто забавы ради. Эльфы были приветливы с «самим Гарри Поттером» и выдали целую тарелку сэндвичей, которые он умял там же, после чего сердечно поблагодарил своих спасителей и точно так же, под мантией, направился назад к подземельям. Однако даже после перекуса настроение читать не появилось, а читать без настроения — настоящее преступление, так что Гарри, который вовсе не хотел нарушать негласные законы мира сего, вычистил весь свой чемодан и навел идеальный порядок в тумбочке, обновив Запирающее, хоть в этом и не было нужды. Именно в самом дальнем углу тумбочки Гарри и откопал блокнот, который положил туда в начале года на всякий случай. — Пришло твое время, — сообщил Гарри дневнику, прежде чем достать перо и отправиться просиживать зад в гостиной, ибо спальня ему надоела. Блокнот в ответ молчал, но Гарри подумал, что он должен быть рад. Так долго валялся в ящике, а теперь вновь в руках Гарри, ждет великих философских мыслей. Как назло, гениальных или хотя бы просто умных идей не приходило, поэтому Гарри весьма уныло разглядывал почти пустой лист, на котором были одинокие завитушки — в каком-то роде избранные, так как Гарри умел и любит рисовать только их. Иногда, конечно, в крайней степени своих творческих порывов Гарри рисовал что-то помимо завитушек, но все такие рисунки были обречены на провал. Гарри попытался сочинить стих или изложить какую-нибудь прописную истину по типу «все маги равны» умными словами, чтобы потомки, нашедшие этот поистине прекрасный дневник, наполненный полезной информацией, безоговорочно считали его отвергнутым обществом гением, чьи идеи опережали свое время. Хотя, если подумать, идея про равных магов и правда опережала магическое общество, взять хотя бы неприкрытую ненависть некоторых чистокровных к маглорожденным. Гарри даже попробовал построить какой-нибудь политический план по искоренению этого неравенства из магического мира, но ничего из того, что могло бы не спровоцировать бунт среди чистокровных и одновременно не было бы с чрезмерно жестким наказанием — которое, несомненно, укротило бы некоторых особо буйных — для всех, кто осмелился бы поднять этот самый бунт, Гарри ведь был против даже самой идеи насилия. «Можно ли достичь идеального общества без насилия? Мир во всем мире?» — вывел на листе Гарри, старательно вырисовывая каждую букву, ибо рассуждений на эту тему у него не было. Ну или были, ему просто было лень оформлять их у себя в голове и записывать. В качестве иллюстрации Гарри нарисовал прекрасную картинку, изображающую, как один человечек, состоящий ровно из 5 палочек для тела, одного большого круга для головы, двух точек для глаз и одного полукруга для злорадной улыбки, направляет палочку на другого человечка, который выглядит точно также за исключением того, что глаза сделаны в виде крестиков, а из палочки рта торчит язык, наглядно показывающий, как бедного человечка убили. На следующей картинке кровожадный убийца ходит с короной, потому что считает себя лучше других и убивает людей, которые слабее его. Некий прототип типичного злодея. Гарри назвал бы его Кевин, потому что это имя в его голове было тесно связано с убийцами и буквально кричало о том, что если хочешь ребенка-психопата, надо всего лишь назвать его Кевином. Иногда в голову Гарри приходили очень тупые идеи, да и вообще его мысли сложно было назвать адекватными. Гарри понял это лишь тогда, когда продумал в голове целую историю про воскресшего убитого магла, который отомстил Кевину, но не стал уподобляться ему, а просто занял пост Министра Магии и сослал его в какое-нибудь неблагоприятное место, где не было бы цивилизации, нормальной еды и магии, оставив бедного Кевина мучаться почти без еды и в холоде, мучаясь своими невеселыми мыслями. История получилась складной, и Гарри даже продумал речь бедного магла, когда он вершил правосудие, но потом Поттер все же осознал, какую несусветную чушь он придумал. Гарри списал все глупые мысли на проклятие и усталость (интересно, от чего он устал?), но мысленно все равно не испытывал каких-либо проблем с этим. Лучше уж придумывать глупые сказки, чем думать о смерти, переживать чужие, далеко не положительные, эмоции и чувствовать себя безмерно одиноким и несчастным, хоть по меркам обычных людей счастья у Гарри было много, очень много. Семья, друзья, образование, много денег, большой дом. Что еще нужно для счастья? Гарри внушил себе, что он счастлив, после чего поставил дату в углу почти пустого листа и отправился спать, хоть до ночи было еще далеко.