Поломанные

В моей голове звери Они бы тебя съели, если бы я разрешил...

      Эми, привалившись к боку Клауса, следила взглядом за тем, как Пятый, в буквальном смысле упавший с неба пару минут назад, теперь носился по кухне, хлопая ящиками. Остальные Харгривзы тоже находились здесь. Они внимательно слушали рассказ брата о том, где он оказался после исчезновения из дома, сколько времени он там провёл, и как смог вернуться. Восьмая потеряла нить разговора около пяти минут назад. Её больше волновало то, что энергия, исходившая от вновь прибывшего Пятого, отличалась от прежней. Это, конечно, могло объясняться замечанием о сорока пяти годах в одиночестве. Но было и что-то ещё, о чём брат явно умалчивал, и Эмили пока не могла понять что.       — Что это за дрянь? — раздался звон кружки, в которой плескались остатки зелёного чая. Пятый телепортировался за спину Лютера и загремел какими-то банками в шкафчике над раковиной, — Где в этом доме кофе?       Эми смерила недовольным взглядом прозрачную лужицу, грустно расплывавшуюся по столу, и решила всё-таки прекратить поиски Пятого, озвучив очевидную для всех мысль:       — Его здесь нет, папа терпеть не мог кофе. Кстати, та дрянь была моим чаем.       — Завари ещё, не вижу проблемы, тот уже всё равно остыл, — отрезал Пятый, даже не повернувшись.       Клаус забрался с ногами на стол и поглядел на свою сестру так, будто та сморозила невероятную глупость.       — Дорогуша, детей папочка тоже не любил, но нас было целых восемь.       Снова повисла неловкая пауза, как и после любого разговора об отце. Да и у Харгривзов было слишком много вопросов к Пятому. Однако же никто не решался начать, а брат, кажется, не горел желанием устраивать тёплые семейные посиделки.       — Вы уже попрощались с отцом? — отчаявшись найти кофе, Пятый остановился у стола, поедая бутерброд с арахисовым маслом и зефиром. Когда он успел его приготовить, Эми не поняла, но заметила, с каким удовольствием парень вгрызается зубами в хлеб, будто не ел ничего такого уже целую вечность. Хотя, кто знает, что было в том будущем, про которое вскользь сказал брат.       — Ты знаешь о его смерти? Но как? — не понял Лютер. Пятый тяжело вздохнул, у него на лице отразилась борьба с желанием сказать Первому что-то не очень лестное насчёт его умственных способностей, но Эми успела предотвратить очередную колкость:       — Думаю, раз Пятый был в будущем, то знал о смерти папы даже раньше нас, — Восьмая вопросительно посмотрела на Пятого, ожидая подтверждени сказанному.       — Смотрю, ты стала умнее с нашей последней встречи, — кивнул брат. Эмили нахмурилась, не представляя, как на это реагировать. Нужно ли обижаться на такие заявления, или легче просто принять тот факт, что перед ней — их Пятый, для которого слова не имели особого значения, он произносил вслух всё, что хотел, и не думал, может ли это задеть кого-то. Эми всё же склонилась ко второму варианту. В конце концов брат только появился спустя семь лет отсутствия, нужно радоваться.

***

      Погода резко испортилась. Вместо солнца, освещавшего улицы полчаса назад, теперь капал мерзкий мелкий дождь, который, по сути, не мог сильно намочить одежду, но портил настроение. Атмосфера была как в плохой мелодраме, где актёры не могут сыграть скорбь. Харгривзы, стоявшие во внутреннем дворе академии, молчали, не особо понимая, что им сейчас нужно сделать. По задумке, следовало попрощаться с отцом, но как это сделать, мыслей не было. Как не было и трагичной музыки, оркестра, похоронных венков, плачущей толпы — лишь горстка людей, прячущихся под зонтиками от измороси. Все выглядели немного потерянными, будто им снова шестнадцать, и они прощаются с Беном. Но вместо брата теперь был отец, чей прах находился в урне в руках Лютера.       Во время похорон Бена всё было куда проще, потеря была ужасной и неожиданной для каждого члена семьи. Сейчас же смерть Реджинальда Харгривза вызывала неоднозначные чувства в душах его приёмных детей.       — Наверное, — начал Лютер, оглядываясь на остальных, — нужно сказать что-то... — дальше мысль не шла.       — Да, кто-то хочет начать? — Пого обвёл глазами присутствующих, но никто не решался заговорить первым, молчание затягивалось, — Хорошо, тогда я. Я благодарен вашему отцу за всё, что он для меня сделал. Он дал мне кров, заботу, он стал другом для меня...       — Согласен, — Лютер сжал в руках урну с прахом, затем приподнял крышку и посмотрел внутрь, в этот момент Эмили почувствовала, как Клаус, стоявший с ней под одним зонтом, напрягся, делаю очередную затяжку чуть глубже, — папа был... он был хорошим... он заботился, — голос Номера Один сбивался из-за эмоций, все видели — ему было тяжело. Секунда и прах Реджинальда Харгривза летит на землю, оставаясь кучкой пепла внизу. Зрелище было довольно жалким, Лютер опустил плечи, теперь его вид напоминал щенка, которого пнули на улице. От этого сжималось сердце. Эмили грустно посмотрела на брата, не отводившего взгляд от земли. Однако не все разделяли трагичность момента.       — Знаете, а я благодарен ему только за то, что он, наконец-то умер. Реджинальд Харгривз был дурным человеком и отвратительным отцом. Всем будет гораздо лучше без него.       — Ох, Диего, — рассмеялся Клаус. Эми ткнула Четвёртого в бок, но не рассчитала силы и брат закашлялся, потирая ушибленное место. Зато перестал смеяться. Похороны начинали походить на фарс. После слов Второго Лютер буквально прожигал того взглядом.       — Диего, прошу, не сейчас... — Эллисон попыталась свести к минимуму зарождавшийся конфликт, девушка тоже почувствовала, как напрягся Первый. Сейчас никому не хотелось выяснять отношения, всё-таки похороны — это не то место. Все до последнего надеялись, что удастся избежать конфликта, но Диего, кажется, был иного мнения.       — Меня зовут — Номер Два, — вкрадчиво произнёс он, — а всё из-за того, что отец не потрудился дать нам имена, поручив это маме; ему было плевать, так почему же я должен строить из себя сейчас любящего сына?       — Ребята, хватит, — попыталась успокоить всех Ваня, но её голос был настолько тихим, что услышали лишь стоящие рядом Пятый и Эллисон. Второй же продолжил надвигаться на Лютера.       — Хочешь отдать ему дань уважения — пожалуйста, но не будем строить иллюзий насчёт того, кем он являлся. Вообще, братец, — Диего ткнул пальцем в грудь Первого, — ты должен бы меня понять, как никто другой. Отец ни во что тебя не ставил, лидер...       — Закрой рот, — просипел Лютер. Руки сжимаются в кулаки.       — Почему? Просто прими это. Ты выкладывался ради него, а он отправил тебя на Луну, за миллионы километров. Он терпеть не мог тебя... Что он за папаша такой...       Это стало последней каплей. Закончить свою речь Диего не смог, так как брат, зарычав, бросился вперёд, намереваясь сбить его с ног. Завязалась потасовка. Клаус интуитивно отошёл подальше, утягивая за собой Эмилию и Пятого. Восьмая наблюдала за всем со смесью усталости и отвращения. Семейные ссоры, конечно, были уже чем-то обыденным, и эта не стала бы исключением, если бы не одно "но". Как бы отец к ним не относился, он не заслужил, чтобы его поносили в день похорон. Это было слишком даже для супердетей Харгривзов, некоторые из которых, кажется, погрязнув в своих проблемах, совершенно забыли, зачем собрались.       Раздался звон разбитого мрамора. Эми вздрогнула и увидела, как на землю летит статуя Бена. Её задели, перемещаясь по двору, в попытке достать противника. Внутри всё сжалось, пришло осознание того, что нужно заканчивать этот цирк, пока не стало хуже. Девушка сделала шаг вперёд, выходя из-под зонта под усилившийся дождь.       — Хватит! — крикнула она, вставая между Лютером и Диего, что было не лучшей идеей, так как парни слишком увлеклись желанием потешить уязвлённое самолюбие. Лютер замер с поднятым кулаком, в последний момент остановившись и посмотрев на спину сестры, возникшую словно из воздуха. Однако Диего, будто потеряв контроль над ситуацией, не успел среагировать так же быстро. Эмилия увидела, как что-то блестящее вылетело из рукава брата. Всё произошло за секуны: раздался звук рвущейся ткани, бок обожгло. Эми перевела взгляд вниз и увидела, как на промокшей от дождя блузке в районе живота медленно расползается кроваво-красное пятно.       — Я... Я не х-хотел, — опешил Второй, глядя то на сестру, то на остальных. От неожиданности парень начал заикаться. Пятый удивлённо приподнял бровь, не понимая, как его родственники умудрились превратить похороны в шоу. Поведение Эмилии тоже было для него нелогичным: куда правильнее было бы дождаться, когда те двое закончат избивать друг друга, выпустят пар и вернуться в дом, как это было всегда. Но сестра решила по-другому.       Восьмая зажала рану на боку рукой. Нож прошёл по касательной, задев не глубоко, но всё же было неприятно. На секунду лицо скривилось, затем девушка выдохнула и буквально впилась глазами в брата.       — Перестань вести себя, как обиженный ребёнок, Диего. Я думала, что ты можешь быть выше такого. Во что ты превратил прощание с отцом? — Второй попытался что-то ответить, но Эмилия оборвала его, подняв вверх ладонь, а затем сжимая её в кулак и опуская вниз, — Папочка не баловал тебя? Какой кошмар... Да мы все здесь в равном положении. Ты был не один такой! Но тем не менее отец дал тебе крышу над головой, содержал нас, тренировал, он создал нам все условия. Именно благодаря ему, в конце концов, мы есть друг у друга! — Эми обвела взглядом родственников, которые замерли и молчали, — Тебя что-то не устраивает? А ты уверен, что, не забери он тебя, твои биологические родители не отдали бы неожиданного ребёнка в детдом. Кем бы ты стал? Ты уверен, что научился бы сам контролировать свои силы? — ответа не требовалось, — Я тоже уверена, что нет. Не считаешь его своим отцом? Отлично. Может и меня своей сестрой тоже не считаешь? Скажи мне это, глядя в глаза, — ещё шаг, и девушка почти вплотную стоит рядом с Диего. Ей пришлось поднять голову, чтобы не разрывать зрительный контакт. Мужчина растерянно попытался отвернуться.       — Это не то, Эм, ты же знаешь, я никогда...       Несмотря на то, что сестра была ниже его больше чем на голову, сейчас она выглядела куда опаснее, чем он.       — Другое, — Восьмая поджала губы, — так вот запомни, мы твоя семья, и другой у тебя нет. Отец основал эту семью, пусть и не спросив нашего согласия. Но мы обязаны ему многим, как бы тебе это не нравилось. Просто умести эту мысль в своей голове и обдумай на досуге.       Эмили повернулась к остальным, обвела их тяжёлым взглядом, будто видя впервые. Растерянные и смущённые её словами, они молчали, не решаясь пошевелиться. Каждый понимал, что Эми права, но признать означало наступить на свою гордость, а гордость у каждого Харгривза почти граничила с гордыней.       — Думаю, на сегодня мы закончили, можно расходиться, — девушка откинула мокрые пряди волос, прилипшие ко лбу, и медленно направилась в сторону дома, продолжая зажимать рану на боку, хоть это и не особо помогало, так как подол блузки уже практически полностью окрасился в красный.

***

      Казалось, что в доме слишком жарко, будто кто-то резко включил сразу все котлы. Воздух был сухим и при каждом вдохе Эмили казалось, что по горлу трётся наждачка. Хотелось спрятаться от взглядов родственников, но не было сил, чтобы подняться по лестнице на этаж с жилыми комнатами, поэтому оставался лишь вариант — упасть на диван и надеяться, что никто не пойдёт за ней в гостиную. Рана, кажется, была не очень глубокой, но ситуацию усугубляло то, что с каждой минутой в академии Эми всё хуже контролировала себя и свою силу. Когда Диего и Лютер начали потасовку, то девушку чуть не сбило волной их злости так, что не сразу получилось соориентироваться, что делать. Было ощущение, что ей снова девять лет, и силы, начинающие расти, захлёстывают. Но всё дело было просто в слишком эмоциональных Харгривзах.       — Тебе надо обработать рану и перебинтовать, глупо было лезть к ним, — в гостиную всё-таки кто-то вошёл. Эми услышала шаги, ей очень не хотелось открывать глаза и выплывать из спасительной темноты. До живота дотронулись холодные пальцы, ощупывая края раны. Восьмая резко приподнялась: рядом стоял Пятый, внимательно изучающий порез, — позвать маму?       Парень внимательно посмотрел на сестру, но та отрицательно помотала головой:       — Сама справлюсь.       Пятый нахмурился, но спорить не стал. В конце концов, его сестре двадцать, и она может о себе позаботиться. Если ей хватило ума влезть в ссору Первого и Второго, то пусть разбирается с последствиями. Но и уходить парень не торопился. Он подвинул блузку Восьмой, которую та сняла и бросила на кресло, оставаясь в спортивном топе, и присел напротив.       Спустя сорок пять лет одиночества из памяти может стереться что угодно, но только не в случае Пятого. Он помнил всё о своей семье: их характеры, манеры поведения, привычки. Не забыл, как его сестра постоянно влезала в споры Диего и Лютера, была их связующим звеном, позволявшим команде на заданиях работать, как единый механизм. Пусть братья не очень любили друг друга, но каждый испытывал нежную привязанность к Восьмой. Наверное, именно поэтому только она могла остудить их пыл. Так было всегда, и Пятый помнил. Спустя семь лет отсутствия в этом мире ничего не изменилось.       Дверь снова распахнулась, нарушая тишину. "Ты уже достаточно сделал, оставь её в покое" — прозвучал голос Клауса. Эмилия тяжело простонала и снова открыла глаза, щурясь от света большой лампы. В комнату быстрым шагом вошёл Диего, отталкивая от себя руку Четвёртого, но Клаус не оставлял попыток помешать брату.       Второй окинул взглядом гостиную, чтобы оценить ситуацию. Эмили лежала на диване, кровь на ране практически запеклась. Напротив девушки в высоком кресле сидел Пятый, откинувшись на спинку и положив ногу на ногу.       — Эмс, я, правда, не хотел, как ты? — Диего присел и погладил сестру по волосам, но та, почувствовав как от прикосновения брата по телу пробежала волна мурашек, резко отодвинулась в сторону и приподнялась на локтях.       — Хорошо, — голос получился очень хриплым, — я тебе верю, но мне сейчас трудно находиться с тобой, да и всеми вами в одном пространстве. Понимаешь, моему организму очень не нравится, что в нём образовалось непредусмотренное природой отверстие, и он всячески ищет энергию, чтобы залатать эту рану. Поэтому, если не хочешь стать похожим на сухофрукт, то отойди на пару метров.       Договорив, Восьмая снова откинулась на подлокотник. Пятый с интересом слушал беседу. Кажется, Эми раскрыла новые грани способностей после того, как он пропал. Не до конца понятно, что же она теперь умеет, но уже можно было нарисовать примерную картинку в голове. Сейчас девушка стала бледнее обычного, что немного беспокоило, хотя рана не была сильной. Видимо, мешало что-то ещё.       — Эмилия, дорогая, — дверь снова распахнулась и заглянула Грейс, — к тебе пришёл молодой человек. Он очень хочет тебя видеть. Ты спустишься? Неприлично было бы отказать, он принёс цветы, — мама расплылась в обаятельной улыбке, показывая букет тюльпанов. Эми тихо простонала, затем всё же собрала в кулак остатки сил и поднялась, немного покачиваясь. попутно пришлось отнекиваться от помощи мамы и Диего.       — Ты ведь понимаешь, что не уйдёшь далеко в таком состоянии? — вкрадчиво поинтересовался Пятый, внимательно следя за неуверенными передвижениями сестры, чтобы быть готовым поймать, если что. Но девушка не ответила, она немного постояла, давая телу привыкнуть к вертикальному положению, затем подошла к креслу и склонилась над братом. Её руки опустились на подлокотники кресла, а лицо вдруг оказалось слишком близко к лицу Пятого, их носы практически соприкасались. Пятый нахмурился и немного отодвинулся назад, сохраняя дистанцию. За долгие годы одиночества он привык, что личные границы никто не нарушал так бесцеремонно.       — Дорогой, можно? — Эмилия поддела пальцем ворот пиджака. Пальцы Пятого быстро сомкнулись на её кисти. Он аккуратно убрал руку сестры от своей шеи, медленно снял вещь и отдал. Восьмая кивнула в знак благодарности и запахнулась, пряча раненый бок, а потом всё ещё неуверенными шажками пошла в сторону выхода под пристальными взглядами родственников, которые, кажется, не понимали, что сейчас произошло.       В их семье не было принято открыто проявлять эмоции. Никто не признавался в любви братьям и сёстрам, не говорил ласковых слов. Детей этому попросту не научили. Однако Восьмая, изредка, всë же произносила что-то типа "солнце", "дорогой/дорогая". Позже привычку перенял Четвëртый. В его исполнении это превратилось в "дорогуша". Никто против не был, но и дальше дело не пошло. Помнится, именно в память об этом Пятый, привыкший к данному обращению, стал называть так Долорес. Но та не отвечала, ей, в принципе, было всё равно, как её называли.       Дверь комнаты вновь закрылась. Все вздрогнули и подошли к окну — очень хотелось увидеть, кто же пожаловал в гости.