сны в лесу кошмаров

Сан не боится ничего. Страх напрямую связан с вопросом выживаемости. Ты чего-то боишься, потому что не хочешь умирать, всё просто. Именно поэтому самые отбитые любители экстремальных видов спорта смерти не боятся — им всё равно. Жажда адреналина для таких людей стоит намного выше в пирамиде потребностей чем желание себя обезопасить. Сан не боится ничего не потому что его почки желают снова и снова испытать всплеск адреналина, который и даёт смысл жить, нет. Сан не боится ничего потому что уже умирал в одном из своих самых страшных кошмаров: упав со скользкой ветки дерева головой вниз, когда слышишь оглушительный треск перелома собственной шеи. Когда буквально ощущаешь, как жизнь из тебя уходит потихоньку, сперва немеют пальцы рук и ног, потом ты не можешь пошевелить конечностями, не можешь пошевелить головой, потому что сумасшедшая боль пронизывает всё тело сразу словно раскалённая спица. Когда не можешь даже пошевелить языком, не то, чтобы позвать на помощь, хотя какой дурак будет в тёмную ночь полнолуния гулять по лесу самоубийц? Сан не боится ничего потому что уже пережил весь этот кошмар. Когда твоё сознание медленно угасает словно догорающая свеча, когда в глазах уже даже не мутнеются круги потому что всё кончено. Когда ты даже мечтаешь, чтобы эти тихие, осторожные шаги оказались лапами дикого зверя, который с удовольствием закончит твои страдания. Тогда Сан и предположить не мог, что умирать — это ещё не самое страшное, что может произойти. Словно со стороны он наблюдал как полиция по жалобе из детского дома стучится в каждую дверь этой деревни. Словно со стороны он умолял Сонхва не открывать. Словно со стороны он впервые утолил жажду разорвать всех и вся выпив все соки из несчастной курицы их соседей. Умерев дважды и оборвав вообще все контакты с прежним миром теряешь и способность бояться. Больше нет ни одной цепи, способной удержать его на месте, способной унять всю его рвущуюся наружу энергию от выпитой крови. Именно из-за того, что страха больше нет, он спокойно подался за большими возможностями в соседний город. Сонхва, как единственного брата, которого он обрёл уже к сожалению после смерти, оставлять было очень сложно, но необходимо. Зудящая тяга получать новые знания, завести сто друзей, направить энергию в нужное русло. Сан не боится брать на себя ответственность и поэтому с головой окунается в мир хирургии на медицинском факультете университета, одновременно работая волонтёром в донорском центре. Так жажда крови удовлетворена и обещание, данное Сонхва перед отъездом намного проще выполнять. Уён встретился ему случайно — выходя из студенческого буфета Сан случайно задел стаканчик с растворимым кофе из автомата, вылив всё на супер дорогую рубашку Уёна. Тот визжал первые пять минут, а потом, завороженно глядя как Сан снимает с себя свою и швыряет в его сторону, признал, что особых претензий не имеет разве что хотел бы моральную компенсацию в кофейне после занятий. С Уёном дружбу водить легко, намного легче, чем со всеми остальными людьми, которых он когда-то встречал до смерти или уже после. С Уёном он не ищет новых приключений, а просто наслаждается временем, отведенным на студенчество, но. Сан не боится ничего. Но до одури боится этот ревнивый, колючий взгляд из-под тёмной чёлки от другого друга Уёна. Не подходи. Не говори со мной. Не смей забирать у меня Уёна. Не лезь. Так много «не» и ни одного «да» не сулит этот взгляд. Глаза Ёсана вопят то, что он хищник, разве что хвосты, которые он так тщательно прячет, не выпирают. Поэтому неудивительно, что только жизнерадостный Уён, который даже к самому злобному профессору университета нашёл свой подход, смог с ним подружиться. И Сан бы с удовольствием не лез в их отношения и вообще держался от Ёсана подальше, но слишком у них с Уёном получилось наладить дружбу. Уён — как универсальный ключ, и даже Сонхва как-то обронил сквозь строчки, что за таких людей нужно держаться, пусть даже они кажутся легкомысленными. Доверяя ему абсолютно всё, абсолютно все свои тайны кроме самой главной, Сану очень больно. Уён — именно тот друг, которого он искал всю свою жизнь, но какой в этом смысл, если он настолько хрупкий, что абсолютно бесстрашному Сану теперь до паники в животе подвергать его любой опасности. Уён невнимательный, его может сбить машина не переходе просто потому что он уткнулся в телефон. Человек — до ужаса смертное и хрупкое существо. Особенно, когда такой человек дружит с опасными тварями вроде него самого или хищника Ёсана. Рано или поздно это бы случилось. Либо Ёсан бы съел сердце Уёна, либо Сан защитил бы его так, как только может. Это решение далось ему нелегко. Он даже хотел всё отменить, схватить своего хрупкого как снежинка человека обратно в машину и увезти как можно дальше из деревни, но у Сонхва рефлексы пантеры. Неправильно бросать на него такую гигантскую ответственность как выращивание новорождённого вампира, но в то же время очевидно, что никто в мире не смог бы позаботиться об Уёне лучше, чем бы это сделал Сонхва. Сан всегда до одури боялся Ёсана, поэтому когда тот вместо привычного надменного взгляда сквозь него проходя по коридору, вдруг толкает его к стене и шипит, что есть очень срочный разговор. Сан понимает, что дело очень плохо. Можно слегка внушить врачам больницы, что тот манекен — заразный коматозник и за ним следит специальная бригада медиков-инфекционистов. Можно даже внушить родителям, что всё в порядке, сын в надёжных руках тех же мифических лекарей. Ёсан слишком умный, поэтому на его детские вампирские разводки явно не поведётся, поэтому сразу дурачком прикинуться не получится. — Ты его обратил? — вместо приветствия рычит Ёсан. От ярости кожа на лице становится краснющей, почти багровой, а зрачки в его глазах вытягиваются как у хищника и немного расширяются, словно он готовится напасть. За исключением того, что он уже нападает. Посреди снующих туда-сюда студентов, которым до них, кажется, нет никакого дела. Магия кумихо? — Ёсан, послушай… — Если ты сейчас начнёшь мне заливать, что понятия не имеешь, о ком я говорю, и что произошло в прошлое новолуние, то клянусь, я вырву все твои внутренности по одной и съем на твоих же глазах. Очень, кстати, удобно, что ты вампир, не сразу сдохнешь. И по глазам видно, что Ёсан не шутит, и даже не преувеличивает свои угрозы. Да, у вампиров — долгая, при должном уходе за телом, практически бесконечная жизнь, но Сан совершенно не уверен, что регенеративных способностей его тела хватит после такой атаки. — Имею. Уён, — быстро выдыхает он, неотрывно следя за хищными глазами Ёсана. — Не хочу пачкать своей мерзкой кровью стены родной альма матер, давай лучше ты сожрёшь мои органы где-нибудь в укромном месте. Даже если ты кинул на всех подряд какое-то заклинание. — Нет смысла, я сам отмою твою мерзкую кровь со стен, никто даже и не заметит, — шипит он в ответ, лицом наклоняясь всё ближе и ближе к носу Сана. Напряжение, которое он задаёт одним только взглядом, его концентрированная ненависть, смешанная с животной яростью наотмашь бьёт по щекам. От такой уже психологической атаки хочется просто вжаться в стену, раствориться в уже высохшей краске и правда никогда не существовать. Вместе с этим в животе, где-то в районе спины и уходя во все стороны по телу рождается то, чего Сан не испытывал никогда, даже когда стоял на рельсах перед несущимся на него локомотивом ещё при жизни. Даже когда вылез на перила самого высокого моста в городе и только ветер удерживал его от неминуемой смерти о жёсткую поверхность воды с огромной высоты. Сан испытывает самый настоящий, отфильтрованный чистый выброс адреналина. С одной стороны, всё его тело цепенеет от жесткого взгляда хищных глаз, от клыков, которые преступно близко находятся к его шее, защищённой лишь тонкой человеческой кожей, но с другой… От такого страха кайф мощными толчками сердца разносится по всему организму, дыхание становится чаще и даже член деревянеет словно по мановению волшебной палочки. Не будь он сейчас в реальной смертельной опасности, то… А впрочем. Музыканты играли на своих инструментах на тонущем корабле буквально до самого последнего вздоха. Он сам лежал в проклятом тёмном лесу и боролся за уходящую жизнь пока только чувствовал собственное сознание. Хуже уже не будет. И, внезапно ухмыльнувшись правым кончиком губ, хватает Ёсана за затылок и с силой впечатывается зубами о его губы. Нервничает, кусает за попавшуюся кожу, неважно, какую именно. Суёт язык в рот Ёсана и громко, надрывно стонет, когда тот в одночасье решает ему ответить так же пылко и жёстко. Их зубы стукаются друг о друга так, что становится даже больно, дышать становится так тяжело, словно Сан уже добрые два часа бежит без отдыха. Рычит от резкой боли, когда и его волосы на затылке резко тянут вниз, захватывая главенство, затем стонет, продавливая своим языком язык Ёсана как можно дальше от себя, хотя всё равно они встречаются где-то посередине. Бёдрами он толкается вперёд, старается проехаться, потереться о него, но Ёсан уходит и это разочаровывающее, но подстёгивающее на большее чувство неудовлетворённости накрывает его с головой, пока он окончательно не сбивается с дыхания и сам не отстраняется, набирая при этом воздух как рыба, резко выброшенная беспощадной волной на берег. Ёсан перед ним выглядит ненамного лучше: раскрасневшийся, с крохотными капельками пота, выступившими на обоих висках, с безумным взглядом суженных вертикально зрачков. Это помутнение. Явно помутнение и сейчас за такую выходку Сан явно лишится какой-нибудь печени. — Это было занимательно, — низким, немного сбивающимся голосом вдруг говорит Ёсан пока смотрит куда-то в сторону. Сан бы мог уже триста раз воспользоваться ситуацией, оправдывая сам себя и этот дикий поцелуй как отвлекающий манёвр, но. Но вместо этого он всё ещё прижимается спиной и ягодицами к стене университета и послушно ждёт приговора. — Продолжим позже… То, что сейчас произошло. Если выживешь. Ты укусил Уёна? — Откуда ты вообще знаешь, что он обращённый? — моргает Сан, но всё его сознание снова уплывает в ярчайшие воспоминания минутной давности. Хочется повторять этот опыт ещё и ещё и ещё пока не начнёт тошнить, пока возбуждение, всё ещё отдающее болезненными импульсами с каждым ударом сердца не взорвётся от напряжения, но. — Я его видел в компании другого вампира, — опасно щурится Ёсан, переводя свой тяжёлый, пожирающий взгляд снова на Сана, и болезненное возбуждение бьёт по нервной системе с тройным усердием. Сконцентрироваться становится практически невозможно. — Сонхва. Его зовут Сонхва! — вдруг от избытка эмоций широко улыбается Сан, всё так же не сводя взгляд с этих внимательных хищных глаз, и замечает как заметно расширяются зрачки напротив. Да, это была явно плохая идея. — Сонхва — это мой брат, ему уже почти стольник, так что Уён у него там в надёжных руках пока проходит процесс адаптации. Думаю, он вернётся в университет недели через две, и вы оба сможете тоже дружить… Хоть вечность! — Ты его обратил? — спрашивает низким хриплым голосом Ёсан, вжав одной рукой его плечо в стену. Давление не самое сильное, но при должном подходе можно даже обернуть ситуацию в свою пользу. Но. Пока что, наверное, лучше продолжать играть по чужим правилам. — Нет! Ёсан скалится, выпуская свои клыки. Видимо, Уёна тогда он не просто мельком видел где-нибудь в поле на охоте за мышами-полёвками. И это… Очень плохо. — Я просто хотел дружить с ним вечно, — продолжает он гнуть свою линию, и оскал Ёсана становится ещё сильнее. — Я могу чувствовать ложь. — Я не лгу! Можешь даже вырвать мой мозг и проверить! — прикусывает нижнюю губу Сан, когда терпеть это болезненное возбуждение уже практически не остаётся сил. Ему сейчас так плохо, что кажется, вся оставшаяся густая вампирская кровь стекается прямиком в низ его живота чтобы там взорваться от избытка давления, и Ёсану теперь кроме шуток придётся отмывать все полы, стены и даже высокие университетские потолки. — Я клянусь, я его не обращал, но это действительно была моя идея, — добавляет он уже менее уверенным тоном. — У меня есть личные причины, зачем я это сделал, и я честно с удовольствием с тобой поговорю на эту тему чуть позже, в любой момент, просто напиши мне сообщение куда угодно, но пока… Сан резким выпадом вырывается из крепкой хватки и плотно прижавшись к его телу теперь сам вжимает в стену Ёсана, которого явно удивила подобная наглость. — Ты нарываешься… — Дай мне час привести себя в порядок, а потом хоть всего меня сожри без остатка, — хихикает он, всё же проезжаясь по прилично отвердевшему паху Ёсана своим и вдруг чмокает его в кончик носа. — Я тебе сам напишу. И, не дожидаясь особых протестов с его стороны, сбегает с поля битвы практически победителем прямиком в кабинку мужского туалета. Ему стоит нечеловеческих усилий сперва предупредить Сонхва об инциденте и только потом, когда статус сообщения сменяется на «прочитано» он позволяет себе расстегнуть ширинку своих джинсов и не без наслаждения обхватить член рукой на громком выдохе. Он думает о том, что только что произошло между ним и взбешённой лисицей, прокручивает снова и снова момент их поцелуя, напряжение, возникшее между ними буквально за доли секунды, дразнящие, жёсткие прикосновения его пальцев на собственном затылке. Почему-то теперь, в относительно безопасной кабинке, мысль о враге, закованном в верёвки (для собственной безопасности!) кажется ему такой соблазнительной, такой соблазнительной.