Show Me Love

      – Не открывай, – донеслось из вороха на измятой постели.       Казалось, именно в этот день солнце решило побаловать хмурых жителей города полугодовым запасом яркого тёплого света, от которого даже увядшие растения на узком подоконнике приободрились, приподнимая свои широкие листья. Чонгук любил их, даже слишком, только изредка забывал поливать. Но это был единственный минус президента класса. Кинув взгляд на комок из нескольких одеял на всё ещё детской кровати, юноша на носочках пробрался к двери, чтобы выскользнуть за пределы собственной комнаты за живительной водой для нескольких зелёных непосед, что стояли на узком подоконнике.       Плотно закрытые гардины не пропускали ни единого игривого луча, сохраняя комнату в спокойствии полумрака. Как бы Ким не пытался зарыться в одеяла поглубже, сон всё никак не хотел приходить снова, оставляя юношу томиться в вязких отголосках, наблюдая за действиями своего друга. Их оказалось больше трёх, и когда Чонгук успел собрать всё это по всей комнате, для Тэхёна оставалось загадкой.       Пуховое одеяло.       Его собственное.       Плюшевый плед.       Шерстянное и небольшое квадратное одеяльце, что заботливо укрывало собой ноги.       Выглянув из своего укрытия и убедившись, что президента класса в комнате не наблюдается, Тэхён рывком утащил в свой тёплый плен его подушку, сжимая ту в крепких объятиях и укладываясь снова, приютившись. Сказать честно, память сильно подводила Кима, подкидывая лишь размытые обрывки, только одно запомнилось настолько сильно, что отпечаталось на внутренней стороне век.       Всю жизнь вне зависимости от обстоятельств в вихрастую голову было вложено одно правило — никаких намёков на слёзы. Это было щемящим запретом, который мальчик не мог понять, сколько бы ни взрослел и сколько бы ни чувствовал. У каждого правила есть своё наказание, что идёт за его нарушением, которое отпечаталось горячими и алыми отпечками на карамельных щеках.       Иногда Тэхён чувствовал себя тем самым диким зверем, который прижимается к земле от одной лишь протянутой ладонью вверх руки.       Только тот момент, когда задушенные слёзы всё-таки вырвались из крепкого плена и градом покатились по щекам, был не тем, что раньше. Была только ласка и тихие обещания, что отдавали заботой. Впервые юноша почувствовал себя в безграничной безопасности. С самого детства, когда только шнурки на ботинках начали поддаваться маленьким пальцам, сменяя детские липучки, Тэхён был воплощением жизни, а бывает ли жизнь без эмоций и чувств? С того момента любви становилось всё меньше, но сложностей всё больше, которые никак не хотели обретать смысл. Громкий смех и первая влага на ресницах была непозволительной роскошью, волю которой можно было дать лишь за пределами этих стен или за пеленой обжигающей воды ночного душа.       Тэхён чувствовал, что этим утром обошёлся Чону множеством нервных клеток. Только будучи вытащенным с помощью ставшими уже родными рук, тело Кима пробила крупная дрожь, с трудом позволяющая держаться в вертикальном положении. Жертвуя собственным комфортом и временем на отдых, Чон тогда взвалил свою ношу на постель, которая едва достигала собой в ширину одного метра, чтобы, наспех переодевшись, вернуться к Киму не только с тёплой водой и полотенцем, но и с комплектом чистой одежды, даже если щиколотки будут смешно торчать из-под штанин пижамы в розовую полоску.       Находясь в собственном бессознательно мире, Тэхён чувствовал всё ещё такие бережные прикосновения, едва двигая языком, чтобы благодарностями усыпать уставшего юношу, но вместо этого выдавая лишь какие-то невнятные звуки, что приятно веселило Чона. Даже после почти насильно влитой чашки горячего чая дрожь не желала уходить, поэтому, пробежав по периметру квартиры, юноша схватил всё, что по его мнению могло согреть это лохматое несчастье с разноцветным пластырем на переносице. Только когда Чонгук, пробравшись под своё тонкое одеяло, накрывая им двоих, прижался так крепко насколько мог, юноша в теплом коконе расслабился, прячась в заботливые руки.       Тогда, резко дёрнувшись, ударяя Чона макушкой по подбородку, Тэхён раскрыл глаза, делая глубокий вдох. Впервые за долгое, бесчисленное время это была темнота, такая сладкая и долгожданная, которую Ким так ждал, убегая от собственных кошмаров в надежде найти ту самую пропасть. Ким был так благодарен чужому сопению за своей спиной, что был готов самолично вытрясти душу из этого юноши.       Только сейчас тот самый президент класса намеревался вытрясти душу из одного Кима, что так упорно отказывался выбираться из сновидений на аромат вкуснейшего завтрака. Квартира оставалась в полном распоряжении младшего хозяина ещё достаточное количество времени, чтобы уложить мысли и разобраться в произошедшем. Да и отпускать это несчастье Чонгук совершенно не хотел. Пока тот настолько глубоко уснул, что не услышал даже упавшую кастрюлю, сердце президента класса было спокойно.       Аккуратно поставив поднос на ножки, юноша упёрся локтями в край постели, чтобы получше рассмотреть маленькие ссадины на непозволительно красивом лице. Коснувшись каждую подушечкой указательного пальца, пересчитывая, Чон, не сдержавшись, оставил лёгкий поцелуй на взъерошенных волосах, тут же краснея по самую шею и ключицы.       – Я не знаю, что ты пьёшь по утрам, – юноша стал аккуратно разворачивать свёрток из одеял под недовольно сонное пыхтение, – поэтому я сделал кофе и чай, а ты сам выберешь, выпью то, что останется.       – Я хочу сок, – просипел Ким, пряча лицо в сгибе локтя.       – Сок?       – Апельсиновый.       – Вставай, избалованный засранец, – схватив комок, Чон рывком попытался привести тот в сидячее положение, и, придерживая юношу за плечо, аккуратно водрузил тому на колени деревянный поднос с обещанными двумя кружками и тарелкой с глазуньей, сбоку от которой приютились маленькие треугольники румяных тостов.       – Это яйца, – насупил нос Тэхён, тяжело вздыхая.       – Это энергия которая тебе нужна, прекрати нудеть.       – Я не хочу, – вымученно простонал Ким, съезжая по изголовью вниз. Тело действительно нещадно ломило, это было хорошим оправданием.       Смерив капризное представление недовольным взглядом, Чон только закатил тёмные оленьи глаза, чтобы вытащить из переднего кармана пижамной рубашки телефон, грозно разблокировав его.       – Если сейчас ты не возьмёшь столовые приборы, я звоню Чимину.       – И что?       – И то, что он через пять минут будет здесь, и я не удивлюсь, если он самолично устроит тебе спа день прямиком в моей же квартире. Чимин даже расчешет тебя, выслушает и накормит своими печеньями, не знаю как, но они у него есть всегда.       Надув обиженно губы, Ким свёл густые брови на переносице.       – Ну так что? – спросил Чон.       – А сок будет?       Показательно выпрямив указательный палец, Чонгук медленно нажал на экран, не сводя взгляда с надутого юноши в пижаме в розовую полоску.       – Ты не посмеешь!

«Алло?»

      – Чонгук! – взревел Ким, выхватывая телефон из длинных пальцев, почти переворачивая поднос и быстро щёлкая по красной кнопке. – Ты чёртов болван, Чонгук!       Легко пожав плечами и продолжая самодовольно улыбаться, президент подхватил свою кружку с чаем, отсалютовав ею возмущенному юноше перед собой.       – Приятного аппетита, – пропел он.       Всё казалось до отвратительно правильным, всё до самой мельчайшей детали, даже ссадина над верхней губой казалась абсолютным пустяком, после которой к тому же наверняка останется шрам. Проблемы, что буквально вились у ног Кима, выглядели не страшнее ручных зверьков, когда рядом оказывался один своенравный и до глупости бесстрашный юноша, походивший на боевого зайца из-за своей верхней губы бантиком, которая выглядела слишком прекрасно с крупными передними очаровательными зубами. Он точно был боевым, Тэхён был уверен. Часы казались сладкой патокой, они лились мучительно долго, позволяя юноше не только прийти в себя, но и выспаться под чужим боком впервые за долгое время. Только когда солнце спрятались за горизонт, Ким коснулся ногами прохладного пола в твёрдой попытке возместить всю заботу, которую обрушили на него.       Обойдя всю квартиру, только после чего заглянув в гостиную, что было освещена лишь странным подобием лампы, с виду напоминающим кусок кристалла, юноша твёрдым шагом направился в центр, чтобы загородить собой мелькающие кадры какого-то мультфильма.       – Я проснулся, – веско сказал он.       – Ты можешь разогреть себе ужин, если хочешь, – помахав в воздухе пультом, Чон приподнял голову с подлокотника дивана, чтобы недовольно зыркнуть на гостя из-под тёмной чёлки, – я сейчас всё пропущу, отойди.       – Я не буду есть один.       – Не капризничай, Тэ.       – Я не капризничаю, я не хочу есть без тебя, – отчеканил Ким, от чего щёки президента затопило предательским румянцем.       Тэхён всё ещё не понимал до конца, как правильно выражать свою любовь и привязанность и как показать благодарность, это было по-глупому новым для Кима, и тот, собравшись с силами, решил действовать так, как подсказывает ему внутренний голос. Сделать всё так, как умеет только он. За весь этот день странная напряжённость исчезла, растворившись в воздухе подобно мелкой пыли. Словно всё было домом.       Поправив сползающий край большого вязаного пледа, чтобы тот не болтался по полу, Ким подтолкнул его под бока юноши и навалился сверху, пыхтя и пытаясь пробраться, чтобы приютится между спинкой дивана и спиной президента.       – Да здесь же узко! – выронив пульт, Чонгук заёрзал, придавливая собой тело к спинке дивана, – что ты творишь!       – Это объятия!       – Это насилие!       Скинув упавшую ладонь со своего лица, юноша насупился и развернулся лицом к довольно улыбающемуся Киму, что готов был заурчать, как гигантский кот.       – Привет, – тихо сказал Тэхён, касаясь кончиком носа чужого, – я заметил, что ты был не занят.       – Привет.       От прохладного воздуха из-за сползающего одеяла Чонгук почувствовал, как по спине пробегает табун мурашек, забирающийся даже под резинку пижамных штанов. Это было жутко стеснительно, особенно та мысль, которая появилась в голове Чона, подобно включённой лампочки. Сейчас перед ним был не тот напыщенный индюк, которому юноша только и желал быть прищемлённым молнией ширинки, это был совершенно другой Ким, который отдавался внизу живота роем диких хищных бабочек. Чонгук чувствовал, как те своими нежными крыльями рвут его изнутри.       – Разве тебя не ищут твои родители? – шёпотом спросил Чон, не имея возможности оторвать себя от любования густыми пушистыми ресницами, что делали эти необычные чайные глаза ещё более пронзительными. Президент чувствовал, как его буквально едят, словно десерт в французском ресторанчике. – Ты ведь сказал, что сбежал.       – Об этом не беспокойся, – Ким мягко улыбнулся, пряча ладони под щеку, – или ты хочешь поскорее от меня избавиться?       – Нет, я просто… Беспокоюсь. Мне не хочется, чтобы всё это ещё больше отразилось на тебе. И эти ссоры, ты говорил, что твой отец не очень хороший человек.       – Он ублюдок, – кивнув самому себе, Тэхён приоткрыл глаза, чтобы наблюдать за пылающим смущением юноши из-под ресниц, – поэтому никогда не стоит судить детей по их родителям.       – А как твоя мама?       – Я ей сказал, что задержусь у вас.       – Ты звонил ей?       – Да, – юноша выдохнул, – всё в порядке. Ей не обязательно знать всё.       – Но как же отец, разве он не должен достать тебя из-под земли?       Тэхён вдруг отстранился, во все глаза рассматривая взволнованное лицо президента перед собой, и звонко рассмеялся до первых выступивших капель в уголках глаз, вжимаясь макушкой в спинку дивана       – Гукки, его желание – это не достать меня из-под земли, а самолично отправить меня туда, желательно, как можно глубже.       – Не говори так.       – Но это правда, – Ким неловко пожал плечами, укладываясь обратно, – не все живут в пряничном домике, как ты, зайчонок.       – Разве те люди не должны найти твоего отца?       – Они хотят только мою шкуру, желательно выпотрошенную.       – Почему ты постоянно говоришь подобные вещи? – брови юноши сошлись на переносице.       – Потому что это моя жизнь, – голос Кима понизился и тот придвинулся ближе, выдыхая в чужие в притворной обиде поджатые губы, – хочешь, я покажу тебе, как оформлять свиную голову в поздравлении?       Ещё никогда в своей короткой жизни Чонгук не чувствовал себя такой жертвой, подобно кролику перед гигантским хищником. В этом не было слепого страха и боязни боли или вреда, здесь было нечто совершенно другое. Это было восхищение? Мысли буквально кричали в голове юноши, не давая выдавить из себя хоть слово, только широко распахнутые восторженные блестящие глаза смотрели с такой преданностью, что Чонгуку самому стало за себя страшно.       Это был очень большой капкан.       Что-то было совершенно неправильным в этой прекрасной умной голове, и Чонгуку это чертовски нравилось.       Резко выдохнув, юноша, подстегиваемый табуном мурашек, набравшись смелости коснулся мягких губ напротив, оставляя на них более чем целомудренный поцелуй. Желание прижаться оказалось таким неожиданным, что Чон дёрнулся, с трудом удерживая себя на месте с предательски слетающим с губ поскуливанием и рассыпаному горячему румянцу.       – Ох, тебе нравится подобное? – густые брови в удивлении взлетели вверх, и Ким потёрся кончиком носа о чужую горячую щеку с доброй усмешкой. – Самый лучший президент класса имеет ещё тех чертят в своём тихом омуте, правда?       Может, это всё можно списать на утомление или чрезмерную эмоциональную нагрузку, но рой бабочек в животе Чонгука был готов вырваться наружу.       – Если ты сейчас закроешь свой рот и поцелуешь меня, то я разогрею нам ужин.       – И апельсиновый сок?       – Я подумаю об этом.       – Тогда я могу тебя поцеловать?       – Да, пожалуйста, – это оказалось слишком жалобно, Чон готов был дать самому себе подзатыльник, если бы не руки, которые оказались сначала под шеей, чтобы следом вплести длинные тонкие пальцы в спутанные пряди, притягивая к себе податливого зайчонка, – да.       Поддавшись минутной слабости, Чон ни капли не сожалел о своём желании, ведь тот поцелуй, что затерялся среди десятка таких же, подаренный в острую линию челюсти, был слаще любой фантазии, которая только могла прийти в умную вихрастую голову. Становилось невыносимо душно, словно само тело не могло вынести всех тех чувств, которые вспыхнули разом и совершенно не желали угасать.       Но было кое-что, что Чон до прикушенного кончика языка хотел попробовать здесь и сейчас, от чего бёдра сами стремились прижаться, как можно крепче. Чем свободнее становились поцелуи, тем сильнее распалялся Чонгук, становясь абсолютным эгоистом, чертовски жадным на ласки. Обхватив запястья, под прикосновениями на которых ощущались робко выступающие вены, юноша провёл чужими ладонями по собственному телу вниз, где разливалась сладкая тянущая боль, чтобы забраться под измятый край пижамный кофты, вырывая шумный вздох с губ напротив.       Касаясь кончиками пальцев выступающих рёбер, Ким пробежался по расцветающим иссяня-фиолетовым узорам бутонов, лаская каждый и не пропуская даже самый крохотный, цепляя ногтем подсушенные корочки ссадин. Юное тело в его руках было слишком беспокойным, чтобы собственные мысли стали чуть тише и трезвее, губы приоткрывались сами собой от одного только жалобно стона, чтобы широко вылизать розовые губы, получив сухой поцелуй в вознаграждение. Каким бы количеством кровоподтёков ни был украшен юноша, Тэхён находил его до одури прекрасным, негодуя от того, что это всё скрывалось под хлопком белой форменной рубашки. Подарив ласку самой длинной из множества царапин, что переливалась с последних рёбер на узкую талию, кончиком дразня милую выступающую бедренную косточку, Ким пробрался под резинку пижамных штанов, стаскивая их под удивлённое «ох» и новую волну мурашек, заставляющую короткий белый пух на пояснице юноши подняться, как шерсть у кота в разгар самой злости.       Подобного жалобного стона Ким никак не ожидал, поэтому с удивлением взглянул на розовощёкого юношу, чьи брови очаровательным образом оказалась взлохмаченными.       – Пожалуйста, – сипло и почти не слышно, от чего Ким поддался ближе, чтобы горячее дыхание вперемешку с шепотом опалило его ухо, – пожалуйста, Тэ-Тэ, научи меня.       Когда широкая тёплая ладонь Тэхёна оказалась под коленом, укладывая ногу себе на бедро, юноша тихо рассмеялся, утопая в самом искреннем желании, которое только мог увидеть, услышать и почувствовать. Он бы не смог сказать «нет» этому человеку, даже если бы от этого зависела его жизнь. Опустив ладонь на горячий пах, Ким легко поцеловал кончик носа юноши, что, хныкнув, изогнулся, притираясь к подареной ласке. Неимоверно хотелось большего, Чонгук чувствовал, как колени глупо разъезжаются в стороны, лишь бы только стать открытым для одного единственного человека перед собой и его ласк, которые выводили Чона из себя, сводя его терпение на нет. Он нуждался, а его дразнили, лишь невесомо касаясь кожи на внутренней стороне бёдер и собирая капли, что с каким-то трепетом размазывались подушечкой пальца по налитой головке, от чего Чонгук хотел закричать и ударить чёртового Кима прямиком в лицо.       Низко рыкнув, юноша выцепил чужую руку, ладонью поднёс к своему румяному лицу, к которому липли влажные тёмные пряди. Чонгук хотел быть послушным, покорным, совершенно другим. Стараясь изо всех сил, юноша обласкал горячим языком длинные пальцы, что чуть подрагивали, в то время как собственные пальцы Чона уже с чмокающим звуком остались без плена мягких губ. Юноша дрожал, готовый вот-вот спустить от всего-лишь одного взгляда направленного на него с таким калейдоскопом чувств, что аккуратный член, зажатый между телами дёрнулся, вызывая всхлип. Ещё никто и никогда не доводил Чонгука до подобного состояния, никто не видел его таким, никто не наслаждался мелодичным срывающимся голосом и учащенными стонами от быстрых и резких движений рукой, когда пальцы самого Чона уже неконтролируемо дрожали на чужом стволе, непроизвольно крепко сжимая тот. Всё казалось настолько быстрым, насколько оглушающим. Утопая в сладком низком стоне, раздавшимся у самого уха с покрасневшим кончиком, Чонгук на миг перестал дышать, давясь всхлипом вперемешку с вдохом. Дрожь мягкой волной накрыла собой горячее тело, спускаясь вниз, от чего колени задрожали так сильно, без возможности их свести. Большая ладонь, которая вытягивала из Чона душу, была самым великолепным чувством, забирающем не только ориентацию в пространстве, но и зрение, только мягкие легкие поцелуи, которые словно были повсюду, удерживали юношу в реальности, не давая раствориться полностью.