Зеркало вод

      Лань Ванцзи играл на гуцине.       Это незамысловатое действо всегда отвлекало его от грустных мыслей и настраивало сердце на необходимую ему чистоту и покой.       Но сосредоточиться не выходило. Мысли напирали одна на другую. По жизни немногословный Ванцзи привык прокручивать монологи в голове, обычно выдавая собеседникам сухой итог своих рассуждений. Однако это вовсе не означало, что он мало думал или имел чувствительность манекена для тренировок.       Просто Второй Нефрит ордена Лань не привык обременять кого-либо своими мыслями и уж, конечно, же не хотел передавать право принимать решения кому бы то ни было.       Он всё и всегда решал сам, предварительно взвесив все «за» и «против», сопоставив принятое решение с правилами родного ордена, внутренней моралью и собственным нравственным компасом.       Обычно возникающие у него чувства легко ложились на вбитые дядей правила и следование им не вызывало никакой внутренней дилеммы. Так жить было легко и привычно. Эта ноша никогда не тяготила плечи Ванцзи, скорее давала ему опору.       Ту самую, необходимую внутреннюю часть личности, которая помогла смириться с судьбой родного отца, выбором собственной матери, внешней жесткостью хлебнувшего в жизни горя дяди, обманчивой мягкостью брата, жёстким уставом родного ордена.       Всё было так ясно и очевидно для его внутреннего взора, он не сомневался в душе. Одинаково прямой и честный, и внутри и снаружи, никогда не колебался в своём выборе.       Пока не встретил человека, изменившего раз и навсегда сначала его самого, а потом жизнь родного клана. Человека, который, словно коса смерти, прошёл насквозь через свой орден, через судьбы сотен заклинателей других кланов. Человек, который принял трагическую смерть и возродился спустя тринадцать лет, чтобы окончательно перевернуть в жизни Ванцзи всё с ног на голову. Человек, которого он сам выбрал себе в спутники жизни и ради которого был готов на всё, даже умереть.       Прославленный заклинатель читал события прошлого и своей собственной жизни в этом безумии, как книгу оживших кошмаров.       Он словно попал в плохо написанный роман, по мотивам страшных сказок, которые любят рассказывать на ночь друг другу дети. Потому как ни одной матери и в голову не придёт так пугать своего ребёнка.       Но Ванцзи не был бы собой, если бы отворачивался от правды. Правды, написанной в свитках и отчётах того времени, сохранившихся в архиве ордена и по этому случаю даже запрошенных из хранилищ верховного заклинателя.       Правда неумолимо лезла из быта его собственных покоев, стягивала шрамы на спине, привычно саднила тавром под ключицей.       А ещё была память привыкшего жить супружеской жизнью тела; тела, которое в минуты покоя само начинало искать рядом другого человека.       Тела, которое автоматически искало глазами кого-то, кого не могло увидеть, почувствовать, обнять.       Всё существо Ванцзи протестовало против этого, но памяти тела было не до заморочек более позднего образования мозга. Глубокую, с приснопамятных времён, привычку тела запоминать и усваивать полученный опыт, невозможно было отвлечь душевными выкладками и умственными рассуждениями.       Тело знало и помнило Вэй Ина, и с этим Ванцзи совершенно ничего не мог поделать.       Также, как с болью, которая, казалось, теперь навечно поселилась в его сердце.       Когда-то смущавший, шокирующий выбор отца, словно в кривом зеркале, разворачивался в событиях собственной жизни. Сбивал с ног, срывал привычные ориентиры, ставил неудобные вопросы, заставлял просыпаться ночью от собственного крика.       Сны, и раньше бывшие довольно важной частью жизни Ванцзи, с каждой ночью становились всё более и более пугающе реальными.       Вот он на ночной охоте поражает живого мертвеца, который, на секунду повернув к нему лицо, внезапно становится Вэй Ином, и под ошеломленным взглядом пронзившего его заклинателя рассыпается на сотни кровоточащих кусочков.       Вот он пытается привести в чувство обезумевшего Усяня, но вместо этого на том месте вдруг оказывается его мать, которая за секунду истекает кровью, успевая только на мгновение одарить его лёгкой, еле заметной улыбкой. Улыбкой, так похожей на другую, тоже беззаветно любимую, вот только Ванцзи не может вспомнить, кто это был, тот, кто так тепло ему улыбался.       Чехарда обрывочных кошмаров изматывает, не даёт сосредоточиться на главном.       Словно в сердце неотвратимо и медленно начало умирать что-то очень важное, то, что он нынешний не умеет хранить и беречь. Или не может, теперь со своей новой памятью и жизнью.       Он совершенно не понимал себя, и прошлого и, уж тем более, нынешнего.       Одно только знал точно: он не может и не должен привязывать к себе другого человека. Пусть и так любимого прежде. Этот новый Ванцзи не видит самого себя в том, прошлом Ванцзи. Тело помнит, но душа словно окаменела.       Каждая встреча будто бросает вызов, но он просто не может осознанно прикоснуться к прежде любимому мужу. Страх это или нежелание, Ванцзи и сам не находит ответа. Как и не видит сейчас выхода для них. В его картине мира они больше не пара, он не в состоянии в своём текущем понимании всего и всех, держать рядом с собой такого Вэй Ина.       И удерживать его тоже не имеет права. Это бесчеловечно — просить другого человека, сходящего с ума от любви к тебе, ждать неизвестно чего. Держать того на коротком поводке, прекрасно осознавая, что, возможно, никогда больше не сократишь расстояние между вами до лёгкого выдоха в приоткрытые губы.       Вэй Ин любит его, это видно даже невооружённым взглядом. Любовь пылает глубоко в его сердце, сочится кровавыми каплями из изодранного в кровавую кашу сердца Старейшины Илина.       Лань Чжань ощущает это всей проклятой памятью своего тела, каждой вопящей от этого знания клеточкой. Его пронзает эта боль, словно сотни крошечных иголочек.       Гуцинь не даёт успокоения, сколько бы Ванцзи не играл на нём знакомых мелодий. Разговоры с братом не дают ничего, кроме новой порции сердечного отупения. Даже растерянный такими внезапными переменами дядя не может ничего предложить потерянному и измотанному Ванцзи.       Да, он жив и здоров, но у него забрали гораздо больше, чем память. У него отняли право понимать свои же собственные поступки, принимать свои жизненные выборы. Он совершенно не знает себя сегодняшнего, не понимает причин, побудивших его делать то, что делал, выбирать то, что он выбирал.       И хотя сегодня он свободен от осознания ужаса тех лет, войны, потерь и смертей, но и драгоценный опыт того времени растёкся внутри, как вода, и бесследно впитался в сухую почву. А его сердце сейчас именно, как почва после засухи. Ванцзи не находит ни одной живительной капли в утраченных воспоминаниях. Читая их, как посторонний, он, опираясь на сознание только что вышедшего в жизнь молодого, полного идеалов человека, знает только впитанные с детства правила, моральные наставления, долг перед орденом и дядей. И он не может и не хочет вписывать в эту простую картину мира сложный пазл под названием «вся моя жизнь, катящаяся под откос».       Но и осознание, что он поступил правильно, предложив Вэй Усяню развод, тоже облегчения не приносит.

***

      — Ванцзи, ты уверен? — брат смотрит мягко, но улыбка на лице застыла гримасой.       —…       — Я понимаю тебя и согласен, что нельзя обманывать человека, безраздельно доверяющего тебе свои чувства. Но…. не кажется ли тебе, что ты немного забегаешь вперёд с этим предложением о разводе?       Сичень улыбается, только в глазах стоит непонятная Ванцзи, но ставшая уже привычной грусть. Лань Ванцзи не хочет расстраивать брата, однако и продолжать поддерживать эту историю он больше не может. Все эти чувства, эта непрошенная память, они убивают его день за днём, медленно, но верно. И он не видит иного выхода, кроме как разрубить этот гордиев узел одним ударом.       Тишина наполняет комнату, Сичень молчит, больше не осмеливаясь тревожить брата. Он знает, что если тот что-то решил, то уговаривать бесполезно.       — Я сам передам ему это, — Ванцзи решительно встаёт. Вежливо кланяется брату и уходит.       В воздухе ещё неуловимо ощущается его присутствие. Лань Сичень грустно смотрит на стол, где лежит недописанное Усяню письмо. Он понимает, что не напишет его уже никогда, потому что это больше не имеет никакого смысла.

***

      Цзян Чэн рвал и метал. Третий день его вновь обретённый брат лежал без сознания. Его тело сотрясала крупная дрожь, и лекари только качали головой. Будь у Усяня хорошо сформированное золотое ядро, оно от подобного состояния тела и души было бы уже разрушено. Но в новом, слабом и беспомощном теле были несомненно свои плюсы. Вэй Усянь просто тяжело болел, но умереть не мог и потерять больше, чем есть, тоже.       Хотя Цзян Чэн не был уверен, что, очнувшись, Вэй Ин захочет продолжать такую жизнь. И от этого рвать и метать хотелось ещё больше.       Это было просто немыслимо, что Ванцзи оказался таким бессердечным ублюдком. Бросившим его брата в такой тяжёлой ситуации, доведшим его почти до смерти. Словно не было всех этих лет беззаветной любви и преданности. Словно не было этой, почти сказочной, истории о двух воссоединённых через пространство и время душах.        — Цзян Чэн, — внезапно слабый голос брата прервал его размышления. Опустив голову, Цзян Ваньинь увидел бледное, словно вылепленное из белой глины, лицо.        — Что? Что ты хочешь? — Цзян Чэн испуганно схватил брата за прозрачную руку, сейчас такую слабую и хрупкую в его сильной ладони.        — Цзян Чэн, скажи ему….скажи, — Усянь закашлялся.       Цзян Чэн сжал его запястье ещё сильнее, еле сдерживая себя, чтобы не прижать брата к груди и сказать, что всё будет хорошо, как в детстве.       Усянь наконец прокашлялся и внезапно посмотрел на Цзян Ваньиня ясным, полным скрытой силы взглядом. Это было так неожиданно, что Цзян Чэн отвёл глаза, не в силах противостоять этому напору.       — Скажи моему мужу, что я принимаю его условия и даю ему столь желанный развод, — сказав это, Вэй Ин опустил голову, его плечи затряслись. Цзян Чэн больше не мог на это смотреть и, порывисто прижав брата к себе, позволил тому наконец расплакаться на своём плече, гладя грубой ладонью по спине сотрясающегося, как ребёнка, от рыданий Старейшину Илина.       Больше они не произнесли за вечер ни слова. Нарыдавшись, Вэй Ин внезапно спокойным голосом попросил умыть его, накормить. Потом он сказал, что хочет поспать и тут же отрубился под внимательным взглядом Цзян Чэна.       Утром лекарь сказал, что молодой господин Вэй пошёл на поправку.

***

      — Вот, — Цзян Чэн бросил свиток на стол. Лань Сичень устало поднял голову.       — Приветствую вас, Глава ордена Цзян.       Игнорируя его вежливое приветствие, Цзян Чэн хмуро смотрел на Первого Нефрита ордена Лань. Тот слегка поёжился под его мрачным взглядом, но продолжил невозмутимо смотреть в ответ.       Сиченю хотелось поменяться с Ванцзи местами, и, глядя сейчас на такого далёкого и отстранённого Цзян Ваньиня, он вдруг подумал, что судьба, как всегда, перепутала карты и раздала их не тем игрокам. Но жизнь не справедлива, она точна.       Гляделки затянулись, и Лань Сичень, снова становясь вежливым и обходительным главой ордена Лань, демонстрируя идеальное воспитание, первым отвёл взгляд. Взяв в руки свиток, он вздохнул. Он прекрасно знал, что там написано. Теперь же развернув его, сразу увидел, что под аккуратной подписью Ванцзи добавилась размашистая от Вэй Усяня. Развод был подтверждён обоими супругами, и теперь ему, как главе ордена мужа, оставалось только официально его утвердить. А также подготовить солидную сумму, полагающуюся Усяню при разводе. Ванцзи всё всегда делал основательно и подробно обсудил с братом свою долю ответственности за бывшего супруга. Помимо денег, за тем оставалось пожизненное право оставаться в клане Лань, пользуясь всеми его привилегиями и правами.       — Что же, я вижу, что молодой господин Вэй решил урегулировать всё мирным путем, — Сичень грустно смотрел на бумагу, словно ждал, что сейчас написанные на ней слова вдруг испарятся.       — Молодой господин Вэй снова возвращается под ответственность своего родного ордена и оставаться в ордене Гу Су Лань ему совершенно не обязательно, — Цзян Чэн медленно выплёвывает каждое слово.       — Я понял вас, глава Цзян. Но хотя бы положенную компенсацию заберите. Мы даём её от чистого сердца, в знак нашей глубо...       — Мой брат не нуждается ни в ваших подачках, ни в вашей признательности, — Цзян Ваньинь сердито крутил на пальце кольцо, которое уже начинало искриться. — Засуньте их себе в….сами знаете куда. И передайте своему брату, что если я его увижу на территории своего ордена, то буду считать это покушением на жизнь моего брата и меры будут приняты соответствующие.       С этими словами Цзян Чэн развернулся и стремительно вылетел из покоев Лань Хуаня.

***

      Прошло три месяца.       После того, как Вэй Усянь подписал прошение о разводе, он больше не заговаривал на эту тему.       Выплакавшись тогда на груди Цзян Чэна, он словно захлопнул крышку и запечатал горлышко бутылки.       Проболев ещё пару дней, он неожиданно легко пошёл на поправку, покорно выполняя предписания лекаря и не споря с Цзян Чэном. Он вообще больше ни с кем не спорил…. потому что практически ни с кем не разговаривал.       Это было странно — видеть всегда улыбчивого и лёгкого на подъём Вэй Ина таким мрачным и собранным. Но отныне это было так. И Цзян Чэн привыкал к такому непривычно серьёзному брату. И он, чёрт возьми, не мог признаться даже себе, что отчаянно скучал по тому балбесу, которого больше не мог увидеть.       Зато Старейшину Илина теперь беспрепятственно могли лицезреть все заинтересованные лица. Точнее, уже больше не заинтересованные. Потому как после пары жестоких расправ над пытавшимися выразить притворные соболезнования Вэй Усяню заклинателями, пыл остальных слегка поутих.       И снова поползли слухи, воскрешающие мрачные события пятнадцатилетней давности. Те, в которых такой же мрачный и жестокий Старейшина Илина, безжалостно расправлялся со всеми своими врагами.       Сам же Вэй Усянь мог только пытаться различать бесконечную череду одинаково беспросветных дней. Каждый похож на предыдущий и не приносит ничего, кроме боли и разочарования.       Изредка слухи доносили до него известия о бывшем муже. Но и они не приносили покоя. Да и как могут принести покой вести, что тот успешно восстановил репутацию ордена и теперь служит надёжной опорой старшему брату и дяде, который нарадоваться не может на взявшегося за ум племянника.       Успехи адептов Гу Су Лань поражали воображение. И так же сильно поражало сердце Вэй Ина понимание, что теперь всё, вот совсем всё. Больше никогда и ничего не повторится.       От этой мысли хотелось выть и биться головой о стену. Но Усянь был привычен к боли, он когда-то жил с подобным в сердце чувством, но тогда им руководили месть и отчаяние.       Теперь же он просто жил, и ничего не теплилось внутри, даже разочарования не чувствовалось. Словно в один момент отмерли все его эмоции, оставив только тупую ноющую боль в сердце. Боль, имеющую, судя по всему, совершенно физическую причину.

***

      Вэй Ин вынырнул из воды и, отфыркивась, поплыл в сторону берега. В последнее время он полюбил эти вечерние одинокие прогулки. Было что-то медитативное в том, чтобы часами плавать в тёплой воде, пугая стайки рыбок, срывая лотосы и взбивая спокойную поверхность реки быстрыми ударами рук и ног. Словно он вернулся ненадолго в давно утерянное прошлое, словно не было всех этих лет.       Тень, быстро накрывшая освещённый заходящим солнцем берег, оказалась теперь вечно хмурым Цзян Чэном. Вэй Ин вздохнул. Он не хотел прерывать своё спокойное плавание, тишину вечера, свой неспешный поток мыслей. Но приход брата означал только одно: что-то случилось.       — Вэй Усянь, — Цзян Чэн, приложив ладонь ко лбу козырьком, высматривал своего непутёвого брата. — Плыви сюда.       Вэй Усянь пожал плечами и молча поплыл к берегу. Он не хотел спорить и просто решил выслушать то, что тот хотел ему сказать.       — В деревне Хе обнаружены трупы нескольких семей, живущих на отшибе. Характер ран говорит, что это взбесившиеся навки. Объявлена ночная охота, и все ордена отправляют своих адептов на поимку. Я хочу, чтобы от Юньмэн Цзян отправился ты.       Вэй Ин молча сел на тёплые доски пристани, тряся головой и пытаясь выбить из ушей остатки воды.       — Что ты думаешь?       — Ну ты ведь уже всё решил. Зачем спрашиваешь? — Вэй Ин спокойно посмотрел на брата. — Я поеду, — примирительно подняв руки, он, больше не говоря ни слова, встал и неторопливо начал одеваться.       Цзян Чэн только вздохнул, глядя на тощую фигуру Вэй Усяня. Тот заметно исхудал и осунулся. Но на этом фоне красота его текущего тела внезапно только расцвела буйным цветом, являя миру образец решимости и стойкости. Переживания только добавили Вэй Усяню благородной бледности и неожиданно отрешённого аристократизма.        — От Гу Су Лань обещали отправить Лань Сычжуя.       Вэй Ин снова кивнул, не произнося ни слова. Он уже оделся и теперь обувал свои сапоги.       Цзян Чэн, ещё раз посмотрев на Усяня, развернулся и пошагал в сторону усадьбы.       Ждать Вэй Ина он не стал, потому как не было совершенно никакой разницы идти одному или рядом с вечно молчащим теперь братом.

***

      После выхода из медитационной практики, Лань Сычжуй долго переваривал свалившуюся на него новость.       Не найдя среди знакомых мест своего почти приёмного отца, он направился к Лань Ванцзи и был просто поражён, не увидев в цзинши привычного Вэй Усяневского хаоса.       Царившие там покой и пустота оглушали.       — Но как же так? Ханьгуан-цзюнь, — Сычжуй крепился из последних сил, но губы предательски дрожали. — Вы и учитель Вэй, вы…почему вы расстались? Как?       — Я думаю, что тебе лучше сейчас не беспокоить Ванцзи, — невесть откуда нарисовавшийся Лань Сичень мягко смотрел на в конец расстроенного адепта.       Ванцзи молчит, никак не комментируя происходящее.       — Я…я…. Я правда не понимаю… — всю дорогу до места проживания адептов ордена, Сычжуй, словно заведённый, повторяет одну и ту же фразу. Будто она может что-то отменить или исправить.       — Ты ещё очень молод, — Лань Сичень мягко улыбается одними губами. — Это действительно сложный вопрос для всех нас. Но особенно трудно сейчас Ванцзи и молодому господину Вэю. Ты любишь их обоих, я знаю. Но порой одной любви не достаточно, чтобы удержать в руках свою судьбу. Попытайся понять и принять их сегодняшний выбор.       Сычжуй внезапно застывает на месте. Резко опустив голову, он несколько минут стоит, не шевелясь, и только ветер теребит концы его лобной ленты. Сичень терпеливо ждёт.       Наконец Сычжуй отмирает. Его растерянный взгляд беспомощно блуждает по лицу Лань Сиченя. А потом, словно дождавшись внутреннего щелчка, тот резко подрывается. Он разворачивается и стремительно уходит. Сичень молчит, не спеша анализировать, сколько правил умудрился нарушить Сычжуй за последнюю минуту.       — Время, нам всем просто нужно немного времени, — Сичень повторяет это, как мантру, но слова не приносят ему утешения. И он ясно понимает, что они вряд ли принесут утешение другим людям.       Но он точно знает что принесёт утешение именно ему. Это понимание того, кто так вероломно и нагло решил напасть на их орден.       А то, что это нападение было тщательно спланировано и подготовлено, сегодня не вызывает вопросов. И то, что все ниточки начинают медленно и неуловимо сходиться на одном, очень знакомом персонаже, Сичень тоже ясно начинает понимать.       Сегодня Лань Сичень готов идти до конца и биться за брата, за его разрушенную жизнь, за орден и за то, чтобы раз и навсегда прекратить практику использования этого заклятия.       Старые раны болят фантомной болью, но Сичень больше не наивный Лань Хуань из ордена Гу Су Лань, теперь он его глава и больше не пойдёт на поводу у своих чувств и ожиданий. И его память пока ещё с ним.

***

      Слова в отчёте подводят сухой итог, и это совсем не тот результат, который ожидался.       — Так вы говорите, что Лань Ванцзи выгнал мужа и занялся делами ордена? А его брат весьма активно занимается расследованием того происшествия?       Несмотря на недовольство произносимых фраз, голос спокоен, даже слегка жеманен. Но шпионы сгибают головы ниже. Они уже не покупаются на обманчивую мягкость речи хозяина. И его гнев им знаком не понаслышке.       — Хозяин, мы сделали всё, как было велено. И никто пока нас ни в чём не заподозрил.       Фигура, плотно закутанная в бесформенный плащ с головы до ног, молчит в ответ.       — Мы продолжим нашу работу, поверьте…       Два быстрых блика неуловимо вспыхивают в ярком свете факела. Два бездыханных тела тяжело оседают на пол заброшенного дома на окраине забытого всеми села.       — Нет, не продолжите, — фигура брезгливо стряхивает капли крови. — Вы и так уже наследили достаточно.       Быстро забрав оружие и личные вещи, которые могли бы помочь опознать безымянные тела, тёмная фигура быстро удаляется.       Ночь на излёте, и скоро утренние неяркие звёзды зажгутся на небосклоне. Надо поспешить.