Зеркало вод

      — Учитель….учитель Вэй!       Вэй Усянь удивленно оборачивается на знакомый голос. Лань Сычжуй смотрит исподволь, словно опасается, что Старейшина Илин его не признает.       — Сычжуй-эр!       Простая фраза словно вынимает из Лань Юаня тонкий и прочный гвоздь. И он слегка оседает всем телом, но Вэй Ин оказывается быстрее.       Некоторое время они молча стоят, обнимая друг друга. Как два погорельца на пепелище сгоревшего родного дома. Хотя, возможно, так оно всё и есть, и поэтому Вэй Усяню привычно плевать на удивлённые взгляды заклинателей вокруг.       — Господин Вэй, нам пора.       Их группа, состоявшая из самого Усяня и нескольких адептов ордена Цзян, немногочисленна. Но и сама охота вполне себе рядовая. Собравшиеся тут представители нескольких больших и малых орденов быстро решили проблему и теперь постепенно расходились, каждый по своим делам.       Вэй Усянь оглядывается, неохотно выпуская Лань Сычжуя из объятий. Он только сейчас осознал, насколько соскучился и по своему почти приёмному сыну, и по всем этим крохотным мелочам привычного быта ордена Лань, даже по их траурным одеждам. Ордена, ставшего его домом на несколько таких безоблачных лет.       Смешно, наверно, было надеяться, что его жизнь застынет, как капля воздуха в янтаре. Вэй Ин давно уже понял, что ничто не вечно под Солнцем и Луной. Но он расслабился, отогрелся и потерял бдительность. Или просто решил поверить в то, что на его век выпало достаточно горестей и теперь будут только радости.       Глупо и нелепо, конечно, но он и был всегда таким, нелепым и глупым Вэй Ином. И платил за это по счетам судьбы тройную цену.        — Охота окончена. Вы можете вернуться в орден или переночевать вместе со мной на ближайшем постоялом дворе.        — Но глава Цзян велел мне не отходить от вас, господин Вэй.       Вэй Усянь поморщился. Эта чрезмерная опека Цзян Чэна вызывала в нём смешанные чувства. Он был от всей души благодарен брату за заботу, которая так сильно помогала Вэй Усяню в его самые непростые дни последних месяцев. Но и одновременно Цзян Чэн, как всегда, меры не знал и, заполучив брата в орден, принялся опекать его, как курица-наседка.       Вэй Ин иногда думал, что тот путает его с племянником. Но молчал, потому как уже успел узнать истинную цену заботы близкого тебе человека и научился принимать её. Такую, какая есть, и именно в том виде и форме, в какой этот самый человек мог её дать. Жаль, что, когда он научился брать эту любовь, не раня других и не ранясь о неё сам, таких вот людей у него осталось мало. Точнее, сосчитать по пальцам одной руки. А точнее, теперь и того меньше.       И потому сегодня он спокойно кивает в ответ.       — Как вам будет угодно. Я заночую в гостинице, а завтра вернусь в орден.       Старший адепт недоверчиво смотрит на Старейшину Илин. Секунду поколебавшись, он кивает замершим рядом ученикам.       — Сычжуй-эр, ты со мной?       Вэй Ин поворачивается к застывшему Лань Юаню.       Тот медлит, но потом решительно идёт в сторону ожидающих его адептов ордена Лань. Они что-то возбуждённо обсуждают пару секунд, но Лань Сычжуй уже возвращается к Вэй Усяню, не обращая внимания на оклики своих братьев по ордену.        — Передайте главе Лань Сиченю, что я сегодня остаюсь с Учителем Вэем, и он, как один из старших членов ордена Лань, берёт меня под свою опеку.       Адепты смущённо молчат, но возразить тут нечего. И они, помешкав с минуту, всё же встают на мечи. Лань Юань вдруг счастливо смеётся и хватает за руку Вэй Ина.       Вэй Усянь почти неуловимо улыбается ему в ответ. Наверно впервые за многие дни ему легко на сердце. И он собирается насладиться этим мгновением по максимуму.       Жизнь течёт потоком, как река, которую не повернуть вспять. Её пороги и изгибы порой приносят боль, потери, осознания. Но они также доставляют и радость встреч, тепло объятий. Ловить эти моменты, не упускать их, как песок сквозь пальцы, не разбрасываться ими из-за собственных страхов или накопленной боли, именно эта мудрость понемногу начинает просачиваться в почти омертвевшее сознание Старейшины Илин, он снова чувствует биение своего сердца. Ток крови по венам. Неуловимую пульсацию практически растаявшей внутри Жизни. Его третьей жизни, если уж быть точным.

***

      Лань Сичень хмуро смотрел на письмо. Оно лежало на столе, обманчиво белое и чистое. Но его содержание вызывало сильное желание смять бумагу, выкинуть её в огонь и потом помыть руки. Вот только он себе не мог позволить подобной вольности и потому сейчас просто сидел, уставившись в одну точку.       В общем и целом, этого можно было ожидать, но Лань Сичень просто не мог поверить, что таинственный заклинатель будет настолько смел, что не побоится действовать так открыто и нагло.       Лань Сичень поднял голову, подзывая дежурного адепта.       — Пошлите эти письма главам кланов, входящим в совет и объявите общий сбор. Так же попросите господина Верховного заклинателя почтить нас своим визитом.       — Да, глава.       Дежурный уже ушёл, но Лань Сичень продолжал смотреть ему вслед. Потом тихо поднялся и бесшумно вышел из покоев. Письмо он предусмотрительно спрятал в рукаве.       Ему надо было ещё подумать и всё обсудить с дядей. Брата он решил не беспокоить, справедливо полагая, что тому сейчас и так тяжело приходится.       Адепты, посланные на охоту до сих пор не вернулись, и Сичень подозревал, что и в других орденах тоже недосчитались своих учеников.       Что же, карты были розданы, игра началась. Не то чтобы глава ордена Лань был заядлым игроком, но с некоторых пор очень не любил, когда его держали за дурака. И сыграть с собой в чёрную снова он позволить не мог.       Сумерки сгустились в воздухе, и вечерний туман уже укрыл знакомые дорожки родного ордена. Лань Сичень давно для себя решил, что посвятит свою жизнь и все свои устремления во благо ордена Лань, во благо людей, доверившим себя его опеке.       Жизнь дала ему несколько полезных навыков, пусть и цена их оказалась предельно велика. Теперь он дважды проверял любую информацию, которую получал от кого бы то ни было. Всегда, при любых обстоятельствах.       Меры разумной предосторожности, предпринятые им после выхода из длившегося более года затвора, сегодня наконец начали приносить результаты. Свои люди в нужных местах, хорошо слышащие уши, рты, вовремя подхватывающие нужную информацию и отрицающие ненужную. Лань Сичень, в своё время сполна заплативший за доверчивость, обжегшись на молоке, теперь дул на холодную воду.       Тоскливая мелодия Лебин зазвучала над притихшими горами. Она, словно отражая все сомнения и тревоги своего хозяина, дрожала в воздухе, то резко поднимаясь вверх, то стремительно падая вниз.       Неровный ритм мелодии смущал и бередил душу, как если бы остро заточенный коготь скользил по краю не менее острой струны. Лань Сичень снова и снова прокручивал в голове события прошлого.       Это было не кстати, совершенно не вовремя, и уж точно не давало ответов на события текущего момента. Вся, вроде бы, утопленная в глубине души боль от предательства, от потери, от того, что больше невозможно было вернуться к прежнему, чистому и невинному, началу, снова жадно растекалась по телу. И Лань Хуань уже по опыту знал, что, пока она не насытится им сполна, не отступит.       Поэтому он в такие моменты просто позволял себе вспоминать то, что было уже не вернуть.       Проблема была в том, что, отпуская прошлое и двигаясь к выбранному самим собой будущему, он непреодолимо застрял в настоящем. И пока не видел выхода ни назад, ни вперёд.       Его жизнь за последний год обрела некое подобие формы, уложилась в правила, высеченные на стене Послушания, притёрлась к морали дяди, выбору брата. Он сумел вытащить себя из той беспросветной ямы, наполненной тьмой и отчаянием. Но сдвинуться дальше одного метра от этой бездонной дыры не мог. Тьма необратимо затягивала снова и снова, и Лань Сичень, как завороженный, шёл на её зов, опускаясь в мягкие, почти материнские объятия. Только тут он и мог расслабиться, снова позволить себе быть тем Лань Хуанем, который верил, тем, кто мог позволить себе не сомневаться в словах других людей. Тьма любила его безусловно, она просто жила с ним и в нём, и её обманчивая мягкость тем не менее была самым честным в его текущем сознании проявлением. Потому что боль невозможно обмануть или неверно понять. Она проста и тем предельно ясна.       Лань Сичень научился принимать её дары. А потому сегодня вечером просто дышал, играл на флейте и медитировал.

***

      Все эти адепты, с ними было много возни.       Хотя он и предполагал, что они разбегутся после охоты, как тараканы, но не думал, что посланные им люди окажутся настолько глупы и беспечны.       Наследили, как дети в песочнице. Вместо того, чтобы припугнуть основную группу, показательно убив кого-то одного, они упустили момент и растеряли всех участников этой злополучной ночной охоты.       И подготовленный заранее отряд вынужден был разбиться на кучки действующих кто в лес, кто по дрова заклинателей. Которые в меру своих умений либо убивали тех, кого могли догнать, либо сами позорно бежали, получив отпор.       Свою некомпетентность они оправдывали тем, что им было оказано сопротивление.       Какая неожиданность, что, если вы хотите кого-то убить, тот может быть резко против этого!       Он поморщился, осознавая масштабы устроенного хаоса.       Самое обидное было то, что члены ордена Лань сумели сбежать. А запланированный на заклание Лань Сычжуй вообще отсутствовал в группе.       И сейчас нужно было ещё выяснить, что с ним произошло.       Проблемы, проблемы, история никак не хотела завязываться в нужный узел.       В последнее время дела шли плохо, и прежние денежные каналы существенно поиссякли.       А людскую глупость и тупость не мог компенсировать даже его изощрённый ум. Ну что же, придётся по старинке запускать адскую машину слухов и домыслов.       Здесь, по крайней мере, он был силён. И упускать наконец представившийся призрачный шанс повернуть колесо фортуны в свою сторону не имел никакого права.       Устало отшвырнув доклад, он привычно щёлкнул пальцами.       На звук тут же пришёл старый слуга, щурясь и моргая со сна.        — Позови мне с утра мастера Гу. И проследи, чтобы никто не видел, как он входит и выходит из дома.       Слуга быстро закивал, показывая всем видом, что указание принял.       — Хорошо, теперь можешь идти.       Ему и самому не мешало бы поспать, все эти несостыковки и накладки изрядно утомляли.       Позже, лёжа в постели, он долго думал о прошлом, смотря на Луну, отражающуюся в широкой чаше, стоявшей у изголовья.       Он не сомневался в том, что делал. Потому что делал это не только для себя или своего ордена.       Он восстанавливал память. Исправлял ошибки. Те, которые не укладывались в его картину мира.       Если всё, что случилось, было написано кривой рукой Судьбы, то он знал и верил, что может исправить это написание.       Утро, как всегда, наступило внезапно. Увлёкшись мыслями, он привычно не смог заснуть и пропустил мягкие и нежные предрассветные сумерки.       И сразу же столкнулся с обжигающим светом восходящего Солнца.       Которое, впрочем, больше никого не могло напугать.

***

      Утро было хмурым и промозглым, совершенно не напоминая о вчерашней хорошей погоде.       Вэй Усянь и Лань Сычжуй сидели за общим столом на первом этаже постоялого двора. Они медленно, очень медленно ели и почти не разговаривали.       Собственно, вчера они обсудили всё, что следовало. Впрочем, и что не следовало тоже.       Вэй Ин не хотел говорить о Лань Ванцзи, но Лань Сычжуй со всей прямотой молодости и категоричности вывалил ему и все свои переживания, и обстановку в ордене. Которая, к слову была вовсе не так безоблачна, как сообщалось в новостях и слухах.       Лань Ванцзи был хмур и требователен, адепты его и раньше побаивались, а теперь старались вообще лишний раз не привлекать к себе внимание. Лань Сичень молчал и вздыхал по делу и без. Лань Цижэнь хранил подчеркнутый нейтралитет.       Эта новость больше всего удивила Вэй Ина, который был абсолютно уверен в том, что тот первый сотрёт любую память о его пребывании в ордене Лань.       Но никакой новой информации о статусе Вэй Ина в ордене не поступало. За исключением комментариев Лань Сычжуя, что теперь Ханьгуан-цзюнь почти постоянно проводил время или на тренировочной площадке, или в классной комнате и библиотеке. Изредка он играл на гуцине. И молчал.       Молчал, как не молчал никогда раньше.       Лань Сычжую, в отличии от многих новичков, помнящему Ханьгуань-цзуня в годы отсутствия Вэй Ина, было с чем сравнивать. И сравнение было не в пользу текущего положения вещей.       К тому же Лань Ванцзи обстоятельно и дотошно собирал всю информацию о событиях Аннигиляции Солнца и того, что последовало за ним.       Лань Сычжуй, который пару раз попытался переговорить с Ханьгуан-цзюнем, был проигнорирован. Но позже Лань Сичень расспросил его о прошлом, которое, по догадкам Лань Сиченя, связывало всех троих.       Вэй Ин не знал, плакать ему или смеяться. Этот новый-старый Ванцзи был настолько предсказуемо непредсказуем, уязвим и одновременно упрям. Вэй Усянь словно вернулся опять во времена их совместного обучения, когда тот молчал и игнорировал всё, что не вписывалось в его картину мира.       А когда не мог довести до совершенства то, что видел, просто доводил до совершенства себя. По крайней мере, со своей точки зрения.       Вся эта иллюзия контроля жизни, людей, событий. Вэй Ин тоже когда-то свято верил, что всегда и везде сможет всё просчитать или, если надо будет, исправить. Или на худой конец извиниться и забыть. А если не получится, то сбежать.       Потом его орден был разрушен, умерли приёмные родители. Кровь сестры запеклась на обугленных ладонях, а золотое ядро брата рассыпалось на мелкие осколки. Всё развалилось, словно было сделано из песка, и сколько бы Вэй Усянь не пытался склеить разбитые осколки своей жизни, ничего не получалось. Даже выбранный им в конце выход оказался не точкой, а всего лишь запятой.       Хочешь насмешить провидение, расскажи ему о своих планах. Смеяться больше не хотелось, Вэй Усянь просто принял в свою картину мира то, что жизнь случается с ним и окружающими его людьми независимо от того, что они думают о ней, чего от неё ждут.       Он давно уже ничего не пытался понимать, просто жил здесь и сейчас.       И Лань Ванцзи, которого он встретил после своего воскрешения, тоже, как мог, научился так поступать. Пусть не со всеми и не везде, но с близкими точно. Тот Лань Ванцзи больше не сомневался и не сбегал, он ясно понимал, в отличие от своей текущей версии, чего хочет и какую цену готов за это платить.       Текущий Лань Чжань привычно пошёл по старому сценарию. Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу.       «Я сам всё решу, а потом проконтролирую. И если надо, накажу виноватых. Перед тем, как пойти и в сотый раз перечитать разделы о Добродетели и Надлежащем Поведении, на всякий случай».       Сердце Вэй Ина сжималось от мысли о том, сколько, возможно, придётся ждать, чтобы его бывший муж дорос до собственных выводов, что не всё в этой жизни объясняется словами из Сборника о Благонравии.       Вэй Ин внезапно подумал, что теперь, когда они оба свободны, он может наконец посмотреть на ситуацию с другой стороны.       Его внутренний пораненный осколок души снова зашевелился. И Вэй Усянь с удивлением и радостью понял, что впервые после потрясения последних месяцев он хочет что-то делать. Не ждать весточки от Лань Ванцзи, не мучиться от непрошеных воспоминаний. А просто сесть и обдумать ситуацию, взять её в свои руки. Не контролируя, но направляя.       Давая самому близкому человеку время и место для роста.       Он подумал, что, как Лань Чжань спокойно и терпеливо ждал в своё время от него ответа, не требуя взаимности, не упрекая, просто принимая его таким, какой есть, так и он теперь может также, просто быть рядом с Лань Чжанем.       Вэй Усянь не обольщался насчет того, что Лань Ванцзи быстро растает и прибежит в его объятия. Тот любил его в прошлом, это было истиной. Скорее всего и сейчас любил его, пусть и отказываясь признаваться в этом даже самому себе. Память их отношений не могла врать, ведь между ними никогда не было места лжи. Они всегда, даже в самые трагические минуты были предельно искренни друг с другом, пусть и толковали полученную информацию совершенно в противоположном ключе.       Время научило их не торопиться с выводами, а несколько лет почти безграничной близости стерли непонимание и недоверие друг к другу. Лань Ванцзи и теперь был с ним предельно честен, пусть и на свой лад.       Но Вэй Усянь больше не был тем инфантильным юношей из своей бурной молодости, как и не был больше тем облачённым в броню сарказма и агрессии мужчиной. Он был просто глубоко любящим человеком. Осознание этой простой истины потрясло его.       Он может просто любить и просто быть рядом с тем, кого любит, помогая ему разобраться в перипетиях прошлого и настоящего. Без ожиданий, без попыток притянуть это самое прошлое за уши.       Эти мысли согревали его замёрзшее сердце, задавали смысл и цель бесцветному существованию. Он впервые за много дней понял, чего хочет. Так как наконец-то действительно чего-то захотел.       Вопрос был в том, что Лань Ванцзи не желал его видеть, справедливо опасаясь их возможного сближения. Его страх и желание решить всё быстро, чтобы можно было взять ситуацию под контроль, были ясны, как день.       Лань Чжань испугался и привычно сбежал от того, что его так напугало. А теперь молча сам анализировал и препарировал своё прошлое, разбирая историю их любви на мелкие части. Вот только, чтобы можно было понять, ему надо было её почувствовать.       Услышать их мелодию, перебрать в сердце все их условные словечки, невербальные сигналы. Все те скрытые от посторонних глаз детали их жизни, которые наполняли совместные дни и ночи смыслом, незримо объединяя их друг с другом.       И если бы Вэй Ин в своё время не был так ошеломлён всем произошедшим, он бы понял это гораздо раньше. Лань Юань, как всегда, стал катализатором их отношений. Пятнадцать лет назад дав опору Лань Ванцзи после смерти Вэй Усяня, сегодня он стал нулевой точкой отсчёта для Вэй Ина.       И все эти, казалось бы, несущественные мелочи, хмурое утро, небольшой постоялый двор на окраине безымянной деревни, томящиеся в ожидании адепты ордена Цзян, Вэй Ин знал, что никогда уже не забудет их.       Потому что именно сегодня он переродился в третий раз, и он искренне надеялся, что этот раз будет последним. Но помнил и про Вселенную, и про планы, и про то, как насмешить. И она, как всегда, не медлила с ответной любезностью.

***

      Цзян Чэн спешил. Он всегда был и оставался человеком дела.       В тех случаях, когда другие сомневались или пытались искать компромисс, он предпочитал действовать. Вся его жизнь стала одной сплошной чередой поступков.       «Стремись достичь невозможного», он всем своим существом воплощал этот девиз ордена Юньмэн Цзян в жизнь. И был готов умереть за каждое его слово.       А ещё Цзян Чэн всегда чётко делил окружающих его людей на своих и чужих. В его картине мира не было полутонов, он так и не научился мягкой, вкрадчивой гибкости отца. Кровь жёсткой и бескомпромиссной матери жила в нём почти безраздельно.       Он уже давно не пытался поменять себя, просто отпустив свою сомнительную славу одного из самых вспыльчивых глав Орденов на усмотрение толпы.       На фоне всех этих утончённых Ланей, ярко сверкавших и также ярко ушедших в закат членов ордена Цзинь, дипломатичного и за последние годы набравшего веса и авторитета Не Хуайсана, он выделялся, как полевой цветок среди роскошных пионов.       Но Цзян Чэн давно привык к этой странной, иррациональной разделительной черте.       Всегда были все и он. Или кто-то другой и он. И его среди этих ярких и красивых цветов никто и никогда не выбирал.       Он был гордость матери, надежда отца. Надёжным младшим братом своей сестры и подходящим напарником для проказ своего приёмного брата.       Его желания, страхи, надежды, мечты никогда при этом не стояли во главе угла, и он привык следовать чужим ожиданиям, иррационально надеясь, что однажды это ему зачтётся, его примут, поймут, просто выберут среди сотен других.       Но всегда выбирали не его.       Он так и оставался для всех просто хорошим парнем, верным другом, надёжным тылом.       А потом внезапно остался совсем один. На обломках своего разрушенного дома он почему-то был уверен, что вот сейчас, когда умерли все: и близкие, и не очень, люди, тот единственный, кто остался, выберет его.       Точнее, их путь. Два героя Ордена Юньмэн Цзян встанут рядом плечом к плечу и разделят все тяготы и радости новой картины мира.       Но его снова не выбрали, даже в этой, казалось бы, уже безальтернативной истории.       Тогда, много лет назад, осознав и поняв, что он не станет кем-то особенным уже ни для кого, просто по той простой причине, что его «свои» больше не существовали, а «чужие» были ему не нужны, он просто исключил такую возможность. В принципе закрывая любые варианты приблизиться к себе.       Отныне в его мире «своих» больше не было.       Были «чужие», которых он терпел, и «чужие», которых он убивал.       И ещё его племянник, которого просто любил, как мог, прекрасно уже отдавая себе отчёт, что тот может однажды уйти в свою жизнь, не оставляя ему в ней даже самого крохотного места.       И Цзян Чэн ничего не ждал, ничего не обещал, ничего не пытался смягчить или исправить. Просто жил, растил племянника, поднимал с колен свой орден.       Орден был единственным, что он точно мог назвать своим. Он любил свой орден беззаветно, как любят самых долгожданных и желанных женщин. Может, поэтому Цзян Ваньинь так и не обзавёлся женой, выдвигая самые нелепые требования к будущей супруге.       Потому что одна женщина просто не могла заменить ему объём созданного по крупицам ордена, а накопленной у Цзян Чэна за годы одиночества любви просто было слишком много для одного человека.       И ещё он совершенно иррационально, безнадёжно искал потерянного брата. Которого поклялся убить. Которого, по словам всех окружающих, ненавидел всем сердцем.       Цзян Чэн больше не думал, зачем так упорно ищет и чего ждёт от встречи, а ненависть прекрасно объясняла одержимость, позволяла не ходить в самые тёмные уголки сознания. Она прекрасно отвечала на самые неудобные вопросы.       А потом Вэй Ин неожиданно вернулся, и Цзян Чэн снова испытал давно забытые чувства. Сначала потрясение от того, что привычный мир летит в тартарары. Потом жгучую, давно забытую ненависть к «своему» человеку.       Он думал, что потерял их всех, но оказалось, что нет. И эти чувства ошеломляли, сбивали с ног. Потрясали самые основы его существа.       Он словно впервые за много лет впустил в свою душу всю полноту жизни, не разделяя привычно мир на чёрное и белое.       А дальше всё полетело в бездну, к чертям собачьим, но ему было уже плевать.       Он не собирался менять свою устоявшуюся жизнь, но она трансформировалась независимо от его желаний. И всё снова смешалось, как и всегда происходило с приходом Вэй Усяня.       Его ядро ему не принадлежало. Его предатель брат оказался тем, кто спасал его, рискуя своей жизнью.       «Свои» снова незримо оживали в его окружении, и оказалось, что их было немного больше, чем абсолютный ноль.       И теперь Цзян Чэн учился заново мастерству общения с близкими людьми. Как мог себе позволить и как умел. И с болью в сердце принимал отчаянную надежду истосковавшегося по такой простой и незамысловатой вещи племянника.       Всё оказалось гораздо проще, чем он думал. Так много лет жил в мире, где его не принимают, но, получается, он сам отталкивал всех.       Именно поэтому Глава ордена Цзян сейчас летел в ночной промозглой тьме, рассекая мечом пространство и время.       Он должен был успеть, спасти и защитить. И ему было плевать на слухи и домыслы, которые принёс ночной докладчик.       Цзян Чэн знал, что, даже если они подтвердятся, он будет стоять до конца рядом.       Потому что невозможное возможно и потому что он может и умеет это объяснять другим.       Своим примером, всей своей такой мятущейся жизнью.