Зеркало вод

      — Ну что же, Хуайсан, вот мы наконец и встретились, — Сичень хмуро смотрит на часто моргающего Не Хуайсана. Тот словно только что пришёл в себя:       — Сичень-гэ, …брат… что здесь такое происходит?       — Хватит, не притворяйся, — Лань Сичень больше не в силах выносить эту игру. Она бередит в душе незажившие раны, отвлекает от того, что происходит здесь и сейчас. А ситуация очень сложная, и Лань Хуань обязан собраться, даже если боль так некстати ломает как тело, так и душу.       Не Хуайсан краснеет, потом бледнеет. Наконец, видя, что игра в молчанку не помогает, доверительно наклоняется вперёд:       — Но Сичень-гэ, я отвечу на любые вопросы, которые ты мне задашь. Только не дави на меня, ведь я… я ничего не знаю. Я правда ничего не знаю… На меня словно морок нашёл!       Сичень опускает голову. Он не хочет продолжать этот фарс.       — Просто ответь мне: зачем, Хуайсан? Зачем ты всё это затеял?       Не Хуайсан замирает, прикрывая лицо веером. Но Лань Сичень не обращает внимание на выражение его лица. Он знает, что врут глаза, врут губы, врёт весь этот притворно-испуганный вид. Но вот рука, резко сжавшая веер не врёт. Она красноречива в своей правде. Привычная с детства вещь, приносящая опору и защиту, сейчас неумолимо выдаёт чувства своего хозяина.       Сичень выразительно смотрит на эту руку, словно ведя сейчас с нею свой немой диалог.       Не Хуайсан робко отводит её в сторону, безуспешно пытаясь прикрыть другой.       Словно понимая свою слабость и то, что Лань Сичень сейчас безошибочно считывает всё по этой предательской руке.       — Скажи, Хуайсан, мы с тобой так тогда и не поговорили о том, что произошло… — горло Сиченя сжимается, голос хрипит. — …в храме Гуаньинь. Помнишь, когда ты появился?       Не Хуайсан молчит, он сложил веер и убрал руку за спину. Его лицо выражает полнейшую растерянность.       — Что ты хочешь услышать, брат Сичень?       Лань Хуань устал, правда, нереально устал от всего. Молча он достаёт письмо, передаёт его собеседнику.       В письме слова, выведенные почерком главы ордена Не, написанные оборотами и фразами главы ордена Не. Подписи нет, но они слишком давно и хорошо знают друг друга.       Незнайка сжимает хрупкую бумагу в кулак, на мгновение его брови сходятся в одну острую черту. Он сейчас сильно похож на брата, вся эта безудержная мощь и ярость поколений ордена Не.       Ордена, в своё время основанного мясником, выбравшим вместо привычного меча своим орудием саблю.       Веер Хуайсана щёлкает в ладони. Он вдруг резко выбрасывает руку вперёд, но Сичень уже попадался на подобный трюк однажды. И это почти стоило ему жизни. Больше он не намерен вестись на уловку обманчивой мягкости и хрупкости своих «названных» братьев.       Поэтому Лань Сичень легко отбивает атаку мечом, даже не вынимая его из ножен. И тут же блокирует Хуайсана встречным заклинанием.       Тот уклоняется, но при этом теряет опору, ему, конечно же, далеко до навыков Первого Нефрита ордена Лань. Но Не Хуайсан и не собирается драться. Он, легко перевернувшись в падении, стремительно бежит к окну.       Но там его уже ждут, и вскоре Не Хуайсан, надёжно скованный заклинаниями, снова сидит на стуле, буравя глазами главу ордена Лань.       Тот молчит, так как уже устал ждать. Его трясёт от всей этой необходимости снова и снова погружаться в чужое грязное бельё.       — Ну что же, ты меня поймал.       — Да, но я бы хотел услышать твою версию событий, прежде… — Сичень на секунду запинается. — Прежде чем отдам тебя на суд Совета Заклинателей.       — А зачем тебе? Что ты ещё не знаешь обо всей этой истории?       — Правду! Зачем ты вообще начал всё это? Какую цель преследовал?       Не Хуайсан усмехается, и в одно мгновение его лицо хищно скалится. Он словно волк, готовящийся растерзать свою добычу.       Его руки связаны, а сам частично парализован заклинанием, но не выглядит при этом подавленным. Наоборот, словно отпустив внутри себя жёсткую пружину, он наконец-то может выдохнуть и просто позволить тому, что живёт внутри, взять верх над привычной личиной.       — Правду? Правду о чём? О том, как ты заполонил мой орден своими шпионами? Или о том, что вместо того, чтобы передать главенство над орденом Лань брату и уйти в полный затвор, ты продолжаешь мозолить глаза? А, верно, твой же брат вдруг заделался знатным обрезанным рукавом, признаюсь, это был неожиданный поворот. Когда я искал способ отомстить за брата, то даже и не предполагал, что они с Вэй-сюном так споются. Как два голубка, право!       Не Хуайсан попытался взять себя в руки, но столь долго хранимые в груди чувства, единожды обретя свободу, больше не умещались внутри.       — Ты, предавший нашего брата, в угоду этому лизоблюду, сыну шлюхи, как ты можешь сейчас требовать у меня правду? Что ты хочешь услышать? Как оправдаешь своё отречение от вашей дружбы? Как объяснишь то, что ты фактически убил его вместе со своим любимчиком Яо? Или у вас в семье это врождённое — вестись на смазливые лица мужик…       Он не окончил фразу, потому что Сичень, не в силах слушать, дал ему пощёчину. И сам теперь с удивлением смотрел на собственную руку. Они оба тяжело дышали.       Помолчав минуту, Не Хуайсан продолжил уже спокойнее:       — Я думал, что ты любил брата, — губы его дрогнули. — Что ты поймёшь, осознаешь, какую ужасную роль сыграл Гуанъяо в этой истории, лишив его не только жизни, но даже собственного тела. Но ты был глух и слеп, он же обманывал тебя, словно глупого котёнка. Играл с тобой, а ты и был рад ему это позволять. Ты даже жалел его… — Лицо Не Хуайсана кривит судорога, но он продолжает: — Где были твои глаза и уши, Сичень-гэ? Куда ты смотрел, когда отправлялся к своему А-Яо? Ты потерял всякое право называться Первым Нефритом ордена Лань, и твой брат должен был занять твоё место. Но нет, ты малодушно вернулся, копая под меня, словно мало тебе было позора и смерти моего брата.       Лань Сичень изумлённо застыл под потоком выливаемых на него обвинений. Он перебрал в голове сотни вариантов того, почему Верховный Заклинатель мог бы затеять всю эту историю, но принять во внимание то, что, избавившись от Мен Яо, Не Хуайсан станет винить в этом его самого, его брата и даже Вэй Усяня, было выше его сил. Однако это было так, и сейчас Верховный Заклинатель сидел, нелепо морщась от стекающих по щекам слёз. Вытереть их он не мог, да и не пытался.       — А твой брат! Если бы он занял пост главы ордена Лань, это было бы идеальным решением для всех. Он никогда не лез ни в какие межклановые распри, не плёл интриг, не вёл двойной игры. Он смог бы вернуть ордену утраченное величие без ущерба для чести остальных орденов. Нас ведь не так много и осталось, Великих прежде. Но он связался с этим Вэй Усянем, с этим возвращенцем с того света. Как они так быстро успели договориться? Так сильно напекло? А ты куда смотрел, Сичень-гэ? Эта позорная история вдвойне подтверждает твою полную неспособность управлять делами Великого Ордена… Я всё рассчитал, сумел обмануть даже этого сына шлюхи, вернул брату его честь и достоинство. Но вы, два неудачника, — да что вы возомнили о себе?       Голос Не Хуайсана больше не напоминал об утончённом молодом господине, сейчас он, как никогда, демонстрировал звериную сущность их ордена. И Лань Сичень чувствовал, как его ци уже подаёт искажённые сигналы и импульсы. Ему следовало сыграть Хуайсану Песнь Очищения, но он просто физически не мог этого сделать.       Внезапно рядом с Лань Хуанем появляется по-прежнему хранящий гробовое молчание брат. Быстро достав из-за спины гуцинь, Ванцзи играет нужную мелодию, не обращая внимания на заляпанную кровью обстановку. Заодно вплетает в нить мелодии звуки Успокоения, чтобы принявшие здесь смерть заклинатели не обратились в неупокоенных мертвецов.       Постепенно ци Не Хуайсана приходит в норму. Он сбито дышит, глядя шокированными глазами на братьев Лань, на застывшего в немой ярости Цзян Чэна и на бледнее бледного Вэй Усяня, тяжело опирающегося спиной о стену ханши и за весь разговор даже не поднявшего головы.       Письмо, послужившее катализатором, с тихим шипением растворяется в воздухе. Это снова был умело наведённый морок, Лань Сичень долго и упорно искал нужного заклинателя, который мог воссоздавать нужные предметы и обличья. Иллюзия долго не держалась, но порой и этого было достаточно, чтобы правда вышла наружу. Как и в этот раз.       Не Хуайсан закрывает глаза. Теперь, на трезвую голову, осознание того, что он вот так вот глупо повёлся на обман Сиченя, больно бьёт по самолюбию, по всей его так умело выстроенной концепции своего Я. Великого и ужасного.       Ситуацию усугубляет внезапно отошедшая в сторону стена, оказавшаяся хорошей имитацией. А за ней сидят старейшины самых известных и почитаемых орденов и кланов. Верховный Заклинатель молчит. У него больше нет вариантов для лжи. Он поддался на уловку Первого Нефрита ордена Лань, самого честного, и праведного заклинателя их времени, как несмышлёный подросток.       — А теперь, глава ордена Не, когда отпираться нет смысла, пожалуйста, расскажите почтенным Старейшинам о своей роли в этом деле. Потому что из-за всех этих событий пострадало много невинных людей. И кому, как не вам, казалось бы, это стоит понимать.       В этот момент Цзян Чэн наконец приходит в себя. Предыдущая вспышка гнева вымотала его, и теперь он может только в бессильной ярости наблюдать за разворачивающейся перед ним картиной событий.       Оглядев покрасневшими от злости глазами окружающих его людей, Цзян Ваньинь внезапно осознаёт, что стал частью умело спланированного Лань Сиченем маскарада. От мысли, что он, его с таким трудом обретённый брат, адепты его ордена стали разменной монетой в руках главы Лань, Цзян Чэн больше не может сдерживать себя.       Схватив по-прежнему отрешённого брата за плечо, он некоторое время ещё яростно буравит взглядом главу Лань, прежде чем кинуть ему в лицо полученный от того нефритовый пропуск.       А потом, так больше не произнеся и слова, стремительно идёт к выходу. Таща за собой, как на буксире, Вэй Усяня.       Лань Сичень тяжело садится в предусмотрительно принесённое ему адептом кресло. Колени предательски дрожат. Привычная боль больше не приносит покоя, и он понимает, что вся эта история дальше не может продолжаться. Её власть над его жизнью, судьбами близких ему людей слишком велика.       Он не понимает, почему, зачем все эти давние события снова и снова впиваются в его жизнь, как голодные псы в кусок мяса. Но точно знает, что сегодня сделал всё, что мог, был готов.       И теперь, возможно, все эти давние события станут наконец хоть и страшной, но историей прошлого. Для него самого и для людей, которых сегодня был готов защищать любой ценой.       А ещё он очень хочет поговорить с Цзян Чэном, объясниться, оправдаться и поблагодарить его. Но третьим чувством знает, что тот уже улетел. И от этой мысли ему становится очень плохо.

***

      Цзян Чэн быстро идёт в сторону выхода.       Навстречу ему попадаются отдельно идущие адепты ордена Лань и некоторых других кланов.       Они выглядят, словно побывали в суровом бою. Впрочем, так оно и есть.       — Глава Цзян!       К нему быстро идёт его заместитель. Он перевязал раненую руку и выглядит уже вполне бодро по сравнению с прошлым разом.       — Что случилось с тобой? Где остальные? — Цзян Чэн слишком расстроен и зол, чтобы распекать адепта за непослушание.       — Днём, после нашего с вами разговора, на меня напали и взяли в плен, — заклинатель хмурится, справедливо ожидая выволочки, но потом продолжает: — Позже объединёнными силами адептов Ордена Лань, Ордена Цзян и ещё нескольких кланов нам удалось отбить нападение Ордена Не. Все нападающие или взяты в плен, или убиты. Сейчас территория Облачных Глубин и окрестностей полностью под контролем объединённых сил.       Цзян Чэн выразительно смотрит на него. Заклинатель опускает голову, но всегда резкий на язык глава ордена Цзян молчит.       — Хорошо. Раз всё разрешилось, то мы немедленно возвращаемся в Пристань Лотоса.       — Мне нужно немного задержаться, — наконец впервые с произошедших событий Вэй Усянь подаёт голос. Он бледен и тих, совсем не похож сам на себя.       Но даже эта слабая попытка возразить словно срывает с Цзян Чэна еле сдерживаемую ярость:       — Что? Тебе показалось мало развлечений? Хочешь ещё?       — Прости, Цзян Чэн, — Усянь смотрит на брата спокойно, очень спокойно. Словно не замечает его гнева. — Но мне нужно обсудить с Лань Чжанем несколько вопросов.       Цзян Ваньинь открывает рот несколько раз. Он, будто не веря своим глазам, смотрит на Вэй Усяня. Но потом, внезапно успокоившись, вдруг резко рассекает рукой воздух.       — Делай, что хочешь! Я не останусь в этом месте ни одной лишней минуты.       Кивнув своему адепту, он быстро уходит по тропе, ведущей к выходу. И уже менее, чем через полчаса, все заклинатели ордена Цзян вместе со своим Главой и расстроенным Цзинь Лином покидают Облачные Глубины.

***

      Лань Сичень очень спешит. Он сделал всё, что мог, чтобы успеть переговорить с Цзян Чэном до его отлёта. Но ему остаётся только проводить того взглядом.       Лань Хуань снова и снова пытается понять, что пошло не так?       И почему Цзян Чэн и его брат с Вэй Усянем не были в курсе задуманной им провокации?       Ему нужно было просто объяснить всё самому, когда была такая возможность. Он был готов к встрече с внешним противником. А вот с внутренними противоречиями так и не научился справляться.       И теперь может только надеяться, что время залечит нанесённые всей этой историей глубокие раны.       И что хотя бы его брату повезёт сегодня немного больше, чем ему самому.       На тропинке появляется расстроенный Сычжуй. Он вежливо кланяется, докладывает обстановку.       Они оба устали, и Сичень уже открывает рот, чтобы отпустить юношу.       Как тот вдруг замирает и наконец, словно решившись на прыжок с обрыва, выпаливает:       — Простите, глава Лань! Этот адепт сегодня провинился, он не смог выполнить данное ему задание. И поэтому могли пострадать другие люди. Готов понести заслуженное наказание.       Всё сразу становится на свои места.       Записка в дрожащей руке Сычжуя возвращается к написавшему её Лань Сиченю.       Тот молчит, у него не повернётся язык обвинять и без того хлебнувшего сегодня лиха юношу.       Во всём, что произошло сегодня, виноват он и только он.       Грустно вздохнув, Сичень хлопает застывшего адепта по плечу.       Удивлённый непривычной близостью главы, тот поднимает покрасневшие глаза.       — Отдыхай, Лань Юань, ты сегодня хорошо потрудился. Я благодарен тебе за всё, что ты сделал для ордена и для меня с братом лично. Я не должен был перекладывать на тебя то, что полагалось сделать мне самому. Во всём виноват я и никто более.       Сычжуй изумлённо выдыхает. Он безуспешно пытается найти нужные слова и не находит.       Внезапно на тропинке появляется разгневанный Лань Цижень. Он достаточно сегодня молчал, и теперь Сичень не отделается простыми извинениями.       Лань Сичень быстро поворачивается тому навстречу.       — Я готов понести любое наказание за своё поведение, дядя.       Цижень некоторое время смотрит на племянника. Сычжуй уже убежал, и сейчас они стоят на тропинке только вдвоём.       — Не Хуайсан признал свою вину по всем выдвинутым пунктам обвинения. Его приговорили к смертной казни. Завтра объединённые силы нескольких орденов во главе со мной выдвигаются в Цинхе Не. Надо зачистить его от отступников и привести приговор в исполнение. Облачные Глубины не место для казни.       Сичень молчит, покорно склонив голову. Он ожидал подобного решения, но его сердце непроизвольно сжимается от мысли о том, что учинил Незнайка. И что скоро и его заберёт к себе всемогущая смерть.       — Сейчас пора всем отдохнуть. Я распорядился приготовить тебе бывшие покои твоего отца. Твоя ханьши ещё нескоро будет пригодна для проживания. Поговорим, когда я вернусь.       С этими словами Лань Цижень, величественно взмахнув рукавами, удаляется.       Лань Сичень смотрит ему вслед и только в этот момент понимает, как устал за сегодня. И как сильно болит разбитая Цзян Чэном губа, гораздо сильнее резаной раны в его боку.

***

      Ванцзи, как всегда, бесшумно подходит к дверям. И застывает на пороге.       В цзинши, вопреки ожиданиям, сидит Вэй Ин. Он задумчиво привалился спиной к ближайшей стенке и сейчас смотрит на заходящее в окне солнце.       Чай, принесённый ему адептами, стоит не тронутым. Как и лёгкие закуски.       — О, ты пришёл? Не топчись на пороге. Наш разговор не займёт у тебя много времени.       Ванцзи рад его видеть. Члены ордена Цзян покинули Облачные Глубины до того, как закончился суд над Не Хуайсаном, и, так как никаких обвинений Вэй Усяню теперь никто бы не осмелился предъявить, он думал, что тот улетел вместе со своим братом.       И от мысли, что это не так, в душе Лань Ванцзи теплеет. Впрочем, не надолго. И тон, и выражение лица Вэй Ина показывают, что он пришёл сюда явно не веселиться.        Их глаза встречаются. От этого глубокого, словно пронзающего его насквозь, одновременно незнакомого и родного взгляда по всему телу Лань Ванцзи бегут мурашки. Он быстро, чтобы не выдать волнение, заходит в комнату.       Его одежда забрызгана кровью и порвана в нескольких местах. Вэй Ин выглядит не лучше.       Уловив направление его взгляда, Усянь цинично усмехается:       — Прости, не успел дойти до гостевых покоев, чтобы переодеться… Хотя о чём это я, забыл! Ведь мне же тут не во что переодеваться, все мои вещи теперь находятся в Пристани Лотоса. Так что придётся тебе потерпеть немного.       — ….       Лань Ванцзи не хочет продолжать разговор в подобной форме. Он устал, мнимая смерть брата шокировала его не на шутку. К тому же, убил сегодня нескольких человек и ему ещё будет нужно пройти обряд очищения.       Но при этом он не хочет, чтобы Вэй Ин уходил. Просто хочет, чтобы тот перестал сыпать на него обвинениями. Поэтому молча уходит за ширму.       Там стоит бочка, которую он привычно поднимает и уносит, чтобы наполнить горячей водой.       При виде этих действий Усянь изумлённо выдыхает. И больше уже не говорит ни слова.       В гробовой тишине Ванцзи возвращается. Следом молчаливый адепт приносит комплект новой одежды и предметы первой необходимости.       — Ты можешь помыться и переодеться.       — Зачем? Я просто хотел переговорить и уйти. Тебе не нужно так сильно беспокоиться.       Лань Ванцзи молчит и выразительно смотрит на Усяня.       Тот внезапно обмякает. И идёт за знакомую ширму.       Там он в раздражении срывает с себя окончательно испорченное ханьфу и долго плещется в горячей воде. Она ожидаемо расслабляет тело. Но Вэй Усянь не намерен замалчивать то, зачем сюда пришёл.       Вернувшись, он натыкается на уже накрытый за столом ужин. Ванцзи снова уходит.       Не говоря ни слова, он меняет воду, собирает раскиданные по полу вещи.       Вскоре, сам помытый и переодетый, присоединяется к Усяню.       Они медленно пережевывают пищу и оба делают вид, что ничего особенного не происходит. Но Лань Чжань чувствует, что происходит. Что-то очень важное и правильное.       Настолько правильное, что он сейчас впервые не боится быть так близко к своему бывшему мужу.       Наконец Усянь заканчивает есть. Теперь, когда больше нет возможности скрываться за тарелкой, он молчит, словно мучительно ищет слова, чтобы начать разговор и не находит их.       Ванцзи тоже молчит. Он впервые находится рядом с Вэй Усянем, не ища себе для этого оправданий. Ему странно и хорошо одновременно. Это давно забытое чувство, которое он испытывал, только когда был рядом с матерью. Покой, тепло, абсолютная гармония внутри и снаружи.       Ванцзи удивляется сам себе. Его сегодняшние мысли, чувства, поступки.       Когда он понял, что убитый был не его братом, его словно с цепи сорвало. Сама мысль, что кто-то может нанести вред Вэй Ину, и Лань Ванцзи будет вынужден смотреть на его холодный труп, отключили в голове все защитные рефлексы. Он убивал и хотел этого.       Не по необходимости, не из-за сложившихся обстоятельств. Он дрался за своё, и этот момент, когда он на несколько секунд забыл обо всём, кроме одной пульсирующей в голове мысли, что никто не может причинить вред Вэй Ину, потряс самые основы его существа.       Лань Чжань очень ясно понял, что, что бы он ни читал и ни узнавал про своё прошлое, что бы ни ощущал в настоящем, его будущее навсегда и накрепко связано с этим человеком.       И больше не мог себе позволить из-за собственного страха игнорировать ту связь, которая их соединяла. Все события сегодняшнего дня очень ясно расставили приоритеты и показали Ванцзи его скрытую из-за потери памяти часть.       Очень важную его часть. Ту, которая знала и понимала. Ту, которая давала опору и всё ставила на свои места.       И Вэй Ин был неотъемлемым элементом этой части. По правде говоря, Ванцзи осознавал, что только рядом с Вэй Ином она и включалась в нём.       Теперь он был готов честно и открыто признать свои ошибки и попытаться договорится с Вэй Усянем.       О чём? Ванцзи и сам не знал. Но хотел узнать. Хотел наконец-то дышать полной грудью, перестать просыпаться ночью от собственного крика. Хотел услышать свою историю из уст именно этого человека.       Который сейчас сидел напротив и мрачно молчал.

***

      Усянь уже несколько минут не может начать разговор. Проведя в цзинши достаточное количество времени, он хорошо накрутил себя.       К тому же, в том, как они расстались с Цзян Чэном, тоже была вина братьев Лань. И не малая.       Но сейчас он совершенно забыл все слова, которые хотел высказать в лицо Ванцзи.       Словно провалился в давно потерянное прошлое, когда они вот так же сидели вечерами вместе.       Эта мысль отрезвляет. И Вэй Усянь привычно берёт себя в руки.       О чём он только замечтался? Ведь сегодня ему очень хорошо дали понять новые приоритеты Ханьгуан-цзюня. И это была совсем не его скромная персона.       — Сегодня ты был хорош, Ханьгуан-цзюнь!       Язвительные слова срываются с языка прежде, чем Вэй Усянь успевает их остановить.       Он не хотел ругаться, просто спросить. Выяснить для себя всё окончательно и бесповоротно. Чтобы получить возможность двигаться дальше, не застревать в прошлом.       Но сама мысль, что из-за смерти брата тот был готов пожертвовать его жизнью, что, возможно, все его действия были заранее спланированы с Лань Сиченем, включая молчаливое пособничество его похищению, сжимают сердце холодным обручем.       Вэй Усянь больше не хочет жить в сомнениях, он предпочитает, пусть и жестокую, но правду.       Не давая Ванцзи и секунды, чтобы ответить на его комментарий, он продолжает:       — Ответь мне, как есть! Я знаю, что ты не будешь врать даже по такому поводу.       Глаза сидящего напротив Ванцзи светлеют. Это верный признак того, что тот волнуется.       «С чего бы?», грустно думает Вэй Усянь. «Последнее время ты только и делал, что прогонял меня. Так чего боишься теперь? Что я надумаю остаться?»       — Когда меня похитили, ты знал об этом и позволил им украсть меня?       Глаза Лань Ванцзи изумлённо расширяются.       — И потом, в лесу, зачем ты пошёл искать меня? Тебе приказал это сделать твой брат? Потому что он заранее знал, что я не причастен к убийству тех адептов?       Ванцзи молчит, его лицо застыло, и ни один мускул не выдаёт его настроения. Только глаза удивлённо распахнуты, почти утратившие свой и без того светлый оттенок.       — Когда ты убивал тех адептов тебе было всё равно, что я могу при этом погибнуть тоже? Теперь моя жизнь и смерть ничего больше не значат в твоих глазах, Лань Чжань?       Это мягкое домашнее имя, прозвучавшее жёстким заледеневшим голосом после режущих острее ножа вопросов, повисает в воздухе невидимым, но ощутимым облаком.       Усянь тяжело дышит. Он хочет увидеть в глазах Ванцзи сожаление, но не видит. Тот удивлён и расстроен. Растерян. Опечален.       Вэй Ин ищет и не может уловить и капли вины в его лице и в глазах. Это запутывает ещё больше.       Потому что такой вот удивлённо-распахнутый Лань Ванцзи всем своим видом демонстрирует то, что он тоже не был в курсе планов Лань Сиченя. Но этого просто не может быть, и Вэй Усянь не верит уже сам себе.       Ванцзи наконец приходит в себя. Изумление сменяет печаль, а растерянность оборачивается сосредоточенным молчанием.       — Нет, не знал. Искал, потому что должен был найти. Убивал, потому что не хотел, чтобы тебе причинили вред.       Это, наверно, самая длинная фраза, которую Вэй Ин слышал от Ванцзи за последнее время.       Усянь молча переваривает полученную информацию. Внезапно Лань Ванцзи берёт его руку.       Тук. Тук-тук. Звуки сердца Лань Чжаня, словно набатом отдаются в ушах самого Вэй Усяня.       Вэй Ин вдруг вспоминает их разговор из прошлого: «Моё лицо ничего не скажет. Слушай сердце»       Эта почти забытая близость ошеломляет Усяня. Все мысли разом вылетают из головы.       Они некоторое время сидят, не двигаясь. Ванцзи прижимает руку Вэй Ина к груди, а тот молчит, закрыв глаза.       Наконец Лань Ванцзи отпускает ладонь.       — Пора отдыхать.       Усянь беспомощно смотрит на бывшего мужа. Днём адепты, убиравшие покои, унесли вторую кровать. И сейчас никто больше не ломится в дверь, чтобы убрать со стола и проводить засидевшегося Вэй Ина в гостевые покои.        Ванцзи встаёт и начинает невозмутимо убирать со стола.       Вэй Усянь смотрит на его напряжённую спину и не находит ни одного слова в ответ.       Словно заворожённый, он снимает верхнюю одежду и ложится на знакомую кровать.       Через несколько минут свет гаснет, и с другой стороны знакомая тяжесть опускается рядом.       Они лежат, молчат. В окно смотрит огромная налитая светом Луна.       «Сегодня же Полнолуние», отрешённо думает Усянь.       И с этой мыслью он окончательно отрубается.       Ванцзи ещё некоторое время лежит рядом. Потом, тихо вздохнув, он поворачивается на бок.       В лунном свете лицо Вэй Ина словно меняет форму.       Но Лань Ванцзи всё равно, какой вид и облик имеет этот непостижимый Старейшина Илин. Он просто знает, что это совсем не важно.