Евангелие от Луки

Рекомендуется к прослушиванию: Ludovico Einaudi - Fly

В храме царила оглушающая тишина: прихожане посещали дом Господа исключительно по вечерам, а до прихода молодёжи оставалось больше трёх часов; Отец Кристоф и сестра Лидия уехали по делам, и даже осенний порывистый ветер оставил хлипкие деревянные ставни в покое. Спокойствие раннего утра нарушал только Лука, собирая позабытые на деревянных стульях песенники и зажигая свет потухших свечей у подножия икон. Молодой послушник обошёл их все и приблизился к последней - огромной настенной росписи Девы Марии. Лука замер перед ликом женщины, державшей на руках маленького Иисуса, и вглядывался в незаметные для обычного человека детали. Каждая их них рождала воспоминания, которые он предпочёл бы навсегда забыть. Прикрыв помрачневшую синеву глаз под неестественно длинными ресницами, Лука принялся тихим шёпотом озвучивать молитву: Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобой; благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. И, совершенно того не желая, воскрешать из памяти самые кошмарные моменты из прошлого: Скрежещущий звук от опрокинутого стола и битой посуды добрался до детских перепонок, перекрывая отчаянный крик матери. Крохотное тельце Луки содрогнулось от страха, и он тут же накрыл маленькими ладошками свои уши, пытаясь хоть как-то защититься от происходящего. Глядя на то, как исказилось в злорадной усмешке лицо отца, семилетний мальчик невольно сделал пару шагов назад, которых оказалось недостаточно, чтобы миновать эпицентр развернувшейся ссоры. – Лука, – приторно ласковый голос не смог бы никого обмануть в этой давящей своей теснотой комнате. – Подойди ко мне. Его мать тут же бросилась к рассерженному донельзя мужчине, вцепляясь пальцами в ладони, уже потянувшиеся к ремню на поясе. – Мартин, прошу тебя, он всего лишь ребёнок! – слёзы градом покатились из небесно-голубых глаз. – Так почему он воет как животное каждую ночь? Отец, не жалея сил, оттолкнул от себя хрупкое тело матери, и посмотрел на Луку, дрожащего словно осенний листик на холодном ветру, с нескрываемой злостью. – Я сказал, иди сюда, – процедил он. А затем истошно заорал: – Немедленно! – Мартин, – надрывным всхлипом прозвучало ненавистное имя. – Заткнись, Луиза! – Умоляю, оставь его в покое! Он же ни в чём не виноват! Женщина преградила собой путь к сжавшемуся за спиной комочку. Мартин наклонил голову на бок, одаривая обоих бешеным взглядом, и оставил ремень в покое, медленно потянувшись к ножу на столе. – Отойди, – прошипел он, словно змей. – Или будет хуже. – Мартин… – Ты плохо слышишь? – полный слепой ярости крик оглушил на мгновение. – Впрочем, я смогу это исправить! И мужчина бросился вперёд. Лука зажмурился сильнее, взывая к своей Спасительнице: Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь. Но горький плачь матери никак не хотел выходить из головы. – Луиза, тебе лучше уйти. – Мама… – Иди и сделай то, что давно должна была! А я позабочусь о нём. Разбуженный непонятным разговором, Лука попытался разлепить глаза, но сделать это удалось не с первой попытки, и даже не со второй. Хриплым шёпотом он обратился к той, кто всегда спасала его: – Бабушка… – Да, милый, я здесь! – Мне больно… Именно это ощущение затмило собой всё, что он помнил до этого, и что произошло после. – Не двигайся, родной! Я сейчас приведу врача, и он всё исправит, хорошо? Лука попытался кивнуть головой, но нестерпимая боль оказалась сильнее, отправив его в забвение. Будущий мессия закончил молитву и распахнул полные непрошенных слёз глаза. Он снова поднял свой взор на Деву Марию и вспомнил тот день, когда очнулся в больничной палате после операции. Его бабушка всегда была аккуратной и чистоплотной женщиной. На протяжении всей своей жизни она тщательно следила за одеждой и внешним видом. И не только своим. Его маме частенько доставались бесплатные советы о гардеробе, от которых её щёки краснели, а губы мальчишки трогала полная веселья улыбка. Поэтому Лука очень удивился тому, каким грязно-серым оказался бывший когда-то белоснежным носовой платок, которым пожилая женщина, сгорбившись в кресле по соседству, утирала медленно стекавшие слёзы. – Бабушка, не плачь. Только это он и смог прохрипеть, пытаясь приподняться на постели. – Лука… Женщина словно очнулось ото сна и поднялась из кресла со скоростью, не свойственной старушкам за семьдесят. Она подошла к внуку и нежно провела ладонями по его щекам. Выражение, застывшее на лице бабушки, испещрённом мелкими морщинками, было таким, словно женщина до конца не верила в то, что единственный внук, наконец, очнулся. – Ох, милый, мне так жаль… И она, не сдержав эмоций, дала волю слезам и тут же бросилась обнимать и целовать родного мальчика. С особой осторожностью, конечно, но с силой, достаточной, чтобы дать понять – Лука в полной безопасности теперь. – Где мама? – Она скоро приедет. Ей нужно уладить кое-какие дела. – А отец? Лицо женщины помрачнело. Она тяжело вздохнула и выпрямила спину. – Ты его не скоро увидишь, малыш. Этот монстр перешёл все дозволенные границы, и теперь будет наказан за это. – Его отправят в тюрьму? Голос Луки был полон надежды и разочарования. – Да, милый. И он больше никогда не прикоснётся к тебе и маме. Он задумался на пару секунд, а потом, нахмурив брови, решился всё же спросить. – Бабушка, мне было так больно. Почему я выжил? Пожилая женщина горько улыбнулась и указала рукой на икону, висевшую в тяжёлом деревянном обрамлении на бледно-зелёной стене. – Смотри, это Святая Дева Мария. Она спасла тебя, потому что ты и её сын тоже. Запомни, она всегда будет охранять и уберегать нашу семью от кошмаров! Лука не стал спрашивать, от каких: тех, что являлись к нему почти каждую ночью, или с которыми ему «посчастливилось» столкнуться наяву. Но, на удивление, плохих снов с того трагичного для всей семьи Лалльманов дня он больше не видел. Будущий слуга Господа стоял перед точной копией той самой иконы из детства, только изображённой красками на стене, выцветшими и потерявшими свою форму под влиянием времени. Он настолько погрузился в собственные мысли, что не заметил ещё одного человека, подкравшегося к нему со спины. Внезапное: – Привет! – заставило парня вздрогнуть и резко обернуться на голос. Увидев неподдельный испуг, исказивший правильные изгибы лица послушника, неожиданный гость согнал ангельскую улыбку с губ и с вежливым любопытством поинтересовался: – Извини, я напугал тебя? Лука моргнул пару раз, смахивая пушистыми ресницами мрачные картинки из прошлого, и тряхнул головой. – Элиотт? – спустя мгновение последовал не менее удивлённый вопрос. – Что ты здесь делаешь? Парень в ответ на это неопределённо пожал плечами и сбросил мешавший ему капюшон толстовки с взъерошенных волос. – Пришёл извиниться за вчерашнее. – Не стоило… – Нет, стоило! – Демори в очередной раз позволил себе перебить Лалльмана, отчего тут же обречённо застонал, осознавая свой проступок, на что послушник ответил лишь снисходительной улыбкой. – Прости, обычно я так себя не веду! Просто… Элиотт запнулся, и Лука нашёлся с ответом: – Всё сложно? – Не то слово. Я… Извини, ладно? Мы ведь можем перейти на «ты»? – Благодаря кое-кому мы давно это сделали, – с небольшой долей сарказма заметил Лалльман, и Демори явно смутился. – Не думаю, что в этом есть только моя вина! Ты так молод! У многих язык не поворачивается обращаться к тебе на «вы» или «Отец». – У многих? – Да! – Это у кого же ещё? – У Люсиль, например. Лука не смог не улыбнуться снова, услышав знакомое ему имя. – Я вижу, кое-кто успел пообщаться с единомышленниками? – Скорее, с классной девчонкой. Даже если бы вдруг перед ним предстал сам Иисус и потребовал объяснений, он не смог бы рассказать, почему именно эта фраза Элиотта кольнула больнее самого острого ножа. Лука хмыкнул и спрятался от проницательного взгляда напротив за собственным взором, обращённым к иконе Божьей матери. Видимо, судьба у неё была такая – вечно спасать нерадивого сына. – Она твоя любимая? – поинтересовался Демори. – Да, наверное. – Так да или наверное? – Ты слишком любопытен для человека, который пришёл за извинениями. – А если не только ради них? Попытка Луки смутить своего собеседника обернулась идеальной ловушкой для себя самого. Он потерялся в чарующих оттенках серого и не смог оторваться от них, испытывая пока ещё не осознанное, но явно возникшее из ниоткуда взаимное притяжение. Увидев то, как взгляд напротив за доли секунды превратился из заинтересованного в более глубокий и тяжело выносимый, будущий слуга Господа, пребывая в полнейшей растерянности, отвёл глаза в сторону и пробормотал: – И зачем же ты здесь, Элиотт? Демори, не моргнув и глазом, сократил расстояние между ними, чем вынудил Луку снова заглянуть в умевшие вынимать душу серые глаза. – Ради искупления. Он мог поклясться всем святым и демонам, что прозвучало это далеко не так однозначно, как должно было. – Искупления? – Или как вы, католики, это у себя называете, когда человек в чём-то провинился перед Богом? Я вёл себя неподобающе, и готов загладить вину… Лука впервые в жизни почувствовал себя так, словно в него вдохнули весь осенний воздух Парижа. И произошло это сразу же после того, как Элиотт сделал последний шаг, разделявший их, и смочил языком потрескавшиеся губы. Не понимая, почему он до мельчайших подробностей видит каждую микроскопическую трещинку на изящных изгибах, забывший как дышать послушник открыл рот, но не смог ничего произнести. И только когда Демори одарил его физически ощутимым взглядом, совсем неожиданным образом закончив предложение: – … своей помощью, – Лука вспомнил, как заставить собственную грудную клетку двигаться. – О какой помощи идёт речь? Он отошёл на безопасное для себя расстояние под предлогом позабытого на соседнем стуле песенника, но Элиотт всё же дождался, когда на него снова обратят внимание. Парень кивнул головой в сторону иконы и произнёс: – Я могу обновить фреску. – Ты художник? – будущий мессия не смог сдержать вырвавшегося восторженным восклицанием удивления, чуть не выронив из рук книгу с церковными песнопениями. – Пока ещё нет, но очень надеюсь им стать, – Демори снова пожал плечами. И в Луке это простое действие отдалось теплом чуть выше солнечного сплетения. Он, стараясь не мучить себя вопросами, на которые у него пока что не было никаких ответов, перевёл полный изумления взгляд на икону и с сомнением в голосе сказал: – Она слишком большая. Ты уверен, что справишься? Элиотт обиженно фыркнул и спросил: – А как насчёт слепой веры? Или это всего лишь красивый миф для таких невежд, как я? Лука признался честно: – Думаю, здесь она не сработает. – Что ж, тогда смотри сам, – Демори извлёк из недр кармана смартфон и порылся в галерее с фотографиями, показывая преисполненному недоверием парню одну из них. – Вот, это то, во что я превратил школьное графити. – Но это не картина! – воскликнул Лалльман. – Ты прав, это – искусство! Я использовал технику Поллока, и получилось нечто необычное. – Поллока? – Ты не знаешь, кто это? – теперь настала очередь Элиотт удивляться. – Нет, – без зазрения совести ответил Лука. – Ладно, это не важно. Твоей иконе ничего такого не угрожает. Я всего лишь обновлю цвет и зафиксирую его специальным напылением для стойкости. Послушник задумался, взвешивая все за и против. – Что скажешь? – в нетерпении поинтересовался Демори. – Я не знаю… – Ну же, Лука! Просто доверься мне! Глядя в глаза, наполненные светом и радостью только лишь от одной мысли о реставрации фрески, Лалльман не смог отказать. Он кивнул головой, давая своё согласие, а потом скомандовал: – Идём, я покажу тебе всё, что у нас для этого есть, – парень шагнул вперёд и полностью проигнорировал неотрывно следящий за каждым его действием взгляд, полный неописуемого восторга.

***

Рекомендуется к прослушиванию: RHODES, Felix Jaehn - Your Soul

Лука успел трижды пожалеть о своём согласии на то, что уже на следующий день назвал проделками лукавого. Нет, Элиотт вёл себя как самый настоящий профессионал: он скептическим взглядом одарил запасы из церковной коморки, принёс собственную деревянную палитру, целую батарею из тюбиков с краской и удобный пенал-трансформер с кисточками всех размеров и форм, а затем снял толстовку и… Лука пропал. Он никогда бы не подумал, что руки художника могут настолько очаровать и приковать к себе его взгляд. Эти длинные пальцы, так уверенно державшие кисть, эти вены, выделявшиеся так чётко на кофейного цвета коже при каждом усилии их хозяина, эти мускулы, перекатывавшиеся волной при малейшем движении, заставляли Луку замирать на месте и смотреть, смотреть, смотреть. На руки самого Бога! Наверняка Демори не раз успел стать свидетелем его пристального внимания, но послушника это мало волновало. Куда больше Луку терзали мысли о Люсиль, которая появилась в церкви на четвёртый день работы Элиотта с фреской и увела парня на улицу, заставив своей взволнованной просьбой спрятать золотые руки в рукава горчичного цвета куртки. Он так прикипел к ней, обычно покоившейся на одном из стульев, и постоянному присутствию Демори возле иконы, что девушка внесла настоящую смуту в его ставший привычным уклад жизни на этой неделе. А ещё Лука испытал совершенно недопустимую для его статуса злость, когда увидел, как Элиотт прижал Люсиль к себе в объятии и одной лишь улыбкой вызвал ответную на её лице. Он не хотел подглядывать, упаси Господь, или следить за ними. Просто так получилось, что Отец Кристоф послал его к Демори с вопросом, нужны ли ему деньги на покупку краски, ведь тот упоминал совсем недавно, что синяя почти на исходе, и Лука решил не откладывать этот важный вопрос в долгий ящик. А когда вышел на улицу и застал парочку в неожиданной для себя позе, тут же бросил еле различимое: – Извините, – и юркнул в храм Господа, ругая себя последними словами. Остаток дня он старательно избегал встречи с Элиоттом, проведя всё своё время в комнате за молитвами и бесполезными попытками подготовиться к очередному катехизису. Заметив отсутствие парня на вечерней мессе, будущий слуга Господа испытал нечто сродни глубокому разочарованию. Догадавшись, у кого именно в объятиях окажется Демори этой ночью, Лука отправился спать, ворочаясь из угла в угол и не находя себе места. В бесполезных попытках разобраться в природе своих чувств он и уснул. А на следующее утро совершенно незаметно для себя оказался вовлечённым в работу над фреской неожиданной просьбой Элиотта: – Лука, вот ты где! Будь добр, подай седьмую кисть слева. Слишком долгие размышления о том, дать или не дать и всё же проявить своё недовольство текущим положением дел, предоставили Демори достаточно времени, чтобы спуститься с лестницы и одарить не на шутку задумавшегося парня насмешливым взглядом. – Эй, ты здесь? – он помахал ладонью перед синевой глаз напротив и отпрянул назад, когда Лука зашипел не хуже змеи. – Как ты можешь так поступать с Люсиль? – О чём ты? – опешил Элиотт, наклонившись за испачканной в краске тряпкой для рук. – Ты обманываешь её! Сам же кричал на весь храм о том, что любишь парней, а вместо этого я нахожу вас в объятиях друг друга. Негодование переполняло будущего слугу Господа. Он тыкнул пальцем в грудь Демори и пригрозил: – Немедленно расскажи ей всё, иначе это сделаю я! «Уличённый во лжи» парень в шоке уставился на фурию, в которую неожиданно превратился Лалльман, и расхохотался. – Ты очень красив в гневе, Лука. Ты знаешь об этом? Но послушника не успокоили столь щедрые комплименты, лишь добавили яркости его расползающемуся со скоростью пожара румянцу. – Элиотт, я не шучу! Предпринял Лалльман ещё одну попытку, но Демори слишком быстро переключился с шутливого тона на серьёзный, чем полностью обескуражил его. – Я тоже. Ты не знаешь всей правды, и потому столь строг в своих суждениях. – И какую же правду мне стоит знать? Когда Лука заметил, насколько близко к нему оказался Элиотт, было уже поздно. – Никакую. Это секрет. Причём не мой. Горячее дыхание опаляло не хуже огня и ощущалось на коже так правильно, что у будущего мессии по телу прошлась неконтролируемая дрожь. – И если бы кое-кто был внимательным, то очень быстро понял, кто на самом деле нравится Люсиль. О, если бы Лука мог, он бы отодвинулся, вот только правда была в том, что он не хотел этого. Парень тонул в гневном взгляде льдистых глаз и пытался всеми силами противостоять их чарам. – Я не понимаю, о чём ты! – А то, что Сара по уши влюблена в тебя, ты тоже не понял, или и дальше будешь прикидываться дурачком? – Что? Возможно, если бы он и дальше продолжил припираться с Элиоттом, их разговор закончился совершенно по-другому. Но немного приглушённый и полный удивления шёпот потряс Демори не меньше, чем то, что услышал Лука. – Ты не знал, – Элиотт не спрашивал. Выражение его лица как-то быстро помрачнело, и послушник списал это на стыд за раскрытие ещё одной тайны. – Я… Сил на то, чтобы хоть как-то оправдать свою невнимательность и неопытность в отношениях такого рода, не хватило, и Лука уткнулся растерянным взглядом в невольно сцепленные пальцы перед собой. – Извини, это моя вина, – Демори выглядел разочарованным собственным поступком. – Нет, я должен был заметить, – пробормотал Лалльман, и Элиотт грустно улыбнулся ему. – Ты не Бог, чтобы всё знать и подмечать. Но эта маленькая и не смешная шутка не помогла ему направить беседу в нужное русло. Оставшись один на один с глубокой печалью на лице Луки, Демори забегал глазами в поисках хоть какого-то решения и нашёл его в глазах Девы Марии. – Но ты всё ещё можешь помочь мне! – Я не думаю, что… Элиотт поклялся себе, что в последний раз перебивает столь невинного ангела, представшего перед ним в обличии человека. – Мне тяжело стоять на лестнице и держать палитру – боюсь потерять равновесие. Вот если бы ты встал на стул и подносил её мне, было бы здорово. Иначе, моего падения не миновать! Лука ничего не ответил, и Демори усмехнулся. – Кажется, я понял. Ты хочешь видеть, как я навернусь с неё, да? – Что? И как вообще столь гнусные мысли приходят тебе в голову? – Я видел выражение твоего лица, Лука! – И вовсе оно не такое! – Уверен? – Да? – Точно? – Ещё немного, и тебе придётся просить о помощи Люсиль, понятно? Элиотт поднял две ладони вверх, сдаваясь. – Так точно, святой Отец! Лука одарил изрядно повеселевшего парня недобрым взглядом и потянулся к палитре, но был остановлен возгласом: – О, нет! Ты испачкаешься. Иди и переоденься во что-нибудь! Я не желаю испытывать муки совести ещё и за твой испорченный наряд! Послушник окинул себя оценивающим взглядом и кивнул, соглашаясь. – Жди, я скоро вернусь. Сменив чёрную рубашку и брюки на такого же цвета футболку и спортивные штаны, Лука вернулся к Элиотту и столкнулся с тем же взглядом, каким ранее одаривал его руки. Смутившись под столь пристальным вниманием к своей персоне, он поинтересовался: – Что-то не так? – Нет, – оттаял Демори. – Просто непривычно видеть тебя в обычной одежде. – Рубашка и брюки – это тоже обычная одежда! – возразил послушник. – Тебе бы больше пошло что-то цветное. Синее, например, – подмигнув, Элиотт наклонился за нужным ему предметом, прикрывая его за протянутой Луке палитрой. – Или зелёное, – с хитрецой в голосе заметил он, и сделал резкий выпад вперёд, касаясь кончика носа Лалльмана кисточкой, вымоченной в краске. – Эй! Схватив такую же, только красную, Лука бросился следом за уворачивающимся от него Демори. Под звонкий хохот и разлетающиеся в разные стороны радужного цвета брызги они гонялись друг за другом, пока Отец Кристоф не объявился с выговором и не отправил Лалльмана в свою комнату, а Демори – в душевую. Забывшемуся послушнику ещё долго пришлось оттирать краску, которую Элиотт умудрился залить ему даже в уши. Засыпал он с по-детски мальчишеской улыбкой на лице, глядя из-под плавно опустившихся век на синие разводы, которые так и не смог свести с нежной кожи своих рук.

***

Рекомендуется к прослушиванию: 30 Seconds to Mars – Birth

Лука подошёл к алтарю, устланному белоснежной тканью, опустился на колени и начал молиться, сложив ладони вместе и крепко зажмурив глаза. Громкий крик о помощи заставил его распахнуть их и в полнейшем шоке уставиться на тело, прикованное к деревянному срубу тугими канатами вместо внезапно исчезнувшего алтаря. На то, чтобы разобраться, как он оказался в столь мрачной и пугающей до трясущихся поджилок комнате, времени не хватило, потому что помещение потонуло в очередном вопле: – Эээй, есть тут хоть кто-нибудь? Умоляю, помогите! Лука знал этот голос. – Элиотт? Он за секунду поднялся с колен и подбежал к Демори, бившемуся раненной птицей в путах, что были сильнее его. – Лука! Слава Богу! Освободи меня! Скорее, они уже близко! – Кто они? Скажи мне, кто это сделал с тобой? Но Элиотт в последней раз посмотрел на него угасающим взглядом. Его голова безжизненно откинулась назад, и обречённый, пропитанный горечью голос молвил: – Уже поздно. Они распнут меня. – Чт… Послушник не успел развязать верёвку, в которую непроизвольно вцепился своими пальцами, так как его схватили и потащили к выходу. – Отпустите меня, мерзкие отродья! Лука истошно кричал и всеми силами пытался отбиться от теней, не имевших облика, лишь силу, которой его швырнуло за дверь. Она захлопнулось прямо перед его носом, и парень вцепился руками в волосы от безысходности. Позвав на помощь и не получив её, он бросился на деревянную поверхность всем своим телом, пытаясь выбить преграду между ним и Элиоттом. Как только Лука услышал очередной душераздирающий вопль от нестерпимой боли и звук молотка по ту сторону, предпринял ещё одну попытку выбить собой дверь, но она оказалась бесполезной, и послушник упал на колени в рыданиях. Нечеловеческий крик заставил его сбить костяшки рук в кровь, а когда ставший небезразличным голос резко оборвался, Лалльман уткнулся обеими ладонями в загоревшуюся синим огнём дверь и завопил: – Элиотт, нееееееееет! А потом проснулся.