Евангелие от Луки

Рекомендуется к прослушиванию: RyanDan — Tears of an angel

Его пробуждение было подобно апокалипсису. Кровать будто пылала и выглядела так, как если бы в неё секундой ранее забросили с десяток ядерных бомб, а потом подкинули ещё парочку для надёжности. Лука испытал жизненную необходимость выбраться из удушающих объятий одеяла, сбитого в бесформенную массу и придавившего собой, словно гранитной плитой. Отпихнув его в сторону, послушник рухнул на колени и согнулся в судороге, игнорируя боль, стремительно расползающуюся змеями по ногам в разные стороны от места соударения с деревянной поверхностью. Слезы хлынули из глаз, ничем не уступая по силе потокам дождя, вызвавшим когда-то всемирный потоп, и надрывный всхлип расцарапал горло, прорвав плотину из еле сдерживаемых рыданий. Лука, не устояв на коленях, непроизвольно подался всем телом вперёд и уткнулся ладонями в холодный пол. Склонив голову, плачущий навзрыд парень ухватился за грудную клетку в жалких попытках удержать в ней вырывающееся наружу сердце. Он был не просто напуган, а пребывал в диком ужасе от того, что увидел в отвратительном во всех своих проявлениях кошмаре. — За чтооо? — шёпот больше походил на несдержанный вой. — Господи, за что ты так со мной? Эмоций было слишком много, и он не справлялся с их разрушительной силой. Сатана в облике Элиотта продолжал терзать его и наяву, проявляясь на обратной стороне плотно сжатых век неуловимой тенью каждый раз, когда Лука пытался воззвать молитвами к Нему о спасении своей грешной души. Силы на внутреннюю борьбу с идеально выглядевшим злом оказались на исходе, и послушник истошно закричал: — Прочь! Уйди! Оставь меня в покое! Собственный вопль отрезвил воспалённое сознание, и Лука подскочил на ноги, бросившись прочь из комнаты. Преодолев лестничный пролёт за считанные секунды, он влетел в зал, вцепился дрожащими пальцами в заедающий рубильник, повиснув на нём всем телом, и зажёг свет. Тихо ступая босыми ногами по холодному камню, послушник преодолел длинный проход между стульями, постоянно оборачиваясь по сторонам и с непреодолимым страхом в глазах осматривая каждую икону в поисках следов от изуверств, которым подверг их Сатана в его кошмаре. Но ничего не изменилось: изображения святых висели на стенах безмолвными полотнами, а алтарь остался таким же белым и нетронутым, каким его видел Лука перед отходом ко сну. Парень на негнущихся ногах приблизился к нему, с трудом всматриваясь в его массивные очертания из-за пелены слёз, накрывшей потемневшие радужки. Опустившись на колени, послушник попытался избавиться от маячившего на задворках сознания образа своего тела: оголённого, искалеченного, сломленного и оросившего алой кровью белоснежный мрамор. Подняв глаза выше, Лука увидел Иисуса Христа, распятого на огромном кресте позади алтаря. Дав волю обжигающим слезам, он горячечно зашептал: — Боже, помоги мне, ибо я не справляюсь! Он слишком силён и коварен в своём желании сокрушить мою веру. Дай же мне силу, чтобы бороться, научи, как не страшиться, и даруй благословение своё ради победы над искушением. Душа и тело моё принадлежат только тебе, как и помыслы мои. Забери их, защити, сохрани от лукавого! Для меня есть только ты, мой Господь и Спаситель, Всевышний и Благодетель, и я не признаю другого Бога кроме тебя. Услышь раба своего и подари успокоение и милость свою! Не дай падшему завладеть мной, прошу! Умоляю, Отец! Не отдай ему на растерзание за грехи, которые я не могу исправить. Убитый горем послушник уткнулся в скрещенные пальцы и провёл в молитвах перед алтарём всю ночь. Он вернулся в давно остывшую постель только под самое утро, когда свет прогнал собой мрак и всех демонов, живущих и царствующих в нём. Лука не пытался уснуть, лишь найти утерянный покой в душе. Слёзы высохли, оставив после себя вселенскую усталость и жгучую боль в районе сердца. Парень закрыл глаза и дал себе клятву, что никогда больше не вспомнит о своём ночном кошмаре. К своему сожалению, он не знал, что нарушит её сразу же после катехизиса. Лука находился в мучительном напряжении на протяжении всей встречи с молодёжью, пока она не подошла к своему концу, ведь Элиотт мог объявиться в любую секунду. Но Демори решил всё же пропустить собрание, и послушник, для которого его отсутствие было спасением и погибелью в одном флаконе, смог, наконец, унять дрожь в ходуном ходящих пальцах. Однако, его сердце снова оказалось не на месте, когда парень случайным взглядом зацепился за Люсиль, незаметно для остальных коснувшуюся тонкого запястья Хлои у самого выхода. Жест был слишком невинным, и Лука не сразу смог понять, отчего его пульс участился, пока не поднял глаза на две счастливые и многообещающие улыбки на губах девушек, адресованные друг другу. Слова Демори недельной давности ворвались в сознание снежным вихрем: — И если бы кое-кто был внимательным, то очень быстро понял, кто на самом деле нравится Люсиль. Послушник мог бы порадоваться за Хлою и Люсиль от чистого сердца, но вместо этого испытал необъяснимую по своей силе печаль. Гнетущую и удушающую, как та змея, во власти которой он оказался в ужасном сне. Опустив глаза в пол, Лука подхватил тетрадь и направился к двери, глубоко погрузившись в свои мрачные мысли. Как только он переступил через порог, крепкая мужская рука остановила его, вцепившись в предплечье. Ему хватило всего лишь одного взгляда на длинные пальцы, чтобы узнать их хозяина. — Лука, пожалуйста, поговори со мной! Тело задеревенело, не желая подчиняться. Широко распахнутые синие глаза столкнулись с серыми, обеспокоенными и помрачневшими, но не изменившими свой цвет, и послушник мог бы спокойно выдохнуть и поприветствовать Элиотта, но вместо этого выдернул свою руку из захвата, процедив: — Уходи. — Нет, выслушай меня, прошу! Красивое лицо Демори неестественно побледнело и приняло самое виноватое выражение, на которое только было способно. Оно, словно выточенное из мрамора, тут же напомнило Луке об алтаре, на котором он возлежал с Сатаной этой ночью. Не позволяя себе снова поддаться искушению, будущий слуга Господа погасил адское пламя, бушевавшее в его в душе, и спокойным голосом вынес им обоим приговор: — Оставь меня в покое. Ты думаешь, что любишь меня, но это не так. Ты не можешь любить меня. Я — лишь твоя навязчивая идея. На последнем предложении Элиотт дёрнулся, как если бы его ударил кто-то невидимый, но очень сильный. Глаза парня буквально за секунду выцвели, а из губ донеслось тихое: — Я… Резко замолчав, Демори сжал губы в одну тонкую линию, как если бы ему было очень больно, и, сделав пару шагов назад, развернулся и бросился к выходу.

***

Рекомендуется к прослушиванию: Tom Walker — Leave a Light On

Он не находил себе места весь день. Когда Элиотт оставил его в полном одиночестве, Лука почувствовал, как необъятная пустота внутри разъедает внутренности и проникает в самую душу. Он должен был сказать Демори то, что сказал. Так больше продолжаться не могло! Но почему тогда сердце разрывалось на части, а в голове стоял вой похуже пожарной сирены? Послушник не заметил, как за собственными переживаниями позабыл об измучившем его кошмаре. Парень впервые за всё время пребывания в особом статусе отказался петь псалом, чем несказанно удивил Отца Кристофа. Сославшись на нестерпимую головную боль, Лука отправился в свою комнату, решив не терзать и без того истощённое тело проповедью вечерней мессы. По привычке заперев дверь изнутри, парень в полной темноте нащупал выключатель и поперхнулся собственным криком, когда увидел человека в своей кровати. Его ночной ужас, кажется, начал оживать, и послушник перекрестился. Он с минуту не двигался и почти не дышал, неотрывно наблюдая за тем, кто так же неподвижно лежал под его пуховым одеялом. Из-под него виднелась только лишь вихрастая макушка, которую Лука узнал почти сразу же. Самые страшные мысли ринулись в голову, ведь именно в образе Элиотта Сатана явился к нему прошлой ночью. Неужели король ада решил лично подняться на грешную землю и забрать с собой его заблудшую душу? От наваждения послушника отвлёк болезненный стон, донёсшийся с кровати. Следом за несдержанным звуком тело Демори зашлось в судороге, и одеяло сползло вниз, оголяя угловатые плечи, показавшиеся Луке осунувшимися и до предела напряжёнными, как если бы их хозяин боролся с кем-то. Например, с внутренними демонами, подсказало послушнику правильный ответ богатое воображение. В опаске приблизившись к постели, которую в позе эмбриона оккупировал его ночной гость, будущий слуга Господа заглянул в лицо Демори и ужаснулся. Парень ожидал увидеть обсидиановый цвет радужек и плотоядную ухмылку, а вместо этого столкнулся с плотно сжатыми глазами и губами, двигавшимися в лихорадочном и еле слышном шёпоте. Лука тут же позабыл о своём нелепом сне и дёрнул Элиотта за плечо, пытаясь разбудить, но тот никак не отреагировал на его безуспешные попытки. Послушник больше пяти минут пытался дозваться до Демори, пребывавшего то ли в беспамятстве, то ли в глубоком сне, но тщетно. Лука понятия не имел, что происходило с Элиоттом, но в одном был уверен точно — заблудшему парню срочно нужна была помощь и, желательно, медицинская. Забившийся словно в агонии Демори подтвердил его догадки на этот счёт, а сброшенное на пол одеяло и вид абсолютно нагого тела подтолкнули Лалльмана в нужном направлении. Вылетев пулей из комнаты, послушник бросился вниз по лестнице и чуть не сбил с ног своего наставника. — О, Боже, Лука, что случилось? На тебе лица нет! — Отец, там… — Отдышись, сын мой! Еле переведший дыхание парень согнулся пополам и уткнулся ладонями в колени. — Элиотт… У меня в комнате… Ему плохо! Отец Кристоф среагировал молниеносно. — Идём! Не смея ослушаться, Лука последовал за ним. Мужчина, оказавшись в комнате и на удивление ничего не возразив против наготы Элиотта, присел на край кровати и коснулся ладонью его лба, усыпанного крупными бисеринками пота. — Лука, будь добр, принеси холодную воду и полотенце. У него жар. Послушник тут же воскликнул: — Мне вызвать врача? — В этом нет необходимости. Делай то, что я говорю. Он ещё никогда так быстро не передвигался. Желание хоть как-то облегчить страдания Демори подгоняло его не хуже пастушьего кнута. Наполнив железную миску прозрачной жидкостью и выхватив первое попавшееся чистое полотенце из шкафа, Лука поспешил обратно в комнату. Когда он вернулся, Отец Кристоф нашептывал слова успокоения и поддержки дрожащему как осенний лист и снова укутанному в одеяло Элиотту. Заметив застывшего в дверном проёме парня, мужчина подозвал его к себе, смочил в воде полотенце и прижал прохладную ткань к облегчённо, как показалось Луке, выдохнувшему Демори. — Держи, — обратился к нему наставник, уступая своё место. — Не дай ему сбросить твою руку, а я пока пойду и извещу мсье Демори о том, где находится его сын. Наверняка он очень волнуется! — Отец, что с ним? — с нескрываемым волнением в голосе произнёс Лука. — Мы поговорим об этом, когда я вернусь, сын мой. Парню ничего не оставалось, как кивнуть и вернуть всё своё внимание Элиотту, внезапно притихшему под его ладонью. Он пару раз менял компресс и лишь однажды придержал двинувшееся вниз одеяло, когда Демори тяжело вздохнул и повернулся на другой бок. Взгляд послушника невольно зацепился за спину, представшую его взору и усеянную россыпью родинок, представлявших собой карту созвездий, не иначе. На плечах и лопатках их было особенно много, и Луке пришлось сжать покрепче пальцы свободной руки, чтобы удержать себя от внезапного порыва прикоснуться к маленьким тёмно-коричным точкам на персиковой коже. Благо, свидетелем его постыдного желания был только Элиотт, пребывавший в тревожном забвении. Послушник прикрыл глаза, решив помолиться Богу, но мысли плавно перетекли к вопросу, а как бы Демори отреагировал на его прикосновение. Что бы он сделал, если бы Лука обвёл подушечками пальцев каждую родинку? Вывел все зигзаги и линии? Прямые и ломанные. Коснулся их высушенными жаждой губами… Разум не сразу забил тревогу. Он дал послушнику вдоволь насладиться запретными фантазиями, а только потом напомнил о том, кем его хозяин являлся. Точнее, собирался стать в недалёком будущем. Лука словно очнулся ото сна и чуть не выронил из рук полотенце, когда, наконец, понял, о чём только что думал. Устыдившись собственных мыслей, парень в страхе окинул глазами Элиотта, который был беззащитен, открыт и уязвим перед ним как никогда. Демори явно страдал от какого-то недуга, который так безжалостно отобрал у него большую часть способностей, свойственных обычным и пребывающим в здравом уме людям, а Лука в это время бесстыдно фантазировал о том, о чём совсем не должен был! Стыд окрасил побледневшую кожу щёк в нежно-алый румянец, поставив точку в далеко не благих намерениях послушника. Он потянулся к миске с водой, чтобы ещё раз окунуть быстро нагревшееся полотенце в холодную воду, когда в комнату вошёл уставший Отец Кристоф. Мужчина через силу улыбнулся встрепенувшемуся юноше и поинтересовался: — Он спит? — Я не знаю, — честно признался Лука. — Мне кажется, нет. — Тебе не кажется. Идём со мной. Синие глаза округлились, а губы приоткрылись в немом восклицании, которое не успело сорваться с губ, так как наставник опередил парня с объяснениями: — Он болен, Лука, но мы ничем не можем ему помочь. — Но… — Идём, дитя моё. Я позволю тебе навестить Элиотта ещё раз перед сном, обещаю. Но сначала нам нужно поговорить. Послушник нехотя отложил полотенце в сторону и поднялся на ноги, не желавшие подчиняться. Наставник терпеливо дождался, пока Лука поправит одеяло на своём беспокойном госте и закроет за собой дверь, а потом отвёл нахмурившегося парня к себе в комнату. Заварив ромашковый чай, мужчина поставил перед совсем раскисшим Лалльманом чашку с ароматным напитком и задал первый вопрос: — Что тебе известно про биполярное расстройство?

***

Рекомендуется к прослушиванию: Elly Ameling, Dalton Baldwin — Schubert: Ave Maria, «Ellens Gesang III», D839

Луке показалось, будто его мир перевернулся с ног на голову. Разговор с Отцом Кристофом за один час изменил его мировоззрение и открыл глаза на многие вещи с совершенно другого ракурса. До этого дня он ничего не слышал о биполярном расстройстве и уж тем более не подозревал, что Элиотт болен. Сказанные им слова в свете внезапно открывшейся тайны показались будущему слуге Господа особо жестокими, и взгляд тут же подёрнулся непрошенными слезами. Послушнику пришлось приложить все свои усилия, чтобы не упасть на колени и не молить главу их прихода немедленно исповедовать его. Ощущение того, что он совершил один из самых непростительных и гнусных по своей природе грехов, не покинуло Луку даже тогда, когда наставник позволил ему вернуться в свою комнату, чтобы проверить, всё ли в порядке. Ещё тяжелее было осознавать, что Элиотт далёк от него как никогда. Отец Кристоф, не раз бывавший свидетелем подобного в далёком прошлом, признался, что ещё не встречал столь сильных по своей силе эпизодов. Демори нуждался в особой заботе и поддержке с их стороны, поэтому, когда мужчина попросил Лалльмана присмотреть за ним, парень не возразил ни слова. Лишь обеспокоенным взглядом окинул сжавшееся под его одеялом тело и смиренно кивнул головой, приготовившись не спать всю ночь, если потребуется. К утру Демори затих, и Луке удалось немного вздремнуть. Целый день он провёл у постели в надежде на то, что Элиотт проснётся, но этого так и не случилось. Позабытая на прикроватной тумбе еда давно остыла, а поздний вечер вынудил послушника потушить ночник и уснуть на матрасе, заранее расстеленном на полу по его просьбе сестрой Лидией. На второй день, когда парень почти потерял терпение, Демори вдруг покинул своё ложе и безликой тенью проследовал в душевую, где справил нужду и вернулся обратно, так же тихо и молча. Лалльман не успел удивиться тому, откуда Элиотт знал о расположении нужной ему комнаты, как тот уже снова уснул. На третий день случилось то, чего Лука никогда не смог бы забыть. Он отлучился буквально на пару минут для того, чтобы помолиться у алтаря за здравие Демори. А когда вернулся, то нашёл его на полу, сминавшего пальцами одеяло на себе и утопавшего в горьких рыданиях. Тут же бросившись к парню, послушник запричитал: — Элиотт! Что случилось? Но его будто не слышали. — Ну же, скажи мне! ЭЛИОТТ! Демори выглядел так, будто пытался спрятать свои глаза, и тогда Лука мягко коснулся его подбородка пальцами, приподнимая. — Ты не одинок, слышишь? Ты больше не один! Но парень в приступе гнева отбросил его руку в сторону, прорычав: — Уйди от меня! Брось! — беспощадные слова эхом отдалось где-то глубоко в сердце. Они напомнили послушнику о собственных, брошенных в желании изменить неподвластную ему более ситуацию. — Нет! Я никуда не уйду, слышишь? Попытка поднять Элиотта с пола также не увенчалась успехом. Парень отпрянул от слуги Господа с ядовитым шёпотом: — Оставь меня! Разве ты не видишь? — Что я должен увидеть? Лука пребывал в полнейшем недоумении и искренне желал помочь несчастному юноше. — Что я уродлив! В своей болезни, беспомощности, уязвимости. Я уродлив и противен сам себе! А ты… — И я… — таким же шёпотом, только немного удивлённым и неожиданным даже для самого себя проронил послушник. Всхлипнув, Элиотт наконец-то поднял свои покрасневшие от слёз глаза и воскликнул: — Ты не понимаешь… А потом замер, шокировано запнувшись о движение рук Луки, которыми тот потянулся к краям своей рубашки, аккуратно вправленной в чёрные брюки. Вытащив шёлковую ткань наружу, он неуверенно потянул её наверх, оголяя участок своей кожи на животе. Так и не осмелившись столкнуться с взглядом серых глаз, будущий слуга Господа провёл кончиками пальцев по длинному порозовевшему шраму, расположившемуся чуть выше пупка, и сказал: — Я тоже уродлив, Элиотт. А затем утонул в растаявших льдах удивительных по своему окрасу радужек. — Все мы уродливы по-своему. У кого-то страшные недуги, некоторым не повезло носить пугающие шрамы, другие же безобразны своими помыслами и деяниями, но всех нас объединяет то, что мы — дети Господа. А потому бояться стоит лишь Его. Демори замер широко распахнутыми глазами на давно зажившем шраме и слушал Луку, не двигаясь. — Для меня не имеет значения то, что ты биполярен. — И всё равно прогнал меня, — с обидой в голосе произнёс Элиотт. Послушник свёл брови вместе в желании извиниться. — Потому что не знал! Я бы не отпустил тебя, если бы был осведомлён о последствиях. — И только? Мозг Луки не успел вовремя обработать поступившую в вопросе информацию, потому что Демори оказался непозволительно близко и коснулся прохладной ладонью чувствительной кожи на животе. Ответить он тоже не успел, так как нежность в новом вопросе затопила собой всю комнату: — Тебе больно? — Иногда, — честно признался будущий мессия, и за выдохом спрятал целую гамму чувств, наполнивших собой каждое нервное окончание на его теле. Лицо Элиотта исказилось, как если бы он вдруг испытал всю ту боль, какую пришлось пережить стоявшему напротив парню. Он явно хотел сказать многое, но вместо этого вымолвил: — Я так устал, Лука! — Идём, я помогу тебе лечь в кровать. Тебе нужно поспать. — Ты останешься со мной? Робкой, словно потерянной надеждой был пропитан и голос, и взгляд. — Да. Он не мог отказать! Укутав Элиотта в одеяло, послушник переоделся в мягкую пижаму за дверьми душевой. А когда принял горизонтальное положение на матрасе по соседству с собственной кроватью и потянулся к ночнику, услышал испуганное: — Не надо! Оставь, пожалуйста. Знание того, что не только он боится темноты, согрело не хуже жаркого летнего солнца. Кивнув головой, Лука улёгся на бок и почти всю ночь не мог отвести глаз от уснувшего мирным сном Элиотта.

***

На пятый день Демори начал принимать пищу, а на шестой, с нескрываемым любопытством поинтересовался: — Разве тебе не нужно быть на катехизисе? Лука, читавший Библию в кресле неподалёку, встрепенулся и несмело улыбнулся ему. — Сестра Лидия заменяет меня на этой неделе. — Мне не нужна сиделка, Лука! — А я не она. — Тогда кто-ты? Элиотт своим видом напомнил ему большую, лохматую, хищную птицу, приготовившуюся сорваться с насеста и наброситься на выслеживаемую добычу при любом удобном случае. Лука пожевал нижнюю губу в недолгом раздумье и молвил: — Я - твой друг, который присматривает за тобой. — Друг значит? Для них обоих было очевидным то, что Демори мог продолжить этот неловкий разговор и вывести его на новый уровень, но он по непонятным послушнику причинам не стал этого делать. Вместо этого парень попытался спрятать огорчение в голосе за мнимым спокойствием: — Я мог бы вернуться домой и не утруждать тебя своим и так затянувшимся присутствием. — В этом нет необходимости, мы предупредили твоего отца и пообещали ему позаботиться о тебе. Не переживай, он не против твоего временного пребывания здесь. Элиотт скептически хмыкнул, и Лука взволнованно спросил: — Что-то не так? Пожав плечами, парень буркнул: — У меня нет поводов для переживаний — отец рад избавиться от меня. — Почему ты так несправедлив к нему? — неподдельным негодованием вырвалось из губ слуги Божьего. Не выдержав тяжёлый взгляд напротив, Лука опустил свой вниз и невольно завис на чёрной рубашке, которую одолжил Демори часом ранее. Та бессовестным образом шла ему и смущала морально не готового к такому парня с каждой минутой всё больше и больше. Элиотт, услышав открытое обвинение в свою сторону, согнул ноги в позе йога и в упор посмотрел на смелого парня напротив. — Я раскрою тебе тайну семьи Демори, Лука. Мой отец самый великий лжец, который умеет бросать в глаза ту самую пыль, за которой не видно его гнилой душонки. Он годами обманывал маму и встречался за её спиной с мужчиной младше себя на семь лет. А потом, когда обман стал явью, бросил и его, и её. Лука выглядел так, словно на него опрокинул ведро с ледяной водой. — Меня нет, к сожалению. Обо мне он вспомнил, когда директор школы, в которой я имел несчастье учиться, перепутал номера телефонов и позвонил ему вместо матери. Этот придурок конченый выдал меня, заявив, что я подрываю дисциплину старших классов, встречаясь с Джошуа и распутничая с ним на каждом углу. Тогда-то папочка и явился в новый дом матери в Лионе, забрал без моего ведома документы из школы и заточил в городе, о котором я больше всего хотел бы забыть, ведь именно здесь у меня впервые диагностировали БАР. Элиотт пытался сохранять спокойствие, но у него это очень плохо получалось. — Он даже не дал мне попрощаться с ним! Новый номер телефона, новая школа спустя год реабилитационного лечения у чёрта на куличиках, новый образ жизни ярого католика. А ради чего, сказать? Отцовской любви? Проснувшейся совести? Нет! Всё ради того, чтобы через чужое искупление добиться своего. Последнее предложение прозвучало так, будто оно было самым мерзким из всех остальных. — Я застукал его месяц назад с новой игрушкой в постели далеко не женского пола. Мы ругались так, что окна в доме трещали, угрожая похоронить нас обоих под своими осколками. Отец поклялся, что такого больше не повторится, а я пообещал ему, что начну посещать катехизис и попытаюсь исправиться. Встать на путь истинный. Знаешь, с таким-то примером под носом очень сложно вдруг стать примерным сыном и быть справедливым к нему! Демори резко замолчал, будто растерял весь кислород в лёгких и теперь пытался отдышаться, а Лука так и не смог шелохнуться, вглядываясь в парня, о котором, оказывается, так мало знал. — Ты любишь его? — Ненавижу всей душой. Щёки послушника покраснели, и он уронил взгляд на Библию в своих руках. — Я о Джошуа. Элиотт около десяти секунд, не больше, безмолвно сверлил его взглядом, а потом признался: — Думал, что любил. Набравшись явно недостающей ему смелости, Лука поднял глаза и посмотрел прямо на внимательно изучавшего его Демори. — Мне жаль, что так вышло. Это было тем самым признанием. Он мог спросить о чём угодно: почему мать не боролась за него, почему Элиотт не сбежал и не вернулся в Лион к ней и Джошуа, почему кормит себя и Демори старшего обещаниями, которых не собирается выполнять. Вопросов было огромное количество, но из его уст прозвучал только лишь один. Тот, который интересовал его больше всех остальных. И теперь Лука, не выдерживая на себе прямого и столь проницательного взгляда серых глаз, ждал вопрос, который был способен обличить все его чувства в нечто материальное, живое и невероятное по своей силе. Но вместо этого Элиотт спросил: — А как насчёт твоей тайны? Откуда у тебя этот шрам? Послушник не сразу осознал услышанное, а когда понял суть вопроса, то прикрыл терпкое разочарование мерным движением грудной клетки и отвёл взгляд в сторону. — От моего отца. То общее, что объединяло и ранило одновременно, было настоящим откровением для них обоих. — Мне часто снились кошмары в детстве, а он не любил шум, если только тот не исходил от телевизора. Однажды, отец так рассвирепел, что бросился на маму с ножом. Она пыталась защитить меня, а её. В нашей общей борьбе с ним нож угодил мне прямо в живот, и это ненадолго отрезвило моего отца. Ровно настолько, чтобы матери хватило времени вызвать полицию и скорую. — Господи Боже… Жалеющий его выдох был хуже ножа. — Не стоит. Это было слишком давно, чтобы горевать об этом сейчас. Я жив, хвала небесам. А большего мне не надо. Элиотт ненадолго замолчал. Он выглядел так, будто готов был в эту же секунду сорваться и сделать два дела разом: заключить Лалльмана в свои объятия и найти его отца, чтобы отомстить. — Поэтому ты ударился в веру? — Я не ударился в неё, а избрал! Это разные вещи. — Неужели тебе никогда не хотелось, ну, не знаю, встречаться с кем-нибудь? — А почему ты думаешь, что у меня не было отношений? Бархатные зрачки Демори расширились от недоверчивого удивления, и послушник позволил себе мягкую улыбку. — В старшем классе. Её звали Элоиз. Мы побывали на парочке свиданий и даже поцеловались один раз на заднем сидении её машины. — И всё? — Да. На этом история моих неудавшихся отношений заканчивается. — Ты умеешь удивлять! — парень улыбнулся в ответ, и морщинки вокруг его глаз показались Луке самым прекрасным, что он видел за всю свою жизнь. — Мне нравятся люди, которые умеют удивлять. Будущий слуга Господа возненавидел себя за то, что приготовился сказать следующим. — Элиотт, я… — Знаю! Битва схлестнувшихся друг с другом взглядов была проиграна заранее. — Я всё понимаю, Лука. Но это не значит, что ты мне вдруг разонравишься, и я перестану испытывать всё то, что переполняет меня с каждым днём всё больше и больше. Из уважения к твоему выбору я не стану делать того, о чём ты так тревожишься. Но не проси меня о большем! Я бессилен перед этим чувством, как и ты перед Господом своим. Лука не знал, что ему нужно ответить на столь пылкое заявление, и Демори почувствовал это. Он поднялся с кровати и, натянув на худые стопы пушистые тапочки, которые непонятно откуда раздобыл его новый «друг», решил разбавить напряжение между ними, сказав с игривым огоньком в глазах: — И всё же я считаю нечестным то, что ты видел меня голым, а я тебя — нет. Эти дни для них были нелёгкими. И послушник знал, что после откровенного признания отношения между ними уже никогда не станут прежними. Но именно в эту минуту, глядя в улыбающиеся серые глаза человека, сделавшего свой выбор, Лука понял, что нет ничего непосильного в этом мире с Божьей помощью.