Евангелие от Луки

Рекомендуется к прослушиванию: Poets Of The Fall — Jealous Gods

Он стоял на краю крутого обрыва, и только ветер не давал ему сорваться вниз. Порывы были настолько сильными, что хрупкое тело едва удерживалось на маленьком клочке земли, готовом в любую секунду уйти из-под ног у парня с широко распахнутыми от ужаса глазами и оборвать слишком короткую жизнь. Позади слышался жуткий вой существ, которые гнали его к своей погибели, и назад дороги не было. Пошатнувшись, послушник распахнул в твёрдой решимости веки и раскинул руки в стороны. Умереть в пасти монстров или же прыгнуть вниз с обманчивым чувством самостоятельно принятого решения? Для него ответ был очевиден. Наклон вперёд, и вот он уже летит в неминуемую пропасть. Всепоглощающую и непроглядную. В ожидании столкновения с твердью земной сердце сжалось в маленький комочек, а надежда в глазах потухла. Но ещё секунда, и Лука почувствовал на себе чьи-то руки, обхватившие его так сильно и уверенно, будто он — самое дорогое, что есть на этом свете. Ошеломлённый взгляд взметнулся к лицу своего спасителя и снова озарился непрошенным светом. Он всё ещё изумлённо взирал на того, кто каждую ночь являлся к нему во снах. В чёрных одеяниях, непозволительно красивый и неимоверно опасный, на него в ответ своими чёрными как смоль глазами смотрел Сатана в облике Элиотта. — Ты… — дрожащим голосом произнёс послушник. — Почему ты спас меня? Видеть Демори, парящего во мраке и выделяющегося на его фоне столь отчётливо и ясно, было, откровенно говоря, жутковато, но Лука подавлял в себе этот животный страх. — Я всегда буду спасать тебя. — Ты — дьявол, а не Спаситель. — Разве? Парень воспарил вверх и мягко приземлился на краю пропасти с послушником на руках. Церберы, увидев хозяина, покорно опустили головы и с диким воем рванули прочь. Лже-Элиотт плавно опустил слугу Господа на землю и внимательно посмотрел на него. Перед Лукой предстала очаровательная картина: настырные порывы ветра выбивали каштановые пряди волос из-под шёлковой ткани капюшона, и они бессовестным образом застилали обсидиановые радужки, чем очень докучали дьяволу и заставляли его недовольно хмуриться. Глядя на это, послушник внезапно подумал, что не видел ещё ничего прекраснее. Неконтролируемое тепло разлилось внутри него и усилилось троекратно, когда он услышал: — Твой Бог не успел, а я — да. И теперь мне полагается награда. Луке не хватило времени чтобы что-то возразить, так как его губы накрыли чужие. Горячие, как адово пекло, и сладкие, как все плоды райского сада вместе взятые. Протестующее мычание потонуло в свисте ветра, оставшись не услышанным лукавым, и послушник через силу попытался оттолкнуть его от себя. Конечно же, у него не получилось, и парень оказался намертво прижат к телу, жар которого ощущал даже сквозь складки одежды. — Прошу тебя, — томно шепнули ему на ухо. — Скажи мне да. Мелкая дрожь прошлась по коже от мысли о том, что Сатана молил его. А от осознания, к чему именно его склоняли, колени предательски подкашивались и слабели с каждой секундой. — Не могу. — Да, не можешь, — слишком быстро согласился с ним Демори. Или тот, кто находился в его теле. — Но ты ведь не станешь отрицать, что желаешь этого не меньше, чем я? Лука знал одно — предавший Господа не умел просить. Лишь брать то, что ему было необходимо. Поэтому, когда он снова ощутил властное прикосновение губ к своим, тут же сжал веки и попросил Господа о прощении. К сожалению, послушник знал, что не получит его за то, что собирался сказать. Тихое: — Нет, не стану, — прокатилось эхом по всей земле, и на неё с неба обрушились оглушающие раскаты грома и смертоносные молнии. Но Лука будто и не видел их вовсе. Он заворожённо смотрел на торжествующую улыбку Элиотта, под чарами которой чернота растворялась в истинном цвете его глаз. Сером и родном. То ли колени всё же предали его, то ли руки Демори обладали неимоверной силой, но найдя себя распластанным на мягкой траве, Лука даже не удивился. Элиотт, сбросив с себя мешающий плащ, гибкими движениями змеи опустился на него и прошептал в приоткрытые и жаждущие очередного поцелуя губы: — Весь мир будет у твоих ног, если ты захочешь. Только скажи да. Ладонь Демори скользнула вниз и проникла под пояс брюк, накрывая собой горячую плоть. Прикосновение было настолько интимным и непозволительным, что Лука вздрогнул, словно от удара тока, и стиснул зубы в еле скрываемом желании податься вперёд. Цепкие пальцы принялись вытворять с ним такое, о чём он и мечтать не смел, а потому сдержать протяжный, почти болезненный стон, у него не получилось. — Ты такой упрямый, Лука, — Элиотт улыбнулся так, словно был неимоверно рад его несгибаемому сопротивлению. Большой палец свободной руки прошёлся по припухлой нижней губе послушника и остановился на самом её уголке, где затерялась крохотная и ранее не замеченная им родинка. — Ты не оставляешь мне иного выбора. Я покажу тебе, от чего ты отказываешься. Снова. Сатана впился в него страстным, высасывающим душу поцелуем и двинулся ладонью к ложбинке между ягодицами, выбивая из извивающегося под ним то ли от омерзения, то ли от нестерпимого возбуждения тела ещё один надрывный стон. Лука почувствовал, как земля содрогнулась и начала проседать под ним. Голос Элиотта, испуганный и громкий, прозвучал над его правым ухом, и послушник в удивлении уставился на Сатану, который улыбался ему коварной улыбкой и не размыкал своих губ. Тревожное: — Лука, проснись. Ну же! — вытолкнуло его из лап Морфея и швырнуло в реальность, где Демори сидел возле его матраса и тряс в попытках разбудить. Слуга Господа с нелепым выражением на лице уставился на парня, ожидая, что тот в любой момент превратится в дьявола и накинется на него с нечестивыми мыслями, но вместо этого Элиотт с облегчением выдохнул и сказал: — Слава Богу! Тебя невозможно разбудить, Лука! Осознав, что Сатана не покидал его кошмаров и не собирался вселяться ни в чём не повинного Демори, послушник опустил голову вниз, прикрывая смущённый взгляд разлохматившейся чёлкой, и пробурчал: — Извини, просто плохой сон. — Плохой? — с насмешкой в голосе проронил Элиотт. — Я так не думаю. Лука поймал взгляд серых глаз, устремлённый на свою паховую область, и проследил за ним, находя у себя между ног мокрое пятно приличных размеров. Стыд, разбавленный желанием тут же провалиться сквозь землю, отразился на юном лице, и послушник поспешил накинуть на себя отброшенное во сне одеяло, чтобы скрыть следы своего позора. Его скулы окрасились нежно-розовыми оттенками румянца, а пальцы вцепились в ткань на коленях до побелевших костяшек. — Я… — он абсолютно не знал, чем оправдать это маленькое недоразумение. — Можешь ничего не говорить! Твои стоны были красноречивее любых слов. У Луки зачесались ладони от желания съездить по ухмылке на лице Демори. Но вместо этого он уткнулся в ладони и простонал: — Господи… — Явно не Он развлекал тебя этой ночью, — Элиотт улыбнулся ещё шире, за что и схлопотал подушкой по голове. Отложив её в сторону, парень, наконец, принял серьёзное выражение лица, сказав: — Пойду и принесу графин с водой, хорошо? — и только у самого выхода из комнаты обернулся и добавил, подмигнув красному как рак Луке. — Тебе ведь нужно как-то остудить свой пыл. Подушка снова полетела в сторону дверного проёма, но так и не достигла хохочущего пункта назначения.

***

Рекомендуется к прослушиванию: Switchfoot — The world you want

Удивительным во всей этой истории было то, что утром Элиотт ни слова не проронил о ночном инциденте, сделав вид, что ничего не было. Они по очереди посетили душевую, застелили кровати и позавтракали, но Демори подозрительно сохранял молчание и лишь изредка улыбался ему. Поэтому Лука больше часа чувствовал себя сидящим на пороховой бочке, готовой рвануть в любую секунду. Когда ему надоела игра в молчанку, он напрямую поинтересовался у Элиотта, почему тот не отпускает в его сторону сальные шуточки, которые позволил себе прошлой ночью, и изумился его ответу ещё больше. Парень, смущаясь и мило краснея, принёс свои извинения и пообещал, что больше такого не повториться. Более того, Демори первым предложил забыть о том, что, по его словам, могло случиться абсолютно с любым парнем. Луке ничего не оставалось как принять искренние извинения и кивнуть головой в знак согласия. Вот только забыть об этом он никогда уже не смог бы, ведь таких ситуаций с ним ранее не случалось. Ещё ни разу молодой послушник не просыпался посреди ночи от того, что кончил себе в штаны из-за снов эротического содержания. А выкинуть из головы плотоядный взгляд, которым одарил его Элиотт, когда осознал всю пикантность ситуации, и вовсе было невозможно. От щекотливых мыслей Луку смогла отвлечь только радостная мысль о том, что Демори, наконец, вернул себе прежний аппетит и почти избавился от тёмных кругов под глазами. Вспоминать, что парень, с которым он бок о бок прожил в одной комнате чуть больше недели, скоро покинет его и вернётся в собственный домой, не хотелось от слова совсем. Потому послушник, преисполненный какой-то детской надежды и приятным предвкушением, предложил Элиотту посетить один из сиротских приютов при их приходе. Лука не знал, как парень отреагирует на его приглашение, поэтому был несказанно рад, когда тот, не думая дольше трёх секунд, согласился, улыбаясь своей самой светлой и счастливой улыбкой. В такие моменты в уголках прелестных глаз Демори собирались мелкие морщинки, и послушник мысленно сравнивал их с маленькими лучиками солнца, способными спасти их огромный мир. Отец Кристоф задумке Луки обрадовался не меньше, сказав, что Элиотту пойдёт на пользу поездка за город и общение с детьми. Мужчина взял на себя переговоры с Демори старшим и даже умудрился уговорить его отвезти юношей в приют. Будущий мессия испытывал чувство неловкости на протяжении всей поездки, сидя в дорогой машине на заднем сидении и не решаясь первым начать разговор. Элиотт открещивался от вопросов отца односложными ответами и всю дорогу не отрывал глаз от окна и видов за ним. Лука сразу понял, что тот всё ещё зол на Демори старшего, и решил не усугублять ситуацию своим желанием поболтать. Через два часа, машина оставила их в дивном местечке с массивным деревянным строением на берегу небольшого озера, и парни, поблагодарив мужчину, отправились навстречу неугомонной толпе детишек, которые выпорхнули из дома сразу же, как только узнали в одном из посетителей Луку. Обняв в буквальном смысле этого слова каждого, а это было ни много, ни мало около трёх десятков сирот в возрасте от пяти до пятнадцати лет, послушник светящимися от счастья глазами посмотрел на ошарашенного пышущей неуёмной энергией толпой Элиотта и поинтересовался: — Не жалеешь о том, что согласился приехать сюда? — Что ты? — искренне удивился Демори его вопросу. — Как о таком можно жалеть? — Ууу… Задам тебе этот вопрос вечером, когда ты будешь измотан ими и затискан до смерти. Элиотт ничего не ответил, лишь скромно улыбнулся и направился следом к двухэтажному дому. В их распоряжении было целых три дня, которые они провели на славу. Сентябрь, на редкость, оказался тёплым и совсем не дождливым, и днём они всей толпой устраивали активные игры на воздухе, проводили катехизисы, разучивали новые молитвы вместе с Лукой, собирали хворост под одиночными деревьями, словно кем-то свыше разбросанными то тут, то там, а ближе к вечеру разжигали костёр, усаживались плотным рядом плечом к плечу, жарили сосиски, играли на гитаре и пели песни до хрипа в голосах и онемении в горле. Дети так полюбили Демори, что повсюду носились за ним хвостиком, а когда парень нашёл на чердаке умилительную шапку и устроил перед сном сказочное представление, и вовсе стал их кумиром. Лука на протяжении всего выступления смотрел на него с замиранием сердца, понимая с каждой секундой, с каждым движением, с каждой лучезарной улыбкой, что влюбляется в Элиотта всё больше и больше. Он испытал для себя нечто новое. Послушник больше не боялся кошмаров, осуждения или кары небесной. То, что он чувствовал, было чистым, светлым и искренним. Любовь поселилась в Луке с первого их контакта глазами и расцветала с каждым днём. Сопротивление этому согревающему и живительному чувству вдруг показалось послушнику таким глупым и бесполезным, что страх отступил словно по щелчку. Демори, наткнувшись на ошарашенный и всё осознавший взгляд послушника, понял, что теперь между ними всё изменится, но ничего так и не предпринял. Он избегал Луку до тех пор, пока однажды тот сам не подловил его в полном одиночестве под ветвистой ивой на берегу озера. — Прячешься? Услышав голос, который был ему приятнее всех остальных, Элиотт улыбнулся и ответил: — Скорее, набираюсь сил. Иначе эти маленькие и неугомонные ураганчики сметут меня с ног. Опустившись рядом на целый ворох опавшей листвы, Лука притих. В отличии от Демори, он пытался набраться смелости. — Я думаю, нам нужно поговорить, — с осторожностью в голосе начал послушник. — Знаю. Ответ прозвучал настолько легко и умиротворённо, что Лука начал сомневаться в адекватности происходящего. Только он в эти дни подвергал свою душу сомнениям, пыткам и самоистязанию? — Мне кажется, я люблю тебя. Пожелтевший длинный листок, который Элиотт держал в своих ладонях, хрустнул и рассыпался на части. — В этом-то и проблема, Лука. Я не хочу, чтобы тебе казалось. — Прости, я… В серых глазах, прожигавших его насквозь, отразился вечерний закат, окрасив радужки в алые тона. Парень понял, что отвлёкся и в сотый раз за день засмотрелся на столь прекрасное Божье создание, только когда губ Демори коснулась мимолётная улыбка. Он просто жаждал закончить столь важную для них обоих мысль, но его обескуражили тихим: — Хочу повалить тебя на листву и поцеловать твои идеальные губы прямо на глазах у всех, — Элиотт кивнул на детей, которые уже летели к ним навстречу, затеяв бег наперегонки друг с другом. — О, я так хочу этого, ты не представляешь! Но не могу. Больше нет. Потому что хочу, чтобы ты сделал свой выбор осознанно. Я люблю тебя больше всех на свете. Настолько сильно, что готов принять любой твой выбор, только сделай его. Будь до конца честен со своим Богом, Лука. И со мной тоже. Поднимаясь на ноги и подхватывая самую резвую и быструю малышку, Демори с весёлым хохотом, который острым контрастом заиграл на фоне только что прозвучавших серьёзных слов, принялся убегать от целой толпы мальчишек. А Лука остался наедине со своими тяжёлыми мыслями, которые взбудоражили его тонкие струны души ещё больше.

***

Рекомендуется к прослушиванию: Duncan Laurence — Arcade

Он никак не мог найти себе покоя, пока совсем не стемнело, а дети не разбрелись по постелям. Приняв отрезвляюще холодный душ, послушник спустился вниз, чтобы попить тёплого молока перед сном, которого он явно не увидит грядущей ночью, ведь в этом дивном месте она была последней. И Лука прекрасно осознавал это. Выбери он Элиотта или нет, вместе они уже не смогут побывать здесь. В первом случае Отец Кристоф и на метр его не подпустит к детям, а во втором… Лука даже думать не хотел об этом. Он поднимался к себе в комнату в самом ужасном расположении духа, когда одна из песен, разученных совсем недавно с детьми, донеслась до него из душевой. Этот голос он бы не спутал с другими, даже если бы оглох. Песня сама по себе была быстрой и радостной, но из губ Демори звучала заунывно и почти безжизненно. Подойдя вплотную к запертой двери, послушник положил обе ладони на деревянную поверхность, неприятно холодившую кожу ладоней, и закрыл глаза. На толчке он распахнул их и оказался внутри. Элиотт не сразу увидел его, стоя спиной ко входу, и у Луки оказалось непозволительно много времени, чтобы во всех деталях рассмотреть его нагое тело, разгорячённое и окутанное клубами пара. Демори выглядел в них сейчас как самое настоящее греческое божество. Настоящий Аполлон его сердца. Послушник медленно сбросил с себя всю одежду и подошёл ближе, не решаясь прикоснуться первым. Элиотт на интуитивном уровне, не иначе, почувствовал присутствие постороннего рядом и резко обернулся, в неверии уставившись на парня перед собой. — Лука?! — полувопрос, полувосклицание стали для послушника сигналом к действию. Он сделал шаг вперёд, до миллиметров сокращая расстояние между ними, и шепнул: — Тшш… Не говори ничего, ладно? Демори, всё ещё не веря своим глазам, захлопнул округлившийся рот, и робкая улыбка коснулась его губ. Лука, глядя в выразительные и непривычно испуганные глаза, подался вперёд и накрыл губы Элиотта своими. Он хотел осушить чужую неуверенность до последней капли. Его ладони, загулявшие по подтянутому телу, резко перехватили и встряхнули, но послушник и слова не дал проронить Демори, накрыв его рот своей ладонью. — Я сделал свой выбор. И это ты. То, что произошло после этих слов с Элиоттом, сложно было описать простыми словами. Он словно сбросил с плеч всю тяжесть этого мира, и глаза его окрасились в цвет любви и страсти. Лука почувствовал, как тыльной стороны ладони касается кончик языка, вычерчивая на ней новую линию жизни. Он впервые вверял её в руки, не принадлежащие Господу. Неожиданно для себя, парень вскрикнул, когда почувствовал рывок и оказался прижатым к кафелю. Элиотт сложил его руки вместе и зафиксировал над головой своей мёртвой хваткой, принявшись осыпать молочного цвета кожу на шее поцелуями и избавлять её от маленьких капель воды, казавшихся в тусклом свете самыми настоящими бриллиантами. Луке ещё никогда в своей жизни не было так хорошо. Он взлетал ввысь от каждого несдержанного и голодного поцелуя, и падал вниз, когда касался Демори везде, куда мог дотянуться. Их дикий танец больше походил на языческий обряд вызова дождя. Потоки воды били их в макушки и спины, разогревая до нужной кондиции, а стоны и признания, произнесённые горячечным шёпотом, срывали последние тормоза. Лука, потерявшись в этом море страсти и новых ощущений, не заметил, как Элиотт оттащил его к противоположной стене душевой кабинки и развернул спиной к себе, заставляя уткнуться обеими ладонями в запотевшее стекло. Он шептал ему много невинных и в то же время самых развратных слов на ухо, пока длинные пальцы ласкали узкую плоть изнутри. Лука давно потерял счёт своим вздохам и несдержанным крикам удовольствия, пока Демори с упоением растягивал его для себя. Просящее: — Давай же, — подстегнуло Элиотта к более серьёзным действиям. Он выдавил на ладонь больше геля для душа, искупал в нём головку и приставил её к выходу с дрожью в голосе: — Я не смогу остановиться, Лука. — И не надо. — Скажи, если… Кивок, и парню пришлось прикусить ребро ладони, чтобы сдержать крик от боли. Греховной и священной. Благословенной и карающей. Ослепляющей и мучительной, но столь же желанной и прекрасной. Элиотт вплёл свои пальцы в его и удерживал их ладони сцепленными на протяжении всего времени, пока толкался внутрь. Луке было жарко и неудобно, но он продолжал стоять на носках, уткнувшись лбом в стекло, которое то отвлекало, то спасало своей прохладой. Он принимал Демори так хорошо и правильно, что совсем забыл о собственном возбуждении и сосредоточился исключительно на чужом. Ему было важно знать, что Элиотт испытывает то же самое. Когда движения стали быстрее, а распирающая плоть твёрже, Лука откинул голову назад и принялся подаваться всем своим утончённым телом навстречу удовольствию. Наверняка у него остался след от зубов на ключице, но он его увидит завтра. И потому он думал лишь о том, как бы не увидеть Господа Бога раньше времени от столь смертоносных по своей силе ощущений. Почувствовать влагу внутри после парочки особенно мощных толчков, было подобно открывшимся вратам рая. Лука на себе испытал оргазм Элиотта и испил его с приоткрывшихся для поцелуя губ. Он прикрыл глаза в неге, а когда открыл их то нашёл себя у плотно закрытой двери. Послушник так и не осмелился открыть её. Он уткнулся в деревянную поверхность лбом и дал волю тихим слезам, прочертившим несколько влажных дорожек на его щеках. Лука не знал, сколько простоял вот так, сгорая в сожалениях и немых укорах. Шорох одежды по ту сторону заставил парня второпях смахнуть большими пальцами солёную влагу с лица и за считанные секунды пробраться в свою комнату. Спрятавшись под одеялом, послушник замер, прислушиваясь к тихим шагам в коридоре. Громкие удары собственного заполошно бьющегося сердца заглушали их, поэтому Лука не сразу понял, что они совсем близко. Ещё чуть-чуть, и притворяться спящим было бы поздно. Элиотт не больше минуты простоял у его кровати, а потом наклонился и провёл нежными, еле уловимыми движениями пальцев по контуру его лица с трепетным шёпотом: — Ангел мой. Лука почти не дышал, ожидая чего угодно. И не зря. Демори, судорожно вздохнув, наклонился вперёд и запечатлел поцелуй на лбу еле живого послушника. Тихо проронив: — Сладких снов, — Элиотт бесшумно удалился, оставив Луку в смешанных чувствах. Парень не сразу понял, что слёзы, побежавшие по проложенным ранее дорожкам, и были тем самым ответом на вопрос, который не дал ему уснуть этой долгой и одинокой ночью.