Оттенки, зарытые в пепле

      — Знаешь… честно говоря, это звучало, как будто ты набрал в рот камней и пытался что-то сказать.       — А второй?       — А насчет второго – когда это ты научился говорить по-варренски?       — Ясно, — сокрушенно сказал Дженсен. – Значит, человеческие языки тебе не по нраву.       Амелта погладила его руку:       — Не отчаивайся. Это не самое важное, да и мне немного понравился тот, что с горловыми звуками.       — Ха! Французский. Забавное совпадение – это мой родной язык.       — Погоди-ка. Я думала, что твой родной язык – английский, общий язык Альянса Систем.       Он хитро улыбнулся:       — Не совсем. На Земле очень много внимания уделяют национальным и этническим традициям. Остались страны, значит, остались и их языки. А на моей родине, в Канаде, всегда существовало два государственных языка – английский и французский.       Язык турианцев ему очень понравился, хоть он и ожидал большей взаимности относительно человеческой лингвистики. Жаль, что их слух и голосовые связки настолько отличались. Дженсен и подумать не мог научиться издавать те звуки, которые произносила… наверное, его девушка?       Они все больше узнавали друг друга с каждым днем, часом и минутой. Говорили о человеческой и турианской истории, культуре, про общеизвестные виды спорта, игры, и маленькие увлечения из тех, у которых по галактическим меркам микроскопическое, но верное сообщество. Про уход за кожей, волосами и лицевыми пластинами. Обсуждали книги, фильмы и музыку – правда, с последней возникла та же заминка, что и сейчас с языками. Сошлись на инструментальных композициях без песен вообще.       Хотя Дженсен тайком иногда воспроизводил «Свет Рэскира» на омни-инструменте, подключив наушники, когда оставался один. Уж очень нравилась песня.       Презрев неровности, время от времени происходящие сами собой, Амелта и Дженсен строили пирамиды из слов, жестов, прикосновений и знаков, непонятных, но многообещающих. А когда запас слов истощался, они снова занимались любовью до тех пор, пока, обессиленные, не падали в вечно измятую постель.       Единственный наблюдатель, который мог бы их вычислить – чисто теоретически – был настолько занят очень важными делами, что проморгал буквально каждый подозрительный момент. А их хватало, надо сказать. Эта игра, «скрывать что-то, почти не боясь раскрытия», доставляла удовольствие и мужчине, и женщине, несмотря на широкую и глубочайшую пропасть между их цивилизациями.       И теперь, спустя короткий промежуток странно-счастливого времени, Дженсен, наконец, решился на небольшую диверсию. Он еще с утра притащил памятный ящик, а теперь раскладывал все на загодя приготовленной рамке с несколькими подставками.       — Что ты собираешься делать? — с подозрением спросила турианка, наблюдая за его действиями.       — Рисовать, как в античные времена, — сознался он, на секунду высунувшись из-за белого холста. Сейчас он уделял огромное внимание тому, чтоб не порвать плотную бумагу. К счастью, запас еще был, но переводить его зря все равно не стоило.       — Я заранее возражаю.       — Как ты догадалась?       — У тебя слишком хитрая гримаса!       — О-о-о. И ты думаешь, будто я собираюсь это продавать? – расхохотался человек. – Умоляю, никому не говори. Я подумал, что, если и пробовать, то сразу на каком-нибудь сложном окружении. Притом мне нужно что-то для вдохновения, так что я… совмещаю, можно сказать.       Она прикрыла одеялом обнаженные бедра. Тонкая термоустойчивая ткань все равно нарисовала весьма соблазнительный контур.       — Никаких одеял! – воскликнул Дженсен. Амелта усмехнулась, чувствуя себя немного не в своей тарелке:       — Ты имеешь в виду, вот так? Голой?       — Мы, люди, которые любят издеваться над искусством, называем это «обнаженной натурой».       Неуверенно подгребя под себя подушку, она оперлась на нее рукой, а уже на руку опустила голову. В голове промелькнула шальная мысль: а почему бы и нет. Выставив правую ногу вперед, Амелта слегка выгнулась и прищурила глаза.       Дженсен восхищенно присвистнул, обнаружив за новообразованной перегородкой такое зрелище. Затем сокрушенно попросил:       — Лучше ляг так, чтобы тебе было удобно. Боюсь, что это займет раза в три больше времени, чем ты привыкла.       Несколько раз он уже рисовал ее портреты – крупный план, картина в медицинском блоке, где она возится с реактивами, небольшой контурный набросок спящей турианки, который художник почему-то перенес из постели куда-то в травяное поле. Она даже не видела подобного на Спейе, следовало списывать игры с фоном на его буйную фантазию.       К сожалению, спустя почти час она не нашла на холсте ни намека на его талант обращаться с линиями и цветами в цифровом окружении. Дженсен все больше и больше хмурился, затем тщательно вытер кисти и опустил их в воду. Недовольно сказал:       — С наскока этот орешек не расколоть. Ничего, я еще научусь. Поставят нам ССВ-передатчик, скачаю все курсы, что есть, и буду сидеть над эскизами.       Обняв его со спины, стоящая рядом девушка коснулась жесткими губами его уха:       — Не переживай. Разберешься.       — Конечно, разберусь, — он повернулся, обнял ее и слегка наклонил голову. Пальцами немного помяв его плечи, Амелта коснулась его лба, в который раз переживая отголосок того, самого первого ощущения.       Безумие первых дней никуда не делось… теперь, впрочем, оно было более контролируемым. Они могли стоять так, затем посмотреть друг другу в глаза и в следующую секунду отдаться потоку страсти. Или же спокойно вести себя весь день, приветствуя друг друга только вежливым кивком головы, ночью же, за звуконепроницаемыми стенами наконец отбрасывая разум на второй план.        Когда Дженсен уже складывал все в ящик, она остановила его. Художник приподнял бровь, с любопытством ожидая объяснения.       — У меня появилась дурацкая идея, — развела жвалы в улыбке турианка. – Но тебе может не понравиться.       Он еще выше приподнял бровь, сопроводив ее словами:       — Я не буду обливать красками Отара. Если вдруг тебе пришла в голову именно эта идея.       — Нет, конечно же. Мне нужна белая и красная краска. А еще нужен ты, сидящий неподвижно на каком-нибудь стуле.       — Это месть? – спросил он, ухмыляясь. Амелта утвердительно кивнула:       — О, да. Можешь не сомневаться.       — Вот только стула у нас нет. Когда-нибудь я соберусь с силами и заберу обратно тот, что мы оставили у дерева. А то на балконе сидеть негде.       — Кресло тоже подойдет, — махнула рукой она.              Еще четверть часа спустя Дженсен смотрелся в зеркало, поворачивая голову то влево, то вправо. Да, когда-то сокурсники по терралингве говорили ему, что любая девушка стремится переделать парня под себя, но до такого земная девушка никогда бы не додумалась.       Ему все-таки нанесли колониальные метки. Не вымазывая все лицо, аккуратно, краями рисунка упираясь в переносицу, щеки и подбородок, она изобразила красный кленовый лист, кое-где подчеркнутый тонкой белой линией. Еще Амелта придумала широкой кистью мазнуть по две полосы сверху каждой брови – обе вплотную друг к другу, красная снаружи и белая ближе к центру.       — А знаешь… это даже забавно, — задумчиво потирая подбородок, сказал Дженсен. Повернулся, сделал пару шагов вперед и закрыл за собой дверь гигиенического отсека. Она сидела на диване и бесстыдно улыбалась, довольная хулиганской выходкой.       — Доббс вчера просил зайти в администрацию, — припомнил художник, в данный момент подрабатывающий холстом.       — Ну так пошли, — нахально произнесла Амелта.       — Не хочу смывать знаки отличия сейчас.       — Иди так! Готова спорить, что он и сейчас ничего не заметит.       Дженсен покачал головой, иронично заметив:       — Боюсь, что даже для него это слишком явный знак. Думаешь, пора рассказать?       — Думаю, что мэр слишком деликатный и не хочет нас смущать, — предположила она, поднимаясь во весь рост.       — Тогда сама его вызови, — фыркнул человек. Амелта пожала плечами и набрала на омнитуле сигнал вызова. Полупрозрачное усатое лицо почти мгновенно появилось на экране:       — Привет, Амелта! Есть Дженс где-то поблизости?       — Тут я, — крикнул тот, не показываясь на оптический датчик универсального инструмента.       — Хорошо. Может, сегодня все же зайдете? У меня прибавилось новостей со вчерашнего дня. И на этот раз довольно важных.       — Оу. Ну, раз важных, значит, скоро будем.       — Приходите ко мне домой, к черту штабное здание.       — С каких пор ты перестал так заботиться о формальностях? – насмешливо спросила турианка.       — Обеденный перерыв, могу себе позволить, — пояснил ее собеседник, задумчиво потерев кончик носа.       — Как мило. Тогда мы, получается, идем к тебе в гости, а не совершаем визит в администрацию колонии?       Отар вздохнул:       — Как вам угодно. Парадно-церемониальную одежду можете не надевать.       — Он даже на подначки не так реагирует, — удивленно произнес Дженсен, когда вызов отключился. – Видать, что-то серьезное.       — Тогда пошли скорее.       Художник даже начал волноваться, хотя от дома на обрыве до дома, образующего острый угол, идти всего метров триста. Но зайдя, они обнаружили только Отара Доббса, сидящего на диване. Голого по пояс, в окружении трех бутылок, нескольких алюминиевых подносов и пачки инфо-планшетов. Мэр поприветствовал заходящую парочку, затем удивленно посмотрел на Дженсена:       — Сегодня что, национальный день Швейцарии?       — Э-э-э, нет. И флаг-то канадский, — обескураженно поправил Виккерсон. Отар плечами лишь пожал:       — Я не разбираюсь в этих всех штуках. В колонии родился, колонистом вырос, в колонии, видать, и умру.       — Землю вообще не видел?       — Прилетал как-то с родителями, в возрасте восьми лет. Так меня мальчишки чуть постарше в подворотне избили, психи чертовы, — пожаловался мускулистый усач. – Через лет десять, быть может, слетаю еще раз. Если случай представится.       Дженсен тяжело вздохнул, опускаясь рядом с ним:       — Я думаю, что через десять лет Земля будет совершенно другой.       — Вот и увидим, — буркнул Отар. – А пока что новости. Во-первых, это, скорее всего, тебе, — бросил он планшет турианке. – Здесь какой-то научный доклад с пометкой крайней важности, я и половины не разобрал. Кстати, бутылка, та, что металлическая, тоже тебе.       — Что в ней? – недоуменно спросила Амелта, подбирая бутылку с опаской.       — Не знаю. Но выгнал я эту штуку из водорослей, которые совершенно определенно декстро. И там есть алкоголь.       — Ты безумец, — покачала головой она, затем скрутила колпачок и принюхалась, — хотя, надо признаться, пахнет недурно.       — На подносе с крестиком – твоя рыба, полосатая.       Она смущенно поблагодарила:       — Спасибо. А что мы празднуем?       — Ну, во-первых, я вчера отправил запрос на дополнительные припасы. Турианские. Думал дождаться тебя, но ты так и не зашла. Поэтому заказал всего побольше, и одежды, и медикаментов. Намекнул в сопроводительном письме, что ты в тяжелом психологическом состоянии.       — Он же месяц будет идти, этот запрос, – вклинился Дженсен. — Да и я уже один запрос послал.       — Рано или поздно доберется до нормального частотного распределителя, а там его уже отправят по сверхсвету, — не согласилась турианка.       — Тихо! – поднял палец вверх Отар. – Кстати, твой запрос, скорее всего, завернут, у него кодировка категории неправильная. Во-вторых, я получил пакет новостей двухнедельной давности. Это…       — …получается, сразу после окончания войны? Плюс-минус день.       — Да. Там тоже куча всяких интересных слов, но в целом из-за этого непонятного свечения, которое оживило хасков… ну, в относительно нормальном смысле… так вот, из-за него мы стали в целом здоровее.       — Здесь о том же, — подняла глаза от голографического экрана турианка и хлопнула художника по плечу. – Слушай: значительно укреплен иммунитет, противовирусная стойкость существенно возросла, крепость мышечных и дермальных тканей выросла на двадцать процентов, а костных – примерно на сто тридцать. Пищеварительные процессы – эффективность незначительно повышена… вот здесь самая соль, — хитро блеснули ее глаза, — аллергические реакции на чужеродные тела снижены почти до нуля.       Отар удовлетворенно хмыкнул в усы:       — Так что, если вы вдруг затеяли играть вживую «Флот и Флотилию», то можете теперь не бояться коснуться друг друга.       Они переглянулись. Затем одновременно посмотрели на мэра. Тот самодовольно сказал:       — Думаете, я совсем слепой? И тупой?       — Нет, твоя проницательность делает тебе честь, конечно… — начал Дженсен, стараясь не подавиться от смеха.       — …и бояться-то мы боялись… — подхватила его пассия, затем задумчиво посмотрела вверх:       — …примерно сутки.       — Или чуть больше, — кивнул Виккерсон. – Потом – увы. Не прошли испытание.       Рот Отара медленно образовал первую букву его имени с затейливым париком сверху.       — Так вы…       — Да, — усмехнулась инопланетная гостья, разведя жвалы.       — И вы…       — Безусловно, — выдвинул нижнюю губу Дженсен. – И не вздумай мне завидовать.       Отар задумчиво пожевал один ус, затем выдал:       — То-то она тебя заклеймила.       — Это ведь наш флаг, а не их, — возмутился художник. – Я добровольно пошел на такое издевательство, хочешь верь, хочешь нет.       — Ага, ага. Еще волосы в гребень осталось зачесать.       К Отару быстро возвращалось прежнее жизнелюбие и разговорчивость, хотя иногда едва уловимым сигналом мелькала его обескураженность еще одной новостью.       — Так вот… я прикинул и решил, что теперь можно попробовать что-нибудь более смелое. Например, жрать, все что угодно. Только что я снял пробу с твоей выпивки, уж прости, Амелта – из стакана, конечно. И сейчас буду приступать ко второй части обеда.       Поднос с едой обнажил свои внутренности, предъявив взгляду гостей однородную кашицу сероватого цвета. Отар гордо посмотрел на них и поднес первую ложку ко рту.       Турианка вздохнула, затем щелкнула пальцами в воздухе, привлекая внимание начальника:       — Отар.       — М-м-м? – отозвался тот. – Боги, какая гадость. Ни вкуса, ни запаха.       — Ты ведь понимаешь, что с момента отправки новостей прошло две недели? Ты сам нам об этом рассказал.       — Угумм.       — И что та рыба, тоже декстро, которую ты ел неделю назад или около того, вызвала у тебя ураганную диарею?       — Я рискну. У меня теперь крепкий желудок, спасибо чертовым Жнецам.       Они переглянулись, затем Дженсен с размаху прижал ладонь к лицу. Она просто ткнулась в его плечо, спросив так, чтобы Отар тоже слышал:       — Как думаешь, сколько?       — Ставлю на десять минут. Но ты медик, тебе лучше знать.       — Думаю, через двадцать. Не меньше.       И когда через двадцать две минуты Доббс, завывая, скрылся за белой дверью с очень фривольными обозначениями, Дженсен, словно оправдываясь, проговорил:       — Ну, не так все плохо… он следил за колонией, даже когда жил здесь один. Тебе вот припасы заказал.       — Лучше бы он делал это в моем присутствии, — снова вздохнула она. Человек хитро подметил:       — И все же, как бы там ни было, принимая в расчет положение вещей в целом… разве ты не считаешь, что, за исключением некоторых мелочей у нас прекрасный мэр?       — Да. В целом, за исключением совсем незначительных, даже вполне простительных мелочей – например, отсутствия головного мозга и наличия явных суицидальных наклонностей – у нас действительно великолепный мэр.