Небольшие жизненные неурядицы

      На следующее утро Лу проснулся очень поздно, по вине навязчивого солнца, что в кои-то веки не пряталось за кроной деревьев, тучами, домами поблизости, да чем угодно, в принципе. Звезда как будто специально старалась найти брешь в шторах, оставленную художником не так давно в приступе ярости.       С мыслью о кофе Луи встал скатился с кровати не забывая одарить пол страстным поцелуем, скорее всего, на прощание. Перекатившись на спину и потирая ушибленный нос, парень задумался о том, как давно его не было напротив зеркала. Как, впрочем и в душе. Стоит это исправить, раз он решил выйти в общество, хоть и ненадолго. Так-то, Лу позорился всегда, как подвернётся возможность, но в этот раз ему не очень сильно хотелось чувствовать себя неловко. А неловко он себя обязательно почувствует, когда подойдёт к мутному от разводов зеркалу и встретится взглядом с самим собой.       Итак, перед его взором предстал светлый, не слишком ухоженный парнишка, уставшее лицо которого украшали тонкие губы с опущенными вниз уголками, нахмуренные брови и вечный лисий прищур, взгляд от которого казался то ли надменным, то ли пренебрежительным. Как любил отмечать сам Луи, являлся он чистокровным дрорком* благородного происхождения, чем и объясняется редкий, равномерно-голубой окрас шерсти. Ну, по крайней мере ранее голубой, а сейчас, от пыли, больше походящий на шиферно-серый. Стригся Луи редко, уж больно нехотя оплачивая труд «рукастых» куафёров, потому сейчас его густые белокурые волосы были зачесаны назад и лежали у него почти по плечам, а среди прядей из-за вчерашней прогулки ютились травинки, контрастные лепестки полевых цветов и даже несколько сухих листьев. Карие глаза художника скользили по мятой домашней одежде, пока из прямого ушибленного носа скромной дорожкой стекала кровь.       Прохладный душ навевал ещё более неприятные размышления о семье и предстоящих праздниках одиночества. Перспектива провести Рождество в одиночку не так пугала, как в предыдущие два года; юноша уже мог привыкнуть, в конце-концов он мог бы прогуляться по улице в Рождественскую ночь, а может, даже и в церковь заглянуть, но вот к чему он привыкнуть не смог — это к отсутствию домашней суеты. Обычно в родительский дом приезжала вся орава родственников и даже не на один день, (а иногда и он с родителями и Мятликом отправлялся к ораве родственников, тут уж как пойдёт), привозили подарки и рождественский настрой. Двоюродная тётя Матильда жила на Она́исских островах, как помнилось Луи из школьного курса географии, о́строва там всего два, северный и южный, а на каком именно жила Матильда, он запамятовал. В общем, суть в том, что она всегда привозила оттуда сладости, которые нельзя было найти нигде, кроме самих Онаев. Лакомство представляло из себя сладковатое печенье в форме чашки, которое было щедро заполнено вязким желе из местных ягод. Впервые взяв печенье в руки, оно показалось крохотному Луи размером с натуральную величину, оттого его он держал чуть ли не двумя лапами, а так как даже будучи взрослым, ладони юноши остались достаточно миниатюрными, вероятно сейчас печенье было бы с половину их длины. По мере наслаждения сим прекрасным десертом, крошка Лу мог обнаружить на дне печенья кофейное зерно, что с горьковато-кислым желе давало удивительное и странное сочетание. В теории. На практике же, зерно никогда не съедалось, а приоритет отдавался более вменяемым частям десерта. Взрослые, в силу возраста всё вкусовые нюансы понимали, оттого сладость полюбилась не только маленькому Луи, но и всем родственникам, потому много ему обычно не доставалось.

***

      Замечтавшись во время езды на своём любимом скитальце, художнику несколько раз приходилось в последний момент уворачиваться от машин или суетливых тиморнонов, самый крупный из которых настолько разозлился, что попытался укусить Луи за ухо. Благодаря не так давно выработанным рефлексам, он был особо увёртливым, посему, когда животное клацнуло зубами, оно уже не смогло определить траекторию движений юноши. Ну, а остальная часть пути была спокойной. Если не считать попытку снести фонарный столб около кафе. «Так-то, всё вообще восхитительно.» — думалось Луи, больше от попытки успокоить себя. На самом деле, очень глубоко внутри паренёк уже сейчас был настолько смущён собой и своими действиями, что был готов тут же дать дёру обратно, но по какой-то неизвестной причине ему всё равно хотелось зайти.       А зайти было, ради чего, ведь как только Климт переступил деревянный порог, его тут же окликнули по полному имени, отчего он ощутимо напрягся, но неприятное ощущение как рукой сняло, как только парень завидел знакомое морщинистое лицо с тёплой, слегка щербатой улыбкой. Это был Сун, тот самый приятель, низкорослый и бородатый завсегдатай дряхлого бара. Многоярусные, напоминавшие ювелирные очки съезжали с его вздёрнутого носа. Ах, как же Луи был рад снова встретить друга! Кивком его пригласили за стол у дальнего окна, и без лишних раздумий, быстрым шагом художник направился прямиком к нему. Когда знакомый начал говорить, парень уже манерно уселся напротив. — Льюис Буве, вы впечатляюще пунктуальный человек*, — промурлыкал приятель такой интонацией, как будто продолжал разговор, не обращая внимание на то, что это было лишь его началом, — успел лишь подумать о твоих поисках, а ты уже тут как тут. — Знаю, что ты ценишь подобное, старик. — Здравствуй. Как твоё свидание? — Свидание? — почти эхом отозвался Луи, опешив и от внезапности вопроса и от его содержания, отчего манерности его как не бывало. — Ну, в последний раз, как мы виделись, ты говорил о встрече с некой девушкой, вот и подумал, что нашёл себе кого-то, — Сун сделал глоток ароматного чая, а затем махнул рукой, давая знак официантке. — а ты у нас парень симпатичный, жаль, вредничаешь много. — Не было это свиданием! Она старше меня лет на семнадцать, тем более, там был её муж. И ещё дюжина сливок общества. Мы играли в гольф и делали… другие… аристократичные вещи. — ощетинился художник, делая серьёзный и гордый за себя вид. — Семнадцать лет разницы? Напомни-ка, сколько тебе самому? — Двадцать два. — Ну, дык, тридцать девять — хороший возраст, — снова глоток, — особенно для женщины. — Фу, старик, зачем женатой сорокалетней женщине-       Его перебили. — Хандрящая вредина? А я тебе на будущее. Советы раздаю. Бесплатно, попрошу заметить. — Я бы не платил за любовные советы такому, как ты, Сун. Из-за от Корнелиуса жена ушла. — Вовсе нет… Кстати, видел его недавно, совсем не изменился. Всё такой же мрачный и всё ещё соответствует Гельмертской кличке. Как был тренч, так им и остался. По городу носится, как кипятком ошпаренный, опрашивает всех налево-направо, видать, труп очередной.       Пышная официантка с глубоким декольте и вызывающим макияжем, наконец, оторвавшись от разговора с коллегой, удосужилась подойти к столику, заодно прихватив с собой меню. Луи был крайне смущён её взгляда, оттого, делая заинтересованное от меню лицо, протараторил, что будет только кофе.       Реакция мальчишки развеселила старого часовщика, оттого Льюис нахмурился и состроил настолько недовольную моську, что Сун, глядя на него, почти не мог сдержать смех, а успокоился лишь тогда, когда всё та же женщина возвращалась обратно с подносом и кружкой кофе.

***

— Сегодня ты молчаливее обычного. Случилось чего? — Вдохновения нет. Всё в мире желает меня расстроить. Собачий холод. Картины не продаются. Краски дорожают. Говорить не с кем. Тени прошлого на хвост ступают. Обычная жизнь. Всё, как всегда, — Луи загибал по пальцу на каждую свою жалобу, — спиться охота, да нечем.       Сун пожал плечами. — Обычное состояние художника, — прохрипел часовщик, потягиваясь и расправляя затёкшие от неудобного кресла плечи, — но если всё будет совсем плохо ты пиши, хорошо? Адрес помнишь? — Птицелов, улица Булочная 13, третий магазин слева. — Звучал парниша не очень воодушевленно.       Некоторое время они сидели в тишине. Луи бездумно мешал кофе ложечкой, вглядываясь в сверкающий цвет графитной гущи. Мужчина уж хотел начать разговор, но художник его опередил. — Где он? — Тренч? — Гельмерт. Сейчас я встретил тебя. Ты сказал, что видел Корнелиуса. А где Гельмерт? — Забавно, что ты о нём заговорил. Он ведь тут лишь на заработках, разве ты забыл? На родину он к себе уехал, скорее всего.       Льюис перевёл скучающий взгляд на окно. — Хоть там об его отвратительном акценте никто не узнает.