Небольшие жизненные неурядицы

            Луи очень волновался. По прошествии двух недель он заглядывал в почтовый ящик больше раз, чем за всю свою недолгую жизнь. Он ждал, конечно же он ждал! Ну очень ему было любопытно, что эта великовозрастная оказия могла рассказать на сей раз. От скуки Луи выделил и посчитал все слова с ошибками в письме Гельмерта. Исключительно ради интереса, потому что исправление чужих речевых ошибок и было обычным развлечением для него, и даже почти что хобби. Впрочем, ошибок оказалось не так много, как он предполагал, оттого ему захотелось заняться вещами, которые обычно делают художники. Нет, не творить, а выпить чего-нибудь спиртного. Июнем он пытался гнать вино из одуванчиков по руководству из одноимённой книги, и у него даже получилось, в отличие от раза, когда он надумал это делать в присутствии матушки. «Это пойло деревенщины и других униженных жизнью людей, как тебе вообще пришло в голову творить *такое* в моём собственном доме?» Сетовала Госпожа Констанция на несносного мальчишку, без колебаний выливая его труды на садовые цветы. Это было полнейшим кощунством не только из-за измывательств над свободным временем Луи, потраченным на изучение спиртного дела, но и из-за того, что цветы буквально удобрили супом из сахара и крови их собственных собратьев. Луи был уверен, что сейчас бутылку с июньским реактивом лучше не открывать, потому как с вероятностью в девяносто процентов напиток перебродил и с вероятностью в тридцать — нападёт на мальчишку сразу после вскрытия в виду развития в нём совершенно новой цивилизации.       На следующий день он снова стал караулить почтовый ящик, но по итогу не получил ничего, кроме очередного выпуска газеты. Его уверенность в том, что старик его игнорирует росла в геометрической прогрессии, прошло уже так много времени, неужели расстояние между ними настолько огромное? А может он занят работой? А может он вернулся в Звездочёт? А может и вовсе помер от старости?

***

      Внезапно Лу вспомнил о книгах отца, и по доброй детской привычке, аккуратно, на цыпочках пробрался в давно пустующую комнату и, борясь с отвращением от количества пыли, стащил приглянувшуюся.       Спустя целый день, проведённый за чтением при тусклом освещении, он понял две вещи: первое — у него очень болели глаза, и второе — чтиво грозилось оказаться сопливым романом. Только спустя семьдесят страниц, во время романтической сцены с поцелуем на маяке, Луи понял, что опасения его подтвердились, оттого он, слегка поёрзав на кровати и опустив книгу себе на грудь, упёр взгляд в потолок, часто моргая и размышляя о прочитанном.       В очередной раз замечтавшись, Льюис уснул… Нет, не уснул, умер на тридцать шесть часов, видимо оттого, что такое продолжительное возбуждение организм его воспринял, как угрозу жизни и решил экстренно отключиться. Отойдя от летаргии, он, борясь с затёкшей шеей, первым делом проверил почтовый ящик, и к его радости, обнаружился долгожданный ответ. На этот раз письмо было очевидно слаженнее и содержало в себе намного больше осмысленной информации, чем в прошлый раз. Старик рассказывал о природе и какой-то там рыбе, которая проходит по реке мимо его дома только в это время года, рассказывал о своих, а точнее, сестринских тиморнонах, о старом колодце, о работе в ботаническом саду. Не забывал и пожаловаться на грубых посетителей, и на подорожавший табак, как же без этого. На обратной стороне оказалась вклеенная вырезка из газеты, она гласила: «Фермер Вольфганг Шнайдер несколько дней назад обнаружил тысячи мёртвых птиц на своём рисовом поле…». Гельмерт подметил, что в этом обязательно был замешан его друг-охотник, ибо просто так, как он посмел выразиться, «нарыть» килограмм перьев этих крохотных птиц было почти невозможно. В заключении спрашивал о планах Луи на праздники. Живот скрутило от нарастающей тревоги. Мальчишке не хотелось показаться жалким со стороны, потому в ответе ему придётся соврать, что проведёт их с семьёй или друзьями. Соврать ему придётся и в последующих письмах. О второй половинке, творчестве, семье, развлечениях… С каждым написанным Луи письмом градус лжи нарастал всё сильнее, но об этом пока рано упоминать. В любом случае вряд ли старик когда-нибудь узнает правду, хотя бы из-за того, что друзья Луи обычно не велись с ним дольше полугода, в виду его скверного характера.

***

      Ранний вечер двадцать четвёртого декабря тридцать второго года. На улицах почти нет людей, все бедняки либо сидят по домам и стараются согреться, пытаясь не сильно расстраиваться из-за скудного Рождественского ужина, состоящего максимум из репы и капусты, либо посещают церкви. Тот небольшой остаток состоятельных граждан не сильно отличался времяпрепровождением. Без чувства ностальгии, украшения на улицах казались для Луи сиротскими и бедными, а запах из еле-как держащейся на плаву пекарни — тошнотворным. Крепкий мороз неприятно колол щёки и обжигал лёгкие при каждом вздохе. По мере приближения к костёлу парень уже несколько раз пожалел, что не оделся теплее. Благодаря Вигилии* церковь была открыта с раннего утра, но Лу решил, что именно вечер будет наилучшим временем для её посещения. Внутри было лишь немного теплее, оттого снимать тёплую одежду совсем не хотелось, но по истечению времени, что Луи потратил на обычные церковные ритуалы, скорее, больше из обязательств, чем желания, ему удалось согреться. Сейчас он просто сидел на скамье предпоследнего ряда, вместе с несколькими взрослыми людьми. Вскоре к алтарю подтянулся детский хор, а вместе с ним ещё кучка взрослых. Как хорошо, что Льюис не забыл взять с собой свой верный блокнот, потому как это отличная возможность потренироваться и набросать пару детских портретов, без проблем с законом.       Вероятно, он поймал на себе несколько осуждающих взглядов, но встретился он лишь с одним и снова знакомым. Высокий и закутанный в длинный плащ неопрятный мужчина с острыми чертами смотрел на мальчишку, изучая. Это был Корнелиус и он узнал в парне старого друга. После приветственного кивка, не дожидаясь приглашения, он занял место рядом с Луи, ссутулившись. Никто из них не заговаривал и Луи продолжал заниматься своими делами, пока не заметил трепетный взор чужих серых глаз. Таким взглядом обычно встречают последний рассвет, думалось художнику. Или, возможно, безупречную девушку…       Почувствовав на себе юношеский взгляд, Вик сначала напрягся, а затем, поймав в в чужом лице нотки недоумения, сипло и негромко произнёс: — Мой сын когда-то был в хоре, — и вернул взгляд обратно, давая понять, что продолжать разговор не намерен. Или, по крайней мере, Луи так решил.       На самом деле парню никогда не нравилось быть наедине с этим типом. Мутный он какой-то. Вот Сун, хоть и был клеварком, вызывал доверие. И своим голосом, и взглядом и жестами, и даже манерой одеваться, в то время как этот мрачный индивид, работающий в деградирующей полиции вызывал лишь навязчивое желание поскорее дать дёру. — И чем он занимается сейчас? — без энтузиазма спросил Лу, скорее, больше из вежливости.       Корнелиус не ответил сразу же. Мальчишка же подумал, что возможно, ушедшая от старика жена не позволяет ему видеться с сыном. А почему она вообще с ним развелась? — Разлагается. — Ах, ну да, как я сам не догадался. Вы, аюсталы*, только этим и занимаетесь. — Не по своей воле.       Ни Льюис, ни Корнелиус не горели желанием продолжать разговор, оттого вплоть до роспуска хора они сидели в тягучей тишине. Старик поднялся с места. Юноша проследил его движения и тоже поднялся, после кивка старшего на дверь. Он закурил в тот же миг, как двое оказались снаружи. В кои-то веки Луи благодарил небеса, что не выдался ростом. — Что-то не видно тебя, сявка, — щёлкнул детектив зажигалкой. — и твою шайку. Снуёте обычно по всем культурным достояниям в округе, как спятившие. — Ну, а чего писать-то? Всё в округе обошли. — Ты знаешь, о чём я. — Ты знаешь, что я не люблю обсуждать эту тему, — Луи сощурил глаза сильнее обычного. — Ты знал, на что идёшь. Тебя бы в любом случае отчислили.       Корнелиус усмехнулся. Луи обиженно хмыкнул. — Не строй такое несчастное лицо, друг мой сердечный. По крайней мере твоё образование позволяет мести полы в картинной галерее, — знакомый ощерился, предлагая младшему сигарету. — Я не курю. — Напрасно.       Уходить было неловко. Поэтому Льюис, неловко поковыряв замерзший снег носком туфли, решил продолжить разговор — Не знал, что ты католик. — Ага. Я тоже не знал. — Почему ты тогда здесь? — Луи непосредственно сомкнул руки за спиной, заглядывая знакомому в лицо.       Он не был уверен, когда в последний раз видел лицо шуцмана и видел ли вообще. Каждый раз со всей силы задирать голову было некомфортно, к тому же, чревато вывихом шеи, оттого во время всех бесед мелкорослый отстранённо смотрел на любые другие объекты, деланно изображая заинтересованность. Гельмерт, кажется, был единственным, кто предположил о возможной, но, скопофобии* пацана, ибо взглядом с ним встречался единожды и ненадолго. А может Гельмерт и Луи попросту в равной степени были заинтересованы друг в друге. А именно — никак. — Мой сын был в хоре, — повторил Корнелиус, выдыхая едкий и густой дым через нос, — обычно я приходил его поддержать. В этом году по привычке. А ты что здесь делаешь? Проводить праздники не с кем? Не понравился той девушке? — С какой стати вы все так в ней заинтересованы? — Сун тоже расспрашивал? — с усмешкой спросил старик и величаво затянулся. — Да, расспрашивал! И знаешь что? Не было это свиданием! Какого врана вы вообще считаете это свиданием? И почему вы до сих пор помните?! — Не каждый день от двадцатилетнего пацана услышишь о «важной встрече с горячей сороколетней женщиной». — И что, так и сказал? … — голос его оробел, а сам Луи был несоизмеримо растерян. — Лечиться тебе надо, дорогой. И не пить больше. Никогда. По крайней мере в присутствии меня. И не переводи тему. — Меня пугает твой интерес. — Кончай хвост поджимать, у нас деловой разговор. — Не дави на меня! Да, не с кем. Ты это хотел услышать, хрыч?       Старший затянулся вновь, закатывая глаза под лоб и слегка отводя плечи. — Тяжело, наверное, было твоей матушке… — раздражённо пробормотал он на выдохе, — Тебя бес попутал, скотина малолетняя? Я жертвую сохранностью собственного здравомыслия ради тебя, а ты смеешь мне хамить. — Ох, ну знаешь, я не имею ни малейшего понятия, как вести себя с мужиком, который собирался… Эм… Э-э… — …Отвести тебя к себе, споить и бросить в лес. — Да, именно! — Значит, ты не против? — У тебя правда есть выпивка? — Правда. — Показывай дорогу.

***

      Лишь спустя половину пройденного пути в ясную головушку стали закрадываться мысли о глупости поступка. Чем Лу только думал, соглашаясь на это? Старикан ведь явно не внушает доверия, работает в полиции, так ещё и в разгар сухого закона предлагает спиртягу, при том что пару минут назад просил пацана не пить при нём. Размышления граничили с паранойей, вдруг шуцман сейчас скрутит пацана за обычную тягу к спиртному? А что, если выпивкой всё не ограничится? А если шутка про лес и вовсе не была шуткой? Луи больше не мог терпеть. — Откуда у тебя спирт? — Очко заиграло? — А то. — Мы крышуем парочку бутлегеров, — и непринуждённо пожал плечами, — это практичнее. И потерь меньше. — Что, серьёзно? И так в открытую говоришь? Ты ведь не собираешься в действительности меня убивать, да? — Ты и сам с этим справишься.       Луи остановился и настороженно замолчал. Корнелиус противно усмехнулся и не рассчитав силы, хлопнул пацана по плечу. Тот, в силу своего размера, от удара подавился, что повлекло ещё один гадкий смешок со стороны шуцмана. — Расслабься, я ещё не настолько обижен на жизнь. — Ладно. И в чём заключается практичность? — В основном они способны постоять за себя, да так, что нам, бравым блюстителям закона, приходится нести знатные потери. — А каким боком ты относишься к крышующим? Ты ведь ищейка. — Сыщик. — Один вран. — Не знают они, кто я и откуда, вот и продают. — А разве они не должны полностью удостовериться в том, что ты не из спецслужб? — Должны. Но не удостоверились. Вероятно, из-за того, что эти лоботрясы просто-напросто расслабились. Да и работают там в основном женщины, что уж с них взять?

***

      У Корнелиуса было также неуютно, как и у Луи, с поправкой на отопление. Кухонька его квартиры была пустой и крохотной даже для мальчишки, оттого он решил, что пердун её снимает, и скорее всего задёшево у какой-нибудь старушки-клеварка. Массивные часы, что казались старше Луи лязгали где-то в углу от покачиваний потемневшего маятника, а Корнелиус кряхтел и ругался, открывая и обшаривая каждый кухонный шкафчик. Табуретка жалобно скрипела под кормой малого, а слабеющий северный ветер бесцеремонно заглядывал к героям сквозь приоткрытую форточку. Художник сидел за столом полубоком, одновременно пытаясь следить и за своими линиями в блокноте и за движениями Вика, что у него, безусловно, получалось через раз. Вскоре Лу упустил старика из вида, потеряв интерес и продолжив рисовать из головы. Внезапный брязг бутылки, что шуцман с долей ненависти поставил на стол заставил горе-художника подскочить на стуле. Корнелиус тянулся за парой рюмок, что в скором времени наполовину были наполнены мутной красноватой жижей. — Та ещё бодяга, но на безрыбье и рак рыба, — он уселся напротив, одновременно подвигая к себе пепельницу, шире открывая форточку и доставая пачку сигарет.       Несло от напитка сивушными маслами и не самой качественной водкой. На вкус было также. Не то, что бы Лу был специалистом в алкоголе, но это было совсем уж тошнотворно. На вкус сие средство было резким и густым, а ощущение от глотка было таким, будто парень съел варёное яйцо. Не жуя. Он сморщился. Старик ухмыльнулся сквозь затяжку. — Ну как? — Отвратительно. — А ты ожидал утончённый вкус шардоне, а, сомелье? — Нет, я ожидал вкус аптечного спирта, и видит Бог, лучше бы это был он.       Корнелиус сделал приличный глоток. — Не драматизируй, всё не настолько плохо. — По крайней мере этой дрянью я не напьюсь, как в прошлый раз… — Какое счастье.       Ближе к полуночи Луи попросился на балкон. Они стояли там вдвоём, не проронив ни слова. Корнелиус вальяжно курил, ссутулившись и облокотившись о шаткие перила, а мальчонка оглядывал густую тьму с высоты третьего этажа, попутно застёгивая своё пальто. Вместо гордых ударов, с кухни смутно доносились мученические щёлканья часов. Полночь. Луи отвлёкся от размышлений и оглядел шуцмана вновь. — С Рождеством. — Ага. И тебя.