Небольшие жизненные неурядицы

      

***

      Возвращаться домой затемно не было ни малейшего желания, как и возвращаться домой в принципе. Безусловно, Корнелиус грубый и молчаливый, а те редкие разговоры, которые удавалось завязать с ним всегда скатывались в пассивную, а то и открытую агрессию, но уходить всё равно не хотелось. Кого-то он напоминал, кого-то очень важного.       Старикан сам предложил переночевать у него, что несколько озадачило Луи. Ушлый шуцман, влёгкую это подметив уже начинал неконтролируемо щериться, пока пацан метался от паники к спокойствию. В конечном итоге он безусловно согласился, не забыв проявить своё деланное отвращение. На самом деле Рождество прошло не так ужасно, как Луи думалось ещё утром, а из минусов он мог выделить лишь развешенные по всей квартире фотографии членов разрушенной семьи Вика, что так жутко смотрели на мальца, когда тот посреди ночи заимел наглость сходить в туалет.

***

      Утро было морозным, а встречный северный ветер веял предательством. Можно было закономерно подумать, что оно неслось с севера, но на деле начало его бралось со стороны метеорологических станций, где всяческие шарлатаны не первый день обещают долгожданное потепление что, соответственно плевать хотело на пустые слова и планы каких-то там людишек, оттого приходило буквально куда угодно, но не в Звездочёт. Направляясь домой, художник нравоучал сам себя впредь не соглашаться на всякие авантюры, не пошевелив мозгой перед этим достаточно долгое количество времени. В этот раз ему повезло, но кто знает, что может случиться в следующий?       Калитка позади со скрежетом закрылась, а юношеский взгляд зацепил лишний предмет, располагающийся на крыльце. То ли бандероль, то ли совсем крохотная посылка, перевязанная бечёвкой. Наконец-то и на его улице праздник! Схватив её и укрывшись в дому, Лу направился за кухонный стол, по пути оглядывая своё сокровище, на бумаге которого красовались аж две Онайские марки. Он всё ещё искренне верил, что тётя о нём не позабыла, но где-то глубоко внутри понимал, от кого подарок, и на самом деле это льстило немногим меньше.       Если бы Луи был совсем мелочным, он бы посвятил посылке натюрморт, а то и серию натюрмортов, не открывал бы её и держал на полке в качестве трофея, любовался бы ею до конца своих дней или до того момента, как одержимость ей иссякнет, но к величайшему удивлению, произошло это всего через пару минут, ибо природная любознательность юноши взяла своё. Бережности у него не отнять, как и отточенные с детства навыки, потому даже после вскрытия коробке можно было придать исходный вид.       Внутри — несколько машинопечатных страниц письма и непросвечивающийся кулёк, вероятно, со сладостями. Начать Луи решил с последнего. Он слабо себе представлял лакомства тех мест и почему-то ожидал, что внутри окажется какие-нибудь отвратительные шоколадные конфеты с шишками или жёлуди в карамели, в конце-концов хрен их знает, этих онайцев, но каково было его удивление, когда оказалось, что кулёк содержал в себе килограмм, а то и больше того самого печенья из его ребячества. Отбросив всю свою манерность, Луи сунул себе в рот аж три штуки сразу. Безусловно, спустя годы производства оно стало хуже на вкус. Не намного, конечно, но ощутимо, и это расстраивало. Всё-таки стоило для начала сладость распробовать и лишь потом жрать в три горла, но эта мысль посетила жадного и не менее голодного Луи слишком поздно.       Старик в письме оправдывался из-за местной почты, предупреждая, что посылка вряд ли придёт в срок. Да, ни «привет» ни «как поживаешь», а «Дорогой Луи, почтовики — шакалы.» Да, вот так сразу же с первых слов он начал ругать Онайскую почту. Писал, что сволочи не собираются должно работать, пока им не выделяет пару лишних золотых. Самые несчастные тут нашлись, понимаешь ли, некоторые вообще без работ сидят, а эти… Впрочем, не суть. Ближе к середине Луи понял, что страница, которую он принял за первую была вложена поверх остальной писанины, что он закончил сроком намного позже. Начало было оформлено, как обычно. Прилагательное «Дорогой» мозолило глаз, вводные конструкции как будто прямиком из учебников по языку и написаны настолько шаблонно, что это уже стало сложно игнорировать, в отличие от других нескольких попыток начать письменный разговор.       Почти всё, что написал Гельмерт посвящалось его пастушьей крукве. И, может, политике. На самом деле про пёсика читать было намного интереснее, поэтому часть с жалобами на правительство Луи решил проигнорировать.       Круква, пишет он, задумывалась, как сестринская, но вскоре внезапно оказалось, что животные требуют внимания и ухода, оттого ответственность за жизнь животинки быстро перешла к Гельмерту. Зовут её, кстати, Медовуха, но чисто формально, ибо отзывается она и на Медовуху и на пирог с тунцом и на «катись к врану». По его словам, она не знает никаких команд, отзывается только в том случае, если у тебя есть с собой еда, сильно пугается (исключительно) птичьих чучел, нещадно «впиливается» с разбегу в стены, промахивается мимо миски мордой в пол, в общем, не самая смышлёная, если обобщать. Но вот с основной работой справляется хорошо, и является неплохой альтернативой Гельмерту, так что никто в семье не имеет претензий.       После нудных монологов о Великой депрессии старик попросил отписаться, что Луи непременно сделает, и даже в качестве дополнения, возможно напишет эссе о Мятлике.

***

      Наконец-то растаял снег. За окном весна, но радости это художнику не прибавляло. Всю зиму Луи не писал ничего, кроме писем. Ни одного задуманного натюрморта, ни одного пейзажа, он даже не помнил, когда в последний раз брался за кисти и краски. Он не помнил, когда в последний раз нормально спал. Засыпал в обед, просыпался ночью с режущей головной болью и звоном в ушах, выходил на улицу подышать свежим воздухом и оставался там вплоть до рассвета, что казался на редкость отвратительным и жгучим для уставших слезящихся глаз. Он не помнил, когда в последний раз нормально ел. Семь раз в сутки, четыре, два или вовсе ни одного и всё настолько спонтанно, что организм его был бесповоротно сбит с толку и постоянно работал с перебоями. Он не помнил, когда в последний раз мылся или выходил дальше собственного двора. Сил не было. Совсем. Помнил только, что собаку Гельмерта зовут Медовуха. И что ему подогнали перья рисовых птиц. И что у него собираются отменить сухой закон…       Стоит отметить, что зимой они переписывались без остановки, письмо пришло — и в этот же день ответное письмо ушло, но на последние два письма месячной давности Лу всё никак не мог ответить. Более того, он не мог найти сил их даже вскрыть и прочесть. Игнорировать нового приятеля было ужасно и он это понимал и осуждал самого себя. Глубоко в душе, ибо двигаться лишний раз не хотелось.       Спустя несколько недель, может, больше, когда почтальон принёс ещё одно письмо, горе-художник, всё же, решил собрать все свои оставшиеся силы и постараться сконцентрироваться на написанном. Первые два игнорируемых письма повторяли друг друга, во втором отличалась лишь вводная часть, разъясняющая, что в случае, если первое письмо не дошло, это является копией. Новое же он прочитал раза три, но понял Луи лишь одно — Гельмерт собирается обратно в Звездочёт. Это стало новой причиной для неконтролируемого приступа тревоги. Луи не хотелось встречаться с этим мужиком вживую. Да, с ним иногда было весело переписываться, но в большинстве своём он нудный, и Луи даже представить себе не мог как он будет разговаривать с ним, что будет отвечать на его престарелый трёп, как будет мириться с его акцентом, с его словами, в общем, с ним.       Впрочем, это просто встреча, Луи ведь не собирается этого ветхого куряку в мужья брать, чего стоит просто его встретить однажды, а дальше игнорировать и жить, как раньше жил?       На деле много что могло помешать его великолепному и продуманному до мелочей плану, например — навязчивость Рифраго. Ещё в двадцать девятом, когда вся компания была в сборе, Луи помнил, что Гельмерта, в особенности хмельного, было не заткнуть, оттого его конфронтации с не менее поддатым Виком грозились обернуться перестрелкой, что не начиналась чисто из-за возможности подать ребёнку (коим сам Льюис на тот момент категорически себя не считал) плохой пример для подражания. Гельмерт был несомненно приятнее Корнелиуса, но ощутимо хуже Суна, хотя бы из-за того что сам, как и Луи, редко слушает и больше предпочитает разговаривать. Только в его случае он рассказывает интересные (по его собственному мнению) жизненные истории, а не плачется и жалеет себя, ожидая ответной реакции. А ещё табаком от него несёт. Или несло. Ощутив этот запах единожды, Луи поклялся больше никогда не использовать нос по назначению рядом с ним и редко приближался к онайцу ближе, чем на расстояние длиной в полтора тиморнона, потому судить сейчас не мог.       Так или иначе, Рифраго не указал точной даты приезда, ибо сам пока не был уверен, но обещал доставить срочное письмо, как только определится, а значит пока что у художника было достаточно времени на раздумья и план отступления в случае чего.       Не знал юноша, о чём писать в ответе, но он чувствовал, что должен подать хотя бы намёк на признаки жизни, ради уважения к расшатанным дедовским нервам, потому рукопись его представляла из себя краткую констатацию: «Письма получил, дела в порядке».       Подумав ещё немного, стало очевидно, что такой ответ Гельмерта не удовлетворит, а возможно растревожит, что ещё хуже. Лишние расспросы были ни к чему, а потому лист был смят и отправлен на пол, как и полтонны предыдущих. Желания расписывать, что случилось и почему Лу не выходил на связь абсолютно не было, ровно как и врать о его невыносимо весёлом досуге. И девушке… Что ему вообще стоит говорить, если старикан решит спросить о ней? А смысл ему спрашивать? А почему бы и нет? Не то, чтобы личность самого Луи когда-нибудь интересовала кого-нибудь, но личная жизнь — постоянно. Это начало казаться подозрительным, но теперь Льюис знал не самую приятную причину. Он поклялся, что если Рифраго решит шутить про это, юноша прострелит ему колено отцовским кольтом.       День сменялся днём, недели тянулись за неделями, понятие времени совсем потеряло значение, оставляя за собой лишь интуитивное осознание времени суток и то из-за погоды не всегда. Казалось, словно прошли годы, века, тысячелетия, с момента, когда было отправлено последнее письмо, и вот когда Луи осмелеет достаточно, чтобы выйти на улицу, окажется, что человечество выдумало куски пластика, которыми можно было бы платить вместо наличных, машину, вмиг разогревающую еду, двери, которые бы открывались автоматически, и ещё кучу вещей, упрощающих жизнь, а борода, которую парень мечтал отпустить была бы хоть немного приличнее нынешней.       Проверив окно, паранойя унялась: на улице изменилось примерно ничего. Разве что соседи, кажется, завели ещё одного ребёнка. Пятого, если Льюис не ошибается. Он понимал, для чего и почему бедняки заводят семь и больше отпрысков, но для чего такое же количество состоятельным людям — для него остаётся загадкой. Хотя, если ты безответственный мужчина голубых кровей, верящий в духов (кем и являлся сосед художника) и решивший однажды двинуть кони, четверо сыновей, что не в состоянии поделить между собой наследство ненадолго скрасят твоё унылое скитание по Земле длиною в вечность. Впрочем парень не знал, как сосед относился к женщинам, возможно, в случае чего, всё его добро перейдёт к той очаровательной и грациозной женщине, что держит на себе всё хозяйство того бессердечного ублюдка, что не уделяет ей должного внимания, предпочитая по выходным играть в гольф с коллегами из его департамента «не твоих собачьих дел».       Намного сложнее обстояли дела с наследством Луи. Дело в том, что прямо перед смертью матушки юноша поссорился с нею на почве его желания быть художником, оттого женщина в завещании вписала крукву. Она грозилась сделать так ещё задолго до кончины, почти после каждого мелкого спора и паренёк, конечно, всерьёз это никогда не воспринимал, ссылаясь на то, что у пожилой госпожи просто-напросто не было других рычагов, дабы повлиять на поведение сынишки. Но всё и правда оказалось так, до недавнего времени хозяином особняка Ван Климтов числился Мятлик. Теперь же нет и его, и насколько бы умной собака не казалась, научиться писать ей так и не удалось, оттого нынешний владелец дома и всего добра в нём остаётся загадкой. Луи старался обо всём этом не думать, полагая, что раз он единственный из своего рода, то всё имущество в полном его распоряжении. Госпожа почувствовала что-то неладное и оглянулась на соседский дом, встретившись с Луи взглядом. Она улыбнулась и помахала ему рукой. Мальчик, застеснявшись, спешно махнул в ответ и оперативно скрылся из вида.

***

      Однажды Луи возвращался домой с практики, таща на своём горбу и треснутый этюдный ящик и старого скитальца, что на полпути домой не выдержал тяжкой Земной жизни и решил рассыпаться, почти буквально. Это был тёплый майский вечер четверга. Стояла аномальная для здешних мест жара, и к сожалению, это заметили разнообразные кровососущие жуки, усилиями которых незакрытые части рук парня дико чесались. Всю дорогу домой мальчишка размышлял, живой ли Гельмерт по ту сторону Моря. Он только-только миновал соседский дом, как его окликнул скрипучий, как старый диван соседский голос. Выглядел он, кстати, соответствующие. — Эй, приятель, велосипеды по-другому используют, — и залился самым глупым, рокочущим смехом, что когда-либо доводилось слышать Льюису. Похихикав ещё чуток, мужчина откашлялся и сделался серьёзным в лице, — Привет, Лу. Тебя Огаст искал, говорил, ему очень важно с тобой поговорить. — Здравствуйте. И чего же он два шага не дошёл? — парень нахмурился сильнее обычного, а голос его пытался казаться жёстким, но рваный вздох в начале его сдал. — Прибежала Ли и объяснила, что с таким подонком как он, ты общаться не собираешься. Или около того. — И? — И закатала в пирог, — и снова слишком громко рассмеялся.       Чужой праздник остроумия прервала подошедшая Госпожа Розали. Она туже затянула свой расшитый кружевом муслиновый фартук и опёрлась локтями о невысокий деревянный забор, ограждающий их территорию. — Что произошло? — Всё в порядке, мадам, спасибо за беспокойство. — затараторил паренёк. — В чём же тогда дело? — Возвращаю старому другу должок.       Маленькая девочка, будучи заинтересованной не менее матери, подошла чуть ближе к ограде и прошептала достаточно громко, чтобы Луи мог её услышать: — Мама, он свой велосипед другом называет? — Они через многое прошли вместе, милая, — по лицу девочки стало очевидно, что ответ её не удовлетворил. Госпожа мягко потягивала дитячьи прядки растрепанных от игры волос, едва улыбаясь своей слегка щербатой улыбкой, — Я слышала про Констанцию. Мне очень жаль, Луи, — обращалась она уже к юноше. Он замялся. — Это было почти четыре года назад, мадам. — Правда? Попрошу простить. Слухи о твоей семье почему-то всегда распространяются очень медленно. Но я бы в любом случае поинтересовалась твоим самочувствием. Нет тебя что-то нигде, поймать всё это время тебя почти невозможно, обычно рисовать хотя бы ездишь, а сейчас закрылся, вон, в доме своём даже в окна выглядываешь дважды в год. — Всё в порядке, мадам. — Да куда в порядке? Ты глянь на себя, похудел, побледнел, шёрстка не блестит, а взгляд уставший, как будто в шахте без выходных работаешь. — Ну, — замялся он, готовый провалиться под землю.       Издалека послышался детский плач. Госпожа Розали дёрнула ухом, оглянулась на дом и страдальчески тяжко выдохнула, убирая прядь местами седых волос с глаз. — Прости, Луи, мне пора. Заходи в выходные, Ван Климтам в моём доме всегда рады. Поиграем в гольф… — вполоборота промурлыкала Госпожа Розали, быстро грациозно отдаляясь, как это подобает чистокровному дрорку. — О-обязательно, — пробормотал парнишка, осознавая, что смотрел на женщину слишком долго только тогда, когда боковым зрением заметил взгляд её мужа.       Должно попрощавшись, Льюис продолжил путь, в уме подмечая, что в выходные он никуда и ни за что не пойдёт. Скитальца, а точнее, остатки от него, он оставил около крыльца, после чего, по привычке, первым же делом сунул руку в почтовый ящик, и уже без энтузиазма вытащил газету, парочку рекламных буклетов и заветное письмо. Оно было крохотным, написанным от руки ужасающим, как смертный грех почерком: «Привет, Луи, (по крайней мере парень надеялся, что это «Луи», ибо эти закорючки больше напоминали слово «Джино») это снова я! На пароход через пару часов, после него на поезд. Вокзал там у вас всего один, так что с этим у тебя проблем не возникнет. Вторая платформа, поезд сорок второй, вагон седьмой, прибытие в воскресенье в 15:20, скоро свидимся!»       После глубокого вздоха должен был последовать рычащий стон, полный раздражения и усталости, но выдавить из себя у Луи получилось лишь жалкий писк, что никак не разгрузил его скопившееся за всё время недовольство. Ладно, кое-куда пойти на выходных ему всё-таки придётся. А он так и не выстроил пути отступления, вот дубина. Не смертельно, конечно, но неприятно. У него вообще было что-нибудь приличное, в чём можно выйти в общественное место? Почему старикан не предупредил раньше?

***

      Элегантная женская сорочка с кружевными манжетами и воротником смотрела на Льюиса. Льюис смотрел на неё в ответ. Она была любимой частью мальчишеского гардероба, в первую очередь из-за того, что являлась единственной одеждой, что нормально сидела на его щуплой фигуре, но в свет в таком не выйти; стыдно. Впрочем, раньше ведь мужчины тоже в таком ходили, да? Только нужно что-нибудь ещё, что могло бы… Подчеркнуть его гендерную принадлежность. Например, сюртук. Своего Луи не имел, но уже давно приметил отцовский. Матушка однажды упоминала, что её кроха очень напоминает отца, и Лу молился, что она брала во внимание именно рост.       И возможно она действительно имела в виду это, ибо одежда села, как на него сшитая, лишь рукава были самую малость длиннее, чем нужно. Парень выглядел… Забавно. И это могло бы подорвать его самомнение, если бы он не был чертовски уставшим для всей происходящей вокруг ерунды.

***

      Почему всё вокруг вставляет Луи палки в колёса? Почему именно тогда, когда он только-только начал отходить от своей сезонной хандры, сразу две личности, с которыми он не шибко хочет встречаться желают с ним поговорить? Почему, почему, ПОЧЕМУ когда просто хочется побыть наедине со своими мыслями, всякие ублюдки нарушают его личные границы и напару — нормы морали? Почему нельзя просто оставить его в покое? Хотя бы на немного? Впрочем, может, Луи погорячился с причастностью Гельмерта к ублюдкам. Огаста не хотелось видеть по понятным причинам, а старик просто раздражает, если говорить с ним без перерыва в две недели. Особенно вживую. Но деваться некуда, идти придётся. Кстати, который час?

***

      Пятница прошла ужасно. Суббота не отличилась. Воскресенье только начиналось и Лу уже знал, что выходной грозится быть хуже предыдущих двух дней. Социальные интеракции всегда заканчивались плохо, Луи обязательно оступится и обязательно сделает какую-нибудь глупость, которая впоследствии станет причиной его беспокойного сна или вообще его отсутствие.       Выглаженная одежда была приготовлена в гостинной с вечера. Половина из неё являлась его ежедневным нарядом, потому парню ничего не оставалось кроме того, чтобы сидеть напротив кухонного окна в ночной сорочке до пят, изредка поглядывая на вечно отстающие старые часы. Семейная реликвия. Эстетичная и безмерно прекрасная, но бесполезная и утратившая свою функцию колено назад.       Почти девять утра. Парень позавтракал в шесть. Делать было нечего, рисование осточертело, мысли тоже. Прогуливаясь по собственному дому, художник только сейчас осознал, насколько в этом месте одиноко, на протяжении четырёх лет компанию ему составляла лишь коллекция нудной отцовской литературы про кораблестроение, кораблекрушения, кораблекупительство, кораблепродательство, кораблепредательство и и тому подобное с приставкой корабле-. Впрочем иногда там встречались и романы, безусловно, о моряках. Мужик явно был помешан. Неудивительно, что тот стал морпехом. Хотя, может, романы принадлежали его матери, и тогда становится ясно, почему она всё-таки за него вышла. Отлично, когда тебя и твоего супруга связывают одни и те же вещи, если только это не ребёнок.

***

      Выйти пришлось в два часа. Мог бы и позже, но так отчаянно полагаться на общественный транспорт было бы очень опрометчиво. Удивительно, что Луи понравилось кататься на трамвае. Он редко это делал и каждый раз получал какое-то особое удовольствие. В детстве ему никогда не доводилось иметь дело с машинами, особенно чужими и предназначенными для менее уважаемого слоя общества, и впервые прокатившись по городу в двадцать восьмом году, Луи избавился от «не тех» мыслей аж на полгода, что несомненно, по словам его терапевта можно было бы считать персональной победой.       До станции Льюис добрался без происшествий и существенно быстрее, чем ожидалось. На часах пять минут третьего, в разных частях станции хренова гора людей, все снуют по своим делам, удивляя Луи. Как же так, в разгар Великой Депрессии у кого-то до сих пор ещё есть деньги, чтобы сбежать из страны? А есть ли вообще, куда бежать? Разве это не тщетно? А может они не уезжают, а наоборот, ждут родственников? Звездочёт, всё-таки, культурная столица с уймой рабочих мест, на всех хватит. А если нет — навыдумывают новых оплачиваемых должностей, как, например, всем давно знакомое и такое навязчивое Бюро Домашней Экономики. Молодцы ребята, выкрутились, да ещё и так злободневно.       Одиннадцать минут. Парень уже сидел на скамье второй платформы и размышлял о том, зачем вообще всё это затеял. Почему он здесь? Зачем ответил на письмо? Зачем продолжал отвечать на протяжении полугода? Зачем согласился его встретить? Почему не закончил всё это тогда, когда был действительно решителен?       Ответа ни на один из вопросов он так и не нашёл, вплоть до того момента, как издалека послышался еле различимый ритмичный стук и несколько гудков, а люди вокруг засуетились. Паровоз стремительно приближался, а из-за толпы, что стягивалась к краю платформы сделалось шумно. Можно было уловить семейные разговоры и чьи-то рассуждения вслух о прекрасной будущей жизни с, видимо, предметом воздыхания говорящего, а иногда даже получалось зацепить чужой взгляд, что не всегда казалось приятным из-за чужого холода или тоски.       Когда величественный стальной монстр остановился, Луи потерялся в толпе. Он проплывал между людьми, смотря то себе под ноги, то на номера вагонов. Сейчас он оставил пятый позади и остановившись на минутку, встал на цыпочки и глянул вдаль, стараясь обнаружить вышедшего знакомого. Никого не находя, Лу проделал то же самое ещё несколько раз, пока не заметил знакомую шляпу с пером какой-то дикой птицы. Пробравшись к нему почти вплотную, парень был уверен, что это Гельмерт. Старая шляпа с пером, трубка в зубах, глупая и выцвевшая за десятилетия эксплуатации жёлтая накидка с бордовым узором, штаны с заплатками и юфтевые, подходящие на армейские сапоги. Да, это определённо был Гельмерт. Он немного растерянно оглядывался, ища кого-то взглядом. Луи, запрокинув голову так, чтобы видеть его лицо, для начала подметил, насколько старым он казался, а затем щёлкнул пальцами пару раз, привлекая к себе внимание. — Эй, болван, я здесь.       Мужчина дёрнул ухом, а затем, с ноткой удивления опустил взгляд в сторону говорящего. — Здравствуй, Лью. Прости, я не заметил тебя, — он немного криво и потеряно улыбнулся, а позже, заметив, как мальчишка, непродолжительно похмурившись, манерно отошёл от толпы, последовал за ним, — я думал, ты вырастешь хотя бы немного.       Луи состроил возмущённо лицо. — Я вырос! — Ладно, извини, приятель, не хотел тебя обидеть. Ты долго меня ждал? — Как видишь, недостаточно, чтобы вырасти, — и противно, но не без веселья улыбнулся.       Старший поставил чемоданы на землю, а после протянул ладонь для рукопожатия. Мальчишка замешкался, не зная, как обхватить чужую огромную лапищу, оттого взялся за три его пальца и пару раз несильно тряхнул. Сейчас, когда появилась возможность тщательнее осмотреть чужое лицо, оно показалось действительно старым. Ну, не так чтоб совсем старым, но возраст чувствовался. — Я тебе кое-чего привёз, кстати. — Боже, надеюсь, что это вино. — Не. Мелкий ещё для такого баловства. А то не рассчитаешь своих сил и-…       Луи сделал недовольный резкий вдох. — Только посмей, — он растерялся, — -те. — «Посмейте»? Я понимаю, что я старый козёл, но не настолько же, ну, — Гельмерт опустил взгляд сначала на чемоданы, а после на Луи. Парень выдохнул. — Ладно. Только посмей. — Не горячись так, я в любом случае не осуждаю. — Почему каждому из вас так жизненно необходимо упомянуть этот случай? — Очевидно, потому что это смешно.       Некоторое время они молчали. Тишину прервал Гельмерт. — С каких пор тебе так нравится спиртное? — С тех пор, как его запретили! — Луи по-детски всплеснул руками. Гельмерт хотел уж поучить мальца, но вовремя вспомнил, что Луи, в первую очередь юноша, значит плодов это особо не принесёт. — Так что это? — Позже отдам, лады? — Есть хочу, — мальчик сощурился. — Голоден, как собака, — поддакнул Гельмерт, — нам нужно куда-нибудь сходить.       Парень фыркнул, сделавшись в лице попроще. — Есть что-нибудь на примете? — На самом деле да, но тебе вряд ли понравится. — Давай, пока я не передумал. — Ой-ой, какой важный.

***

      Они сидели за дальним столиком кафе «Тихая Пристань». Нелепое название и рыбацкий антураж, учитывая, что выхода к морю в Звездочёте не было. Это недоразумение стояло здесь в чистом поле, строило из себя настоящую пристань, а на деле являлось максимум плотбищем. Гельмерт говорит, что это популярная сеть кафе в Онаях и однажды тамошние руководители решили отстроить точно такое же здесь. Понятное дело, место показалось смехотворным не одному Луи, оттого спросом не пользуется, и кроме них двоих было лишь полдюжины человек. Хотя, может всему виною кризис. — Начало нашего общения не задалось, так что как на счёт того, чтобы сделать вид, будто ничего до этого момента не было? — Гельмерт отвлёкся от разглядывания меню, переведя взгляд на тупящего, погружённого в свои мысли Луи. — А? А, да. Было бы неплохо, — теперь парнишка был сосредоточен на блюдах, подаваемых здесь, потому отвечал без явного энтузиазма. — Давно не виделись. — Два года? — Около того. — Как доехал? — У меня были ужасные попутчики. Даже хуже Корнелиуса.       Они вдвоём молча смотрели друг на друга примерно полминуты, пока Луи не заговорил. — Я отказываюсь верить в существование кого-то ужаснее Корнелиуса. — Они громко обсуждали рецепты пикадильо, выясняли, какие марки радиопередатчиков являются лучшими, играли кубинский джаз и стучали пустыми стаканами каждый раз, когда кто-то проигрывал игру в покер. — Как по мне, они где-то на его уровне. — В три часа ночи. — Ладно, может быть и хуже. — Сам-то как поживаешь? — Гельмерт перелистнул несколько страниц, видимо, ища что-то определённое. — Нормально. — Ну что это за «нормально»? Давай на чистоту, как ты обычно отвечаешь. — Огаста помнишь? — Паренёк, которого ты рисовал? — Да, в общем. он хочет со мной встретиться. — Так это же отлично. Развеешься хоть раз в полгода. — Нет, не отлично, я не хочу с ним видеться. — И? — И я не знаю, что делать дальше. — Не хочешь, не иди, кто ж тебя заставляет?       Льюис замолк и вернулся к меню. Он заказал шницель со сливочным соусом. Гельмерт же взял себе нечто под названием «Лабскаус», и посоветовавшись с самым важным посетителем этого кафе, заказал чайничек травяного чая на двоих. — Всё так просто? — Смотря, как ты к этому относишься. Если рассматривать все небольшие жизненные неурядицы, как трагедии, то само собой они будут таковыми. Страдать весело только первые пару дней, а дальше становится тяжко. — Спасибо, я это знаю и давно прочувствовал на собственной шкуре. — Так почему не прекратишь? — Ты не понимаешь. — Разумеется. Что-нибудь ещё? — Мне нравится кекс-лягушка.       Гельмерт подпёр щёку кулаком и принял несколько более открытую позу, после чего сделал невнятный жест свободной рукой, подбирая слова. — Я не о меню. — Досадно, потому что я о нём. — Ладно, можешь не отвечать, но в таком случае начну я. — Отлично, начинай. Почему ты приехал обратно? — Очевидно, потому что я скрываюсь от Онайской армии. — Серьёзно? — Как никогда, — сначала он имел честь сдерживать выражение собственного лица, но спустя мгновенье виляво ощерился. Луи в ответ лишь выражал презрение. — Расслабься. Просто Метранпаж — та ещё дыра. — Ты так говоришь, будто кроме Метранпажа в Онаях больше ничего нет. — А ничего действительно и нет. Степи, да девственно-чистый горизонт, населённый баранцами и одинокими хибарками. — Что, вот так просто баранцы в полях гуляют? — Да, иногда даже по городским улицам, представляешь? За это штрафовать вообще должны, но соблюдать законы неинтересно.        Позже им принесли заказы. Луи получил то, что ожидал, в то время как блюдо Гельмерта малясь сбивало с толку. Лабскаус оказался не самым привлекательным блюдом, а фееричным месивом из растёртого мяса, лука, картофеля и маринованной свёклы, которое, по словам «гурмана» представляло из себя морские традиции Южных Онаев. Каким бы нелепым этот кошмар не казался, то, с каким упоением Гельмерт рассказывал о блюде заставляло поверить в его искреннюю любовь к этой свекольно-луковой лаже. Парень решил пока держать свои колкости при себе. На вкус мясо было очень даже недурным и им действительно можно было бы наслаждаться, если бы не взгляд Гельмерта. — Фто? — Лу даже не удосужился глотнуть кусок, что жевал до этого времени. — Ничего, — Гельмерт продолжал укоризненно на него смотреть. — Ладно, — глоток, — мне пришлось ехать сюда на трамвае, потому что мой доисторический велосипед сломался. — Доисторический? Костотряс что-ли?       Луи взял ещё один кусок в рот, усердно жуя, пытаясь вспомнить, что значит слово «костотряс» в отношении велосипеда. — Мне знаком только один костотряс и он сидит прямо передо мной. — юноша посмел улыбнуться только после Гельмерта. — Ну, костотряс это велик такой, сам деревянный и колёса тоже. Он ещё выглядел, как штука для пыток. — Я не настолько старый, чтобы знать о таком. — Я предполагал. Кстати, а насколько? — Будет двадцать три. А тебе сколько? — Столько не живут. — Не стесняйся, костотряс. — Лады. Тридцать девять. Сорок в июне будет.       Луи многозначительно отвёл взгляд, театрально выдерживая паузу. — В могилу скоро. — И не говори.