Чешуя и камень

Золото такое гладкое, что в него можно смотреться, как в зеркало. Странно, думает Торин. Он ведь помнит, откуда оно взялось. Это растёкся по полу Зала Королей кипящий расплав из котлов в кузнях. Загубленная статуя, приманка для дракона. Знак его позорной неудачи. Но сейчас по сторонам не высятся колонны, по стенам не висят полотнища с родовыми узорами кланов и картинами былых побед. У золотого зеркала нет ни конца, ни края. Торин бредёт по нему, понурив голову. Давно ли? Время здесь не властно. Его неразлучная тень, близнец из исподнего мира, шагает в ногу с ним. Они смотрят друг на друга сквозь преграду. На двойнике золочёный парадный доспех: литые пластины, чеканные головы воронов, на поясе – ножны с мечом. Плечи обнимает пышный мех, лоб венчает дедова корона. Их общие шаги колеблют зеркало. Мир близнеца кривится от волнистой ряби. Словно в плавильном чане, под которым возгнетают пламя, что-то назревает в глубине. Под ногами рождается зыбь, зеркальная твердь проседает и кренится. Трещины ширятся, множатся, разбивают золотую гладь. Из разломов сочится тягучая мгла, островки и осколки плывут в ней, качаясь. Лязгает латная рукавица, скребут по золоту углы нагрудника. Съезжая, Торин хватается за изъеденный край. Снизу веет колючим холодом. Сизые пряди текут и вихрятся. Осколок запрокидывается навзничь… …и снова накрепко вмерзает в твердь. У золотого зеркала изнанка серая, как зола в сердце кострища. Одинокая башня воздетым перстом грозит небу. Старинная кладка в щербинах и сколах, против тусклого света на кромке – дыры обломанных зубьев. Тучи сыплют седыми хлопьями. Тяжко ступая, Торин попирает каменную плоть чужого мира. Волосы и мех пропахли гарью, след заметает серая позёмка. На разбитой плите у подножия в пепел ржавым пятном въелась кровь. Что-то страшное совершилось здесь. Почему он не помнит? Горьким дымом пожарища всё вокруг пропитала непоправимость беды. «Бегите…» Слово – бестелесным шёпотом из-за грани. Он опускается на корточки, трогает ещё тёплый след чьей-то смерти. Хлопья сыплются, липнут к нему, тают всё медленней. Скоро спрячут совсем. Торин вдруг понимает: это не пепел, это снег. Зима на Воронью Высоту приходит рано. Из поднебесья доносится вскрик. Он вскидывает голову. Бильбо стоит на парапете башни, крестом разметав руки. Босыми ступнями, привыкшими к ласковым лугам Шира – на обледенелых зубцах. Косматое небо за спиной зловеще рдеет. - Торин! Ты успеешь! Я держу его. Перед Торином на возвышении лежит самоцветная глыба. Опал в тонкой корке породы – великаньей мощи удар разрубил его пополам, обнажив огненное нутро. В разверстую рану сгибом переплёта вросла книга. В несокрушимом граните выбита вещая тайнопись. Торин должен прочесть её. Воскресить, облечь плотью слов древнее заклинание. Предотвратить непоправимое. Заклятье, произнесённое вслух – это бьющее в цель копьё. Это смерч, это сталь. Это щит. По гранитному полотну ковыляют вереницы кособоких, хромых строчек. Вместо торжественного чёткого устава – уродливые каракули. Мешанина чёрточек и углов не желает слагаться в слова. Рассечённое нутро опала кровоточит густым багрянцем. Торин кладёт руку на камень, напряжением воли силится заставить руны говорить. Грозная поступь сотрясает башню. Тонкая фигурка Бильбо наверху переступает по зубцам, шатается, упорно преграждает путь… чему? Всё ближе безымянная погибель. Полы кафтанчика трепещут флагами. На лбу застёгнута мифрильная цепочка, между бровей с неё свисает бусина. Внутри живёт, бьётся всплесками синевы крохотное сердечко. - Торин! Поторопись! Там, где ладонь осязала холодную крепость гранита, вдруг подаётся от нажима что-то крохкое, сыпучее. Хватает лёгкого прикосновения – табличка, свидетельница тысячелетий, раскалывается на черепки. Заравнивая пьяные чёрточки рун, глиняный прах ручьём стекает на заснеженные плиты. Древняя тайна умирает неразгаданной. - Торин! Я держу его. Беги! Тучи грохочут готовым пролиться огнём. Он бежит. Но не прочь. Бежит по лестнице, на башню к Бильбо. Ветер хлещет наотмашь. Ступени обросли ледяной коркой. Он скользит, падает, поднимается. Длинная шуба мешает, путается в коленях. Он скидывает её. Корона слетает сама. Он рвёт из ножен меч. Как будто неназываемый страх впереди – просто враг, с которым можно сойтись в поединке и победить. Занесённый клинок режет струи снежного пепла. Ветер воет сотнями глоток. Машут два исполинских огненных крыла. Торин бежит. …и уже знает, что не успеет. Бильбо начинает… выцветать. Сначала ноги, потом выше, выше. Застывает размётанный ветром подол, сереет мифрильное кружево. Мягкое тело, одежда, летящие пряди волос – всё обращается в камень. Сам Махал-Создатель, возьми он зубило и молоток, не изваял бы более искусного подобия. Он вычерпал свою силу. Гора забирает его к себе. Сердце захлёбывается кричащим ужасом. Вырвавшись на площадку, он протягивает руки. Меча в них уже нет – когда он его выронил? Серое изваяние смотрит пустыми глазами. Замерли приоткрытые губы. Торин сжимает объятие, пытается отогреть, разбудить. Роняет рукавицы в снег, гладит ладонями. Каменный Бильбо вдруг становится прозрачным – словно не из мрамора, а из горного хрусталя. По нему бегут рубчики, трещинки. Ряды и ряды одинаковых правильных ромбов, узким концом книзу. При виде их что-то глухо стучится в память. Пластинки на чешуйчатом доспехе? Лежащие внахлёст головки стрел? Из трещинок сияет свет, яростной, невозможной синевы. Он невозбранно прорывается сквозь руки Торина, сквозь тело, бьёт во все стороны неистовыми копьями лучей. Ещё миг – и нет ничего, кроме света. Руки обнимают пустоту. Отчаянный, горестный рёв обрушивает небо. Исчезают, точно смытые с холста, площадка башни, выщербленный парапет, ступени. Под ногами – блёкло-голубое ледяное зеркало. Торин бредёт по нему из ниоткуда в никуда. Колышется седая пелена метели. Он не один: следуя по пятам, выжидая, подо льдом скользит хищная тень. Близнец сбросил лживую гномью личину. Извивается шипастый хвост, рассекает воду безносая плоская морда, светят мутными фонарями глаза. Чудовище и Торин смотрят друг на друга сквозь преграду. Затишье перед броском. Кто кого? Вламывается в сознание: Бильбо. В ушах вкрадчиво шелестит: Смирись. Его не вернуть. Чей это голос – не нужно строить догадок. Торин свирепо рычит, топает по льду закованным в поножень сапогом. Шарахнувшись, тень растворяется в глубине. Не думая больше о ней, Торин ломится грудью сквозь ветер. Впереди, за летучей пепельной мглой, ему чудится тёмный горб берега, а на нём – устремлённый в небеса каменный перст. Покоряться – для слабых духом. «Я тебя вызволю. Или умру, пытаясь!» Стремительный удар ломает ледяную твердь. В туче брызг и осколков взмывает когтистая лапа. Цапает за ступню, стальной поножень сминается, как яичная скорлупа. Торин вопит от боли, съезжает, царапая льдину углами доспеха. Под ней вместо морозной полыньи кипит, булькает пузырями золотой расплав. Лапа погружается в клокочущую прорву, утаскивая Торина за собой. Вязкая жижа ползёт по ногам, достигает груди, лишает подвижности руки. Испепеляющий жар неотличим от холода. Жгучий лёд льётся в горло, заполняет лёгкие, ослепив, смыкается над головой. Глотает его… …и вышвыривает на зелёный мрамор Эребора. Из его собственных глаз на него глядит дракон. *** Сокровищница встретила тишиной. Таинственно мерцали холмы, кружили в столбах света легчайшие золотые пылинки. Они походили на стайки мошек, что погожим осенним вечером резвятся в безветренном воздухе. Сурово глядели лица вырубленных в колоннах изваяний, недобрым багрянцем подмигивали рубиновые глаза в ободах чаш, в рукоятях клинков. Клинки жаждали напиться крови. Затаив дыхание, сокровищница ждала. Нельзя, чтобы в ней снова поселилось чудовище. Нельзя. Нельзя… Слово металось внутри головы, ударялось о стенки черепа, отскакивало, звенело. Хотелось зажать уши ладонями. Руки свисали бесчувственными плетьми, не было сил их поднять. Спотыкаясь, Бильбо взошёл по лестнице на площадку. Там всё было так же, как он оставил третьего дня, когда прибирался, прежде чем перенести часть их с Торином небогатых пожитков в тронный зал. Из-под опрятно подгребленной к середине кострища кучки углей пробивалась маленькая струйка дыма. Чайник, скособочившись, висел на треноге. Поодаль от огня, рядом с лекарской сумкой Оина и моточками отстиранных от мази бинтов, ровной стопкой лежали книги. Неужели всего несколько дней назад он читал Торину про заносчивого Фрама и гномов, взявших кровавую виру за оскорбление? Делился осенившей догадкой, предвкушал удачу. Торин обнимал его, щекотал губами шею, окружал своим запахом и теплом. От воспоминания о ночных ласках наливались медовым жаром щёки. Счастье было пугливой бабочкой на ладони. Дохнул погромче – вспорхнуло, улетело, не поймаешь… Сердце глухо заныло. Уже давно привычная боль по-хозяйски обосновалась внутри – но сейчас почему-то добиралась до сознания издали, сквозь преграду. Чувства и мысли вязли в сонной пелене, то, что прежде резало в кровь, превращалось в тупые, почти безболезненные тычки. Подумалось: наверно, нужно поблагодарить кого-то за милосердный подарок. Владыку гномов? Гору, решившую помочь ему выполнить обещание? Вяло размышляя над этим, Бильбо подошёл, наклонился над книжной стопкой. Скользкий пол сразу же поехал из-под ног, стены начали запрокидываться. Так уже бывало с ним в первые дни после удара по голове. Он торопливо зажмурился, чтобы не загреметь головой вперёд, нескладно ткнулся в пол коленями. Посидел, не открывая глаз, пока мир возвращал себе неподвижность. Потом убрал бинты в сумку, отодвинул в сторону. Нечаянно задев локтем, чуть не сшиб верхнюю книгу. Поправил покосившуюся стопку. За сумкой, под свёрнутым пустым мешком из-под припасов, дожидалась своего часа вещь, ради которой он сюда пришёл. Жало. Меч, в неумелых хоббичьих руках однажды спасший Торина. Снятый с пояса в первый же день, убранный с глаз долой – от кого обороняться здесь, в Горе, где кроме них двоих никого нет? Сегодня он окажет Торину последнее благодеяние. Прекратит напрасную му́ку, освободит из клетки, в которую заперло его чудовище. «Скорее», подгонял настойчивый голос. «Скорее». Вынув из ножен, Бильбо держал меч на ладонях. Думал про бледное, мокрое от испарины пятно на груди. Единственный изъян в драконьем панцире. Он заботливо подложил туда тряпицу, чтобы верёвки не натёрли кожу. Как наберётся решимости приставить к нему острие? Как нажмёт, вдвигая клинок в тело? Как найдёт мужество своей рукой оборвать самую дорогую жизнь? По окаёмке зрения светящимися червяками мельтешили синие сполохи. «Торин ждёт. Он доверился тебе. Не обмани!» Голос, без сомнения, был прав. Но Бильбо не мог заставить себя двинуться. Сидел на пятках, смотрел на своё отражение в полированном зеркале клинка. От незаметного дрожания рук оно кривилось, вытягивалось. Когда орки рядом, Жало светится синим, как глаза Торина. Занятно. Почему эта мысль только теперь вдруг явилась на ум? От рукояти узором спускалась насечка – исполненный тончайшими штрихами завиток, похожий на усик вьюнка. В точности такой же усик, только крупнее, украшал клинок Оркриста, торинова меча. Бильбо рассмотрел однажды на привале, когда Торин точил его, протирал промасленной тряпочкой драгоценное лезвие. В груди укололо больной сладостью. Даже их мечи были друг другу родными. Он прикрыл глаза, трудно вздохнул. Положил Жало на пол у колена. Рукоять тихонько звякнула о камень. Нет, он не струсил. Не отрёкся от обещания. Он просто ещё немного повременит. Самую чуточку. Каждый миг – ещё один украденный у смерти вдох, ещё один удар сердца. Скоро они расстанутся, чтобы больше не свидеться. Никогда, даже на неведомых путях по ту сторону смерти. Даже после конца времён, в Обновлённом Мире, в который верят дети Махала. У каждого народа свой удел. Ни словом, ни смекалкой, ни отмычкой не открыть Взломщику чертогов гномьего Владыки… Щёку что-то пощекотало. Мимо лица, невесомо паря, на пол слетел длинный серебряный волос. На одном из кончиков тлела искра. Из неё возник голубой язычок пламени, побежал, разгораясь. Бильбо ахнул, накрыл его горстью. Пальцы стукнулись в холодный мрамор. Он приподнял руку – пол был чистым. Ни волоса, ни следа сажи, ни крошки золы. В голове гудело, от одного уха к другому бултыхался прокисший кисель. Взгляд бесцельно блуждал, ища, за что бы зацепиться, дать пищу неприкаянному рассудку. Дымок над костром. Надо же – столько дней прошло, а где-то в глубине теплится огонь. Полезная штука этот горный уголь. Почему бы хоббитам в Шире не покупать его у гномов? Дочиста отмытая сковорода, деревянный половник. Чайник на крюке понурился исцарапанным носиком. Был бы полон – натекла бы лужица. Но с их последнего завтрака воды в нём осталось всего ничего. Взгляд приклеился к жестяному боку в пятнах копоти. Раздёрганные петельки мыслей собирались воедино, на них завязывались узелки. Чайник. Костёр. Да. Хорошо бы выпить горячего. Который уже день он не утолял жажду ничем, кроме воды из подземных источников, ледяной до судорог и ломоты в зубах? Как знать? Он согреется душистым чаем – и дело, ошеломлявшее невозможностью, станет ему по плечу? Обманчивое хмельное облегчение ударило в голову. Вот же она, нашлась! Всамделишная, невыдуманная причина для отсрочки. Ещё несколько честно откупленных у судьбы минут. Торин поймёт. Не упрекнёт его. Он огляделся. Искал намёка, знака о том, что Гора с ним согласна. Равнодушная золотая пустыня молчала. Подпирающий колонну коленопреклонённый воин хмурился с осуждением. Глаза в залитых тьмой глазницах светили синим. Откуда-то потёк туман. Бильбо зашарил, наугад вытащил один из мешочков с травяной смесью. Не скупясь сыпанул в кружку. Подполз на четвереньках, оживил костерок. Тот занялся легко, ни дать ни взять тоже обрадовался. Проворный огонь принялся облизывать донце. Бильбо снял крышечку, кинул на пол, она откатилась. Он стал наблюдать, как на стенках появляются и растут пузырьки. Кипяток забурлил слишком скоро. Эх же ты, недогадливая тетеря! – укорил себя Бильбо. Почему не додумался сходить к источнику, наполнить чайник заново? Над кружкой завился благоухающий пар. Запах бередил что-то внутри, оно ворочалось, силясь проснуться. Кружка была та самая, из которой пил Торин. Помнила тепло и прикосновение его губ. Когда Бильбо приложит к ней свои губы – приснится ли Торину поцелуй? - Бильбо!.. Это Торин зовёт его. Он слишком долго медлит. Нужно спешить. Туман перетекал, рвался клочьями. Бильбо поднял кружку, расплескал, понял, что не удержит. Поставил обратно. Что-то зрело, протачивало себе путь на свободу, словно запертый обвалом родник. По щеке ползла первая горячая капля. - Бильбо! Ты слышишь? Затопали быстрые, чуть прихрамывающие шаги. Два знакомых голоса перебивали друг друга. - Гэндальф! - Эй, Гэндальф, скорее!.. Звуки то доносились ясно, то смазывались в невнятный, перекатывающийся в голове гул. Рука схватила за плечо, затрясла так, что голова запрыгала, как спелая груша на ветке. - Здесь Бильбо, с ним что-то неладно! В поле зрения вплыло лицо. Растрёпанные вихры, тёмные от щетины щёки, внимательные, встревоженные глаза. Кили. Кили?! Ошпарило ужасом. - Нет-нет-нет, ты… зачем ты здесь… Торин же… нельзя, вам с братом нельзя… уходи!.. уходи! Мелькнуло, взвилось что-то серое. Ветер прошёлся по волосам. Кили отмело в сторону. - Вы, двое! Чтоб моему посоху заплесневеть!.. – Повелительный окрик родил эхо в колоннах. – Кому было сказано?! Пока я не очищу золото, даже близко сюда не суйтесь! - Но мы же здесь были уже! - И ничего! - Гэндальф, - заплетаясь, умолял Бильбо. – Уведи их отсюда. Уходите. Вы все, уходите… - Что с ним, Гэндальф? Он на привидение похож! - Бильбо, что случилось? Где Торин? - Спаси меня все благие силы! Я уже не удивляюсь, отчего ваш дядя седину нажил до срока! Мало того, что сбежали и увязались за мной. Оин мне бороду выдерет и не посмотрит, что волшебник. Сейчас хоть под руку не лезьте! Голоса отдалились, слились в бессмысленное бормотание. Всё снова начал заволакивать подсвеченный синим туман. Спящий Торин на троне. Он ждёт. Нужно идти. Рассудок пытался отдавать приказы оцепеневшему телу. Выходило жалкое трепыхание. Бильбо завалился набок, упёрся ладонями, поскользнулся в лужице чая. Большие твёрдые руки обхватили, выпрямили, стиснули клонящуюся голову. Сквозь синеватые кудлы вновь проступило лицо. Седая лохматая борода, хмурые брови, прорисованные тенью борозды морщин. Глаза поймали в плен. Вбуравились в самую глубь, зацепили что-то, потянули на поверхность. - Вернись, Бильбо! Одна ладонь распрямилась перед лицом. Даже на расстоянии от неё исходила сила – Бильбо ощутил, как навстречу толкнулся тугой валик сжатого воздуха. - Вернись! Гэндальф добавил несколько слов на незнакомом, певучем наречии. Сложил пальцы и всей щепотью, резко и коротко, будто клюнул, ткнул в середину лба. Бильбо подбросило. От места удара стрельнули трескучие искорки, поставившие дыбом все волоски на теле. За лобной костью что-то стремительно взбухло и прорвалось, вспышка рассыпалась роем световых точек. Бильбо заморгал, прогоняя их из-под век. Гэндальф выпустил его голову. Отодвинулся, уселся напротив, разгладил одеяние на коленях. - С возвращением, друг мой. Бильбо смотрел в улыбающиеся глаза, оглушённый и уничтоженный внезапно наступившей ясностью. И захочешь – уже не спрячешься, не юркнешь назад, в спасительное убежище тумана. Гэндальф нагнулся, подобрал кочергу, взялся ворошить угли. Пламя пыхнуло, затрещало. Разорвав оцепенение, Бильбо дико метнул глазами по сторонам. Сверкая нагим лезвием, у правого колена лежал меч. Живая змея, готовая ринуться и ужалить. С хриплым криком Бильбо схватил его, отшвырнул прочь. Меч угодил на самый край, качнулся, упал. Было слышно, как внизу зашуршала, осыпаясь, горка монет. Бильбо затрясся, сгорбился, закрыл лицо ладонями. Ручей пробил запруду. Ледяные пальцы обжигала солёная влага.