Дама Червей

Дазай сидел у окна, закинув ногу на ногу. Прошло почти три года. Три, бесконечно длинных, совершенно бесполезных года. На лице играла несколько самодовольная улыбка, но глаза были даже не равнодушными — грустными. Чуя Накахара, отныне служащий в новой должности, не раз замечал такие перемены в Дазае после того, как Эйми погибла. Было ощущение, что босс не успел сказать ей что-то, быть может, сделать. Чуя видел, как Дазай медленно менялся на глазах — и, пусть внешне вроде оставался прежним, внутри него что-то ломалось. Да и, если говорить откровенно, вся Портовая мафия как-то слишком сильно переменилась. Безразличный взгляд сестрицы Коё и настороженность Гин, молчаливое презрение Осборна и чудовищная сила Акутагавы, его собственные чувства — всё представлялось каким-то размытым, незначительным и не вполне понятным. И чем бы он ни занимался, что бы ни происходило, в голове оставалась одна мысль: «Как хорошо, что Мори-сан ушёл раньше». Хотя, насколько это было справедливо, никто не знал. Сама Эйми, пожимая плечами и отчего-то повторяя интонации Дазая, говорила, что была нужна Огаю ровно для того же, для чего и предыдущему главе Мафии. Нынешний босс это подтверждал в лёгкостью и свойственной ему ослепительной уверенностью. Подтверждал. До тех пор, пока она была жива. Дазай мыслил иначе. Всё это время он отчаянно пытался понять почему, почему Эйми не изменилась. Почему осталось той маленькой девочкой, которая когда-то так улыбалась ему. Почему эта проклятая девочка проснулась в ней именно тогда. Почему она спасла его. Почему снова вытащила с того света и почему на этот раз ценой собственной жизни. Почему и за что она любила его? Это было слишком на неё не похоже. «Хотя, после смерти Владимира Набокова она вообще мало чем на себя походила». — Ну что же. Думаю, стоит навестить старого друга. Верно, Чуя? — улыбка широкая, манящая, но глаза (такими они особенно казались в полумраке комнаты) чёрные и безжалостные. — В Портовой мафии принято возвращать долги в десятикратном размере, босс. Он кивнул. — Позови Акутагаву. Всё начиналось в июне. Как забавно сошлись карты: обе точки невозврата наступили в один месяц с разницей в семнадцать лет. Они родились в июне, Огай Мори, давший им приют, умер в июне. Закончилось всё в сентябре. Когда почти бесславно ушла из жизни Эйми Ямада. Месяц яркий, бесконечно долгий, догорал на глазах множества связанных одной судьбой людей — и связанных, кажется, одним человеком. Месяц страшный, наполненный болью — и кровавый, отчаянный, коварный в своей ослепительности. Против воли в глазах каждого гасла надежда — гасла стремительно, умирала, с болью вырывалась из сердец. Тогда Дазаю впервые пришлось пожалеть о принятом ещё в детстве решении. О, самоуверенность? Опрометчивое и глупое, невероятно глупое чувство. Непривычное для человека, привыкшего слушать разум — но с ней невозможно было действовать правильно. Только спонтанно. Только рискованно — и плевать, кто чем рисковал. С ней невозможно было ужиться. С ней невозможно было контролировать всё. С ней невозможно было планировать. С ней невозможно было мирно существовать. Только любить — любить одуряюще и отчаянно, и ещё сильнее и отчаяннее ненавидеть, проклинать, чтобы вновь вспоминать об обещании, данном самому себе перед невидимым Богом. Быть может, сейчас эта праведная грешница там, среди столь же беспринципных? Дазай мотает головой, отрицая собственные злобные мысли: Эйми погрязла в этом болоте не меньше, чем он сам. Не меньше. Но и явно не больше. Закрывать глаза на проблемы, действия и право на существование Эйми априори было неверным. Она знала свою цену, но за всю жизнь так ни разу и не признала её и не попыталась продаться подороже. Не воспользовалась… Для чего же тогда вообще ей нужна была власть? В теперь уже очевидном ответе на этот вопрос скрывалась вся жизнь Ямады Эйми. Ни для чего. Она не была ей нужна. Никогда не нужна была — и потому Эйми, будучи способной её получить, никогда к ней не стремилась. Дазай играл. Играл постоянно и безостановочно; просил о чём-то, зная, что она не сможет отказать ему. Знал, что попросит убить себя — убьёт: сиганёт с крыши, застрелится, вонзит кинжал в своё сердце. Сделает, даже не пожалев об этом. К сожалению, касалось это только лично её, на других не распространялось. Потому она не стала псом, потому же и умерла. И сейчас Осаму Дазаю казалось, что он провалился на днище — за эти несколько лет стало ясно, что они двигались вперёд только пока были вместе. И Чуя, и Гин и даже Акутагава теперь уже казались ему выше и сильнее. Потому что он позволил отнять её у себя. Осборн, смотрящий бесстрашно и презрительно-равнодушно, гнева не вызывал — вызывал раздражение. Он же хотел как лучше, да? Оправдание это теперь не работало. «А теперь что?» Могила — серый, бесчувственный камень. Влажная чёрная земля. И надпись, такая чертовски отвратительная надпись: имя и фамилия, дата. Вернее, две даты — и равнодушная черта между ними. Она и умерла вместо него. — Как объяснишь это? — лёгкая ухмылка. Он, сидя спиной к камню и опираясь на него, закидывал голову и смотрел вверх. — Кто бы знал, что тебя терять будет так больно. Ветер крутил листьями. В парке оранжево-красные деревья походили на пламя. Сентябрь и в природе, и в его жизни уже не горел — догорал. Догорал и Осаму Дазай. Эйми любила, потому всегда держалась подальше. Дазай отталкивал, потому что так проще, потому что так правильнее. Потому что она была слишком похожей на него, слишком опасной. Его раздражала и её слабость, и её сила. Раздражала? Пугала. Он помнил, как стягивало живот, когда она рыдала, хватаясь за стены. Эйми плакала, его Эйми. Когда смотрела на него загнанным зверем и ничего не находила в его взгляде. Когда шла к старому боссу, слабо улыбаясь. Как он слышал её крик. Так Дазай сам пытал своих жертв позже. Помнил, как смотрел на неё после первого убийства. На маленькую, зашуганную, но уже совсем другую. Она снова позволила увидеть ему, Дазаю, свою слабость. Она боялась своей силы, боялась до самого последнего дня. Она не хотела убивать, но свет жалил. А на дне оставался он. И Эйми без колебаний оставалась с ним и загораживала от окружающих опасностей. «Потому что ты должен жить». — Тебя теперь нет, я думаю, что должен сказать хотя бы «спасибо». После появления Достоевского стало очевидным то, что чья-то кровь должна была пролиться. Выжить вдвоём не получалось, и Эйми поняла это раньше. Эйми Ямада решила, что прольётся её кровь, поэтому она не жалела о своём уходе. Прямо перед смертью широко улыбнулась — так, что Дазай замер — такой он её не видел. Такой неожиданно беспомощной, такой хрупкой и красивой показалась она ему в этот момент. С дырой в черепе… И за этот момент он никого не мог простить. Фёдор ли Достоевский или весь мир будет его врагом — плевать. Он уничтожит всех. Жерар Вильфор — незначительная пешка на пути к Достоевскому, и пусть вся Мафия считает иначе, пускай… Он решил, что непременно отомстит ему. И себе тоже, разумеется…

***

Акутагаве сулили прекрасное будущее. Почтительно склоняли головы, тихо перешептывались, называя его надеждой организации. И трепетали от одного взгляда на юного — ученика ли Дазая — убийцу. Только вот почти никто из них не помнил с чего именно он начинал. Акутагава помнил… Помнил и до сих пор чувствовал почти физическую боль от заживших травм и оставшихся по всему телу шрамов. Никто никогда не пытался действительно помочь. И Акутагава был в праве гордиться тем, что сам создал свою жизнь. Не без пинка, не без подтягивания наверх со стороны окружающих, но кто в их мире достигал высот иначе? Во всяком случае никто его не поддерживал. Максимум, до чего снизошёл учитель — сказал, что всё получится, если мучаться достаточно долго. Эйми зашла немного дальше, однажды попросив забывать о мире хотя бы иногда, помнить о своих собственных проблемах. Но Эйми Ямада умерла, и Акутагава не считал разумным следовать её наставлениям. Хотя в одном и Дазай, и Ямада однажды сошлись: оба считали, что наделяя Рюноске силой, судьба — или кто там — обделила его терпением. Такого мнения придерживалась и Гин. Впрочем, сейчас это было не так важно. Сейчас было важно выполнить миссию. К своему удивлению, за последние три года Дазай-сан впервые приказал выяснить о деле всё, что можно было. К разведчикам же наведываться не приходилось со времён вступления в Мафию, со времён Эйми Ямады. — Акутагава-сан, добрый день. — Мне нужен Осборн. — Капитан у себя. Останавливая расторопного паренька, Акутагава процедил только злобное: — Не нужно докладывать. В несколько широких шагов преодолев всё помещение, он почему-то сопоставил ощущения с воспоминаниями. Эйми Ямада никогда не была очень уж практичным человеком. Опираясь на чувства и ощущения, она оставалась человечной, но загибалась с каждым годом. И вот, чем это закончилось. «Не так что-то». Взгляд, тем не менее, не изменился. Презрительно осмотрев всех, находящихся в офисе, он не без сожаления отметил только две пары глаз, смотрящих также в ответ. «Трое. Из тех, кто с самого начала служил под началом Ямады-сан, осталось только трое. Они воистину её люди, только они могут смотреть так». — Не ожидал увидеть вас. И резкий, оглушающий ответ: — А я не собирался приходить. Яда в голосе столько, что любая кобра позавидует. Рюноске презрительно хмыкнул, сверху вниз смотря на развалившегося в кресле Осборна, на его стеклянный взгляд и седую прядь прямо надо лбом. — Мне нужна информация. — Идите и возьмите, я мешаю что ли? Парень цыкнул. — Кажется никто из разведчиков так и не понял, где их место. Осборн наклонился к столу и, кряхтя, словно очень нехотя, встал. — Если у вас всё, прошу на выход, я работаю. Осборн хорошо по опыту жизни знал, что людей, подобных Акутагаве, более всего задевает пренебрежение или, на крайний случай, старое доброе игнорирование. — Ты… — он хотел добавить что-то ещё, но почему-то замолчал, остановив взгляд в одной точке стены. Осборн ухмыльнулся и плюхнулся обратно в кресло словно от бессилия. Ему, определенно стоило ожидать того, что кто-то однажды заметит и наличие жерди, и характерный деревянный шкафчик на стене. — Да, это Ямада-сан. Подойти ближе Акутагава не решился. Вмиг стало как-то страшно, словно за дверцами было то, что могло убить в любую секунду, стоит только приоткрыть их. Осборн улыбался. — В курсе, что босс с тобой сделает, если узнает? — Пусть. Я остаюсь членом Мафии и подчинённым Ямады-сан. Боссу я не приносил присягу, — он пожал плечами. — Ты любил её? — нерешительно спросил Рюноске, покосившись на Осборна и будто бы надеясь найти понимание хотя бы в нём. — Любил… Любил настолько, что хотел убить себя в тот же момент, когда она перестала дышать. — Что же остановило? — Ямада-сан умерла бы зря. Оба одновременно тяжело выдохнули, подумав о своём, и встретились взглядами. — И почему же вы все так ей одержимы? Осборн снова улыбнулся и пожал плечами. — Ты тоже любил и уважал её. — молчание. — Уважал и любил. И это не преданность Дазаю мешает тебе признать это. Нынешний ты не можешь простить ей то, что она пожалела тебя. Оба вновь синхронно тяжело вздохнули. — Не знаю в курсе ли вы, но босс основательно взялся за Жерара Вильфора. И он разберётся со всем, что ещё осталось от Мимика, — уверенный тон и искренняя вера. Вера в себя. Вера в могущество своей организации. Вера в своего босса и его правоту. Осборн хмыкнул и провёл рукой по голове, откидывая волосы назад. — Эйми Ямада уже мертва. И мстить за неё, — он запнулся, явно задумавшись над чем-то очень важным. — Крайне бесполезно. Она не желала убивать зря. — Но не жалела, — огрызнулся Рюноске. — Ни Эйми Ямада, ни кто-либо из нас не выбирает противников. Мы все уничтожаем преграды на нашем пути. И Ямада-сан тоже. — Знаю, — тяжело выдохнул Осборн. — Но никто не знал её достаточно хорошо, чтобы судить о ней. Даже Дазай-сан.

/Flashback/.

Она его восхищала. Восхищала до трепета в груди, до тошнотворного волнения, от которого восторг внутри разливается, словно гордость берёт; и пусть это было наивно и неправильно, — Осборн уже не маленький глупый мальчик! — Эйми Ямада, человек в огромном мире, стала для него смыслом жизни. Хотелось хоть раз понять, каково это — быть с ней на равных. Постараться превзойти, пошутить как-то несмешно, но простительно. Просто быть рядом — лишь для того, чтобы знать, что всё в порядке. Чтобы защитить. Лишь её одну он не смог победить — и не смог уберечь. — Ты бы ничего не изменил, — надменно сообщает Набоков, впрочем, не зло. — Ты слишком слабая фигура в этой партии. Откровенно сказать, порой даже лишняя. Лишняя. Бесполезная. Навязчивая. Мешающая. — О, правда? — раздражённо отвечает Осборн. — Каждая фигура оттягивала трагичный финал, разве нет? Стоя напротив опирающегося на стену Набокова, Осборн почему-то даже не чувствует удивления. Спасла, защитила — он не знал как, но это было похоже на Эйми Ямаду. И первый же вопрос, заданный Набокову с глупой, почти слепой надеждой, остаётся без ответа. «Она жива?» — Ты сыграл важную роль, не спорю. Ты не раз выручал нашу дорогую общую подругу из беды. Вот только, — наклоняясь, Набоков переходит на осторожный шёпот: — ты сам хотел этого? Хотел такой жизни? Хотел, чтобы всё так закончилось? Тишина на мгновение оглушает — и Осборн, кажется, слышит стук собственного сердца. Темнота. Крохотная лампа. Однотонные стены. Всё это он видит насквозь. — Я детально изучил всё, что находится вокруг, — уверенно заявляет он. — Себя — в первую очередь. И тебя, Владимир Набоков, тоже. Набоков только усмехается. — Я знаю, что ты не так прост, как кажешься. Твой дар, кажется… — Рентгеновское зрение. — Невероятно практичная вещь, — одобрительно кивает он. — Она вас выручила однажды. О, Осборн помнил этот день: помнил ту таинственность и трепет, страх за жизнь — свою и чужую, слишком дорогую; помнил, как шептал подсказки, видя устройство замка насквозь, работая умелыми пальцами; помнил, как осторожно заметал следы. И Эйми Ямада была рядом. — С того момента многое изменилось. — Изменилось, не спорю. Впрочем… Ты уверен, что на этом всё закончится? — Я, скорее, убеждён в обратном. Его жизнь, после появления в ней способности стали называть метаморфозой. Осборн, считавший, что лучше скрыть факт знания устройства всего подряд, не смог вовремя понять, до чего доведут его привычки: открывая замки и двери без особого труда, быстро подбирая ключи, Осборна сочли чуть ли не взломщиком, способность его прозвали также. Изменить это подростку, апатичному и уставшему подростку, было почти невозможно. Впрочем, Осборн к этому и не стремился. Столкнувшись с осуждением общества, он сам не понял в какой именно момент окончательно от него отделился. Ощутить и осознать преследовавшее ранее одиночество Осборн смог только в Портовой мафии. А Эйми Ямада, такое же отверженное большинством существо, как никто другой понимала его. Их общение, исключая работу в офисе, состояло из задушевных разговоров (которые проходили обычно за бутылочкой крепкого алкоголя) и философских рассуждений. Начиная разговаривать, они с полуслова понимали друг друга, но часто оставляли беседы незаконченными, оборванными. — Скажите, Ямада-сан, кому вы служите? Эйми посмотрела на него и выдохнула. — Не важно, кому я служу. Важно то, с кем я останусь. А останусь я на стороне Дазая — ты и сам знаешь. Мори-сан никогда не любил меня, держал рядом для собственной защиты — факт не особо известный, но довольно очевидный. Но я сильно должна ему. И я была первой, кто встал перед ним на колени. Я первая признала его своим лидером. — Ваши отношения за рамками моего понимания, Ямада-сан. — Не думаю, что это вообще должно волновать тебя. Он кивнул и задумался, а наблюдавшая за ним Эйми с трудом сдержала улыбку. — А вы жалели тех, кого убивали? — Никогда. Но, Осборн, я и не убиваю просто так.

/End flashback/.

Став капитаном разведки спустя два дня, после смерти Эйми, Осборн твёрдо решил, что никогда не будет жалеть и сомневаться. Будучи человеком способным, выбирать ему всегда было труднее остальных: из тысячи предоставленных вариантов верным чаще всего оказывался один, а найти его зачастую было слишком сложно. На похоронах не было почти никого: Лерой и Агни, сам Осборн и Озаки Коё — гость самый неожиданный. В нынешней ситуации наплыва он и не ожидал, но так… Осборна брала злость и почти что било дрожью. Как? Почему? Почему так получилось? Почему с ней? Из всех людей, самым страшным преступником совершенно безосновательно объявили самого близкого ему человека. И это даже не потому, что так хотелось боссу, а потому, что Эйми Ямада умерла — вину на неё скинуть было проще всего. «Это расплата за слабость. Это силa могущества». — Тебе обидно? — Коё тяжело выдохнула. — Все они… Все мы живы благодаря ей, он надолго замолчал, а потом заговорил очень медленно и тихо: — Ни Дазай-сан, ни Накахара-сан, ни даже Гин… Никто не появился. — Не стоило ожидать, — Коё улыбнулась и посмотрела на свежую могилу. — Я рада, что Рюноске оказался умнее Гин и не пустил её. Эйми бы этого не хотела. Эйми вообще не хотела, чтобы кто-то увидел её смерть. Они посмотрели друг на друга, и Коё пожала плечами. Во всяком случае, Дазай организовал похороны, а не просто забыл о случившемся. — Но тем не менее вы здесь, — чёрный костюм и галстук — вещи для Осборна непривычные, потому совсем неторжественные, а сейчас пропитанные дополнительной скорбью. Он поёжился. — Не смогла себя заставить и сейчас чувствую себя виноватой.

***

Чуя, во многом винивший себя в смерти Эйми, пытался найти утешение в Гин. Присматривая и, чем мог, помогая ей, он хоть и ненадолго, но чувствовал себя менее виноватым. Чуя собственными руками уничтожил три четверти одарённых, Порча разнесла половину города, но и это его не успокоило. Стоящая перед глазами, рассыпающаяся в пепел Эйми, приводила в ужас и побуждала к действию. В тот же день Накахара получил разрешение своими руками разделаться с оставшейся частью Мимика. Не смог, не защитил — Эйми Ямаду, которую так хотелось убить буквально месяц назад, сейчас он разве что не оплакивал. «Умерла, умерла, » — мысленно повторял он и сам не верил. Безжизненная кукла и верный напарник, друг и любимый человек — Эйми даже улыбалась ему иногда и всегда, всегда смотрела одинаково печально-нежно. Почему она спасла его? Ради чего, ради кого? Чуя знал о её любви к боссу и сейчас больше всего осуждал её за эту любовь. «Трус. Идиот». На похороны прийти он так и не смог. Хоронить было нечего. Поэтому рядом с Мори-саном и Рандо просто закопали пустой гроб. Руйко исчезла следом за хозяйкой и найти её не представлялось возможным, хотя Чуя нет-нет, да посматривал в небо, надеясь однажды увидеть питомицу бывшего друга. — Зачем? — тихо шептал Чуя, надолго задумываясь о чём-то, но тут же замолкал. Эйми Ямада свой путь выбрала сама. Оставалось оберегать Гин Акутагаву которую Эйми так любила. Других идей у Чуи не было.

***

Море плескалось у подножия высокого уступа, на котором находилось кладбище. Волны шумели, разбиваясь о камни. Солнце не слепило, но настойчиво грело, будто этим самым теплом компенсируя облачное, явно на дождь, небо. Ветер шелестел в листве какого-то дерева. Сирин, осмотрев его, снова пожалел о том, что в растениях не очень разбирается. Прямо под ним виднелась могила. Кто-то умер… Ушёл в другой мир и больше никогда оттуда не вернётся. И этот человек мог только оставаться в памяти. Если было в чьей. Эйми Ямаду было кому помнить. Из-за неё босс даже войну затеял. Только вот нынешние действия не оправдывали, наоборот, усугубляли его прошлые грехи. Месть за Эйми Ямаду? А не себе ли он мстить должен? Мужчина облокотился на ствол, задумчиво подняв голову. Ему было уже двадцать шесть, а что творилось в этом мире до сих пор понять не получалось. Он грустно улыбнулся и сказал: — Ямада Эйми. Я уехал на неделю, а ты умудрилась так вляпаться. Что за человек? Ответом ему была тишина, которую с почти равными интервалами нарушал шум волн и листьев. Кладбище Портовой мафии вообще было поразительно светлым и ухоженным местом. Красивое расположение, приятный воздух… Он ещё раз неуверенно огляделся, проверяя точно ли на кладбище он пришёл. Да, могильные плиты присутствуют, значит всё верно, а прямо перед ним самая угрюмая на вид: «Ямада Эйми». Совершенно не соответствует это место той Эйми, которую Сирин хорошо знал. Она была странной, не спорит, но несмотря на все свои минусы он видел в ней хорошего человека. Не могла же она просто так помочь ему? — Здравствуй, Владимир Набоков, — послышался тихий голос откуда-то из-за спины. — Или лучше говорить «Сирин»? Молодой человек открыл глаза, посмотрев на девушку. — Вера? — Мы давно не виделись? — она улыбнулась и взяла вторую за руку. — А мне тут дело привалило. Думала, тебя заинтересует. Набоков как-то странно улыбнулся и кивнул. — Знаю. Некоторое время они стояли молча, смотря на могилу. — Почему Сирин? — первой нарушила молчание Вера. Набоков кашлянул, принял самый серьёзный вид и тоном учителя, объясняющего урок, ответил: — Сирин — райская птица из легенд. — И? — насмешливо уточнила Вера. — У тебя фетиш на птиц? То за совой какой-то по всей Йокогаме скачешь, то сам птицей прикидываешься. Он надулся совсем по-детски. — Во-первых, Руйко — не какая-то сова, а мой друг. Во-вторых, Сирин — придумал Дима, а не я. — В вашем сыне я не сомневалась, — вновь сказала Вера. — В нашем сыне, — поправил он. — В нашем сыне, — устало согласилась она. Они вновь долго молчали; смотрели сверху вниз — почти не моргая — на могилу. И каждый, наверное, думал о своём. Только вот оба вновь понимали, что Портовая мафия действовать уже начала, а значит, они тоже уже были втянуты в эту интригу. — Для трупа, пожалуй, ты прекрасно сохранился. — Сочту это за комплимент, — Набоков нахмурился, засунув руки в карманы и перевел взгляд на Веру. Начиналась новая история. И ему, как драматургу собственной жизни, это было прекрасно ясно. Начиналась игра с Дазаем Осаму и Фёдором Достоевским, в которой он решил принять участие.