Лимонное мороженое

      Степан не понимал, что вообще происходит, и от этого на душе делалось хуже, чем просто хреново. В голове царил такой кавардак и совершенно непонятно, как все эти хаотичные мысли разложить по полочкам.       То, что он небезразличен Леониду, теперь уже стало ясно, как день. Но после того случая в душе парень старался обходить Степана десятой дорогой. Совместного дела тоже, как назло, не предвиделось, и Степан решил взять инициативу в собственные руки, пока душевная боль не поглотила его основательно и насовсем. Тогда могло произойти все, что угодно и Данилов это прекрасно понимал. Самое безобидное, что могло случится — Степан бы написал заявление об уходе, и исчез бы навсегда из жизни Леонида, постарался бы все забыть и начать жизнь с нуля. А худшее… Думать об этом не хотелось.       В общем, в этих странных отношениях пора ставить жирную точку и что-то решать. Кивнув собственным мыслям, Степан уверенно направился в лабораторию, где, по его сведениям, находился старлей.       Леонид сидел на краю стола, держа в руках красную папку и, судя по сошедшимся на переносице бровям, что-то сосредоточенно изучал. Вот он чуть прикусил нижнюю губу, и Степан проглотил вязкий комок, подавляя в себе лютое желание поцеловать Лёню. Набрав в грудь побольше воздуха, Степан сказал: — Старлей, можно тебя на два слова.       А затем он развернулся и пошел в сторону пустой переговорной. Он прекрасно знал, что Леонид последует за ним, ведь иначе бы пришлось объяснять все Холодову и Амелиной, которые недоуменно переводили взгляд с Данилова на Субботина. Если бы Лёня проигнорировал просьбу Степана, Амелина бы впилась в него пиявкой, желая выяснить, что происходит, а этого старлей уже точно не мог допустить.       Когда за парнями захлопнулась входная дверь, Степан, повернувшись к старлею лицом и вперив в него глаза, в которых полыхал огонь, заговорил: — Лёнь, что происходит? Ты набрасываешься на меня с поцелуем, а на следующий день делаешь вид, что ничего не было, и вообще я для тебя словно бы пустое место. Может, объяснишь наконец-то, какого лысого черта все это значит? — Я сам не понимаю, Стёп, — ответил Леонид, не смея взглянуть Степану в глаза. — Ты мне правда нравишься. Даже больше, чем просто нравишься. Но с Кириллом мы почти два года вместе. Он любит меня, и я не хочу причинять ему боль. — А мне? Мне ты значит хочешь ее причинять? — в груди жгло. Чтобы не выдать всей гаммы чувств, которые лютовали внутри него, Степан стиснул зубы и скрестил руки на груди. — Нет, конечно! — вспыхнул Леонид и судорожно потер лоб. — Черт, я правда сам запутался. Прости! — В общем так… — в голосе Степана слышалась угроза, и Лёня непроизвольно сделал шаг назад. — Вали к своему Кириллу. Как говорится — совет да любовь. Но никогда, слышишь, никогда больше не подходи ко мне. Я знать тебя больше не желаю.       Пройдя мимо Субботина, едва не задев его плечом, Степан вышел прочь. Сердце полыхало. Степан думал, что больнее не бывает, но он ошибался. Боль была просто адской. Казалось, что у него внутри растекается кислота, плавит кожу, кости и превращает его самого в кисель. Он не помнил, как тогда пришел к Рогозиной, бросил на стол заявление об уходе (вроде бы она даже что-то говорила ему, но слов он не слышал), не помнил, как оказался у себя дома на смятой постели. Он лежал, вцепившись зубами в подушку, и отчаянно пытался удержать рвущийся на свободу вой. Он силился угомонить бурю, бушующую у него в душе, и ту невыносимую горечь, которая навалилась на него, словно цунами.       Легче не становилось. Поднявшись с постели, Данилов на ватных ногах побрел в ванную и как был, в одежде и обуви, забрался в нее. Включив холодную воду, Степан подставил разгоряченное лицо под упругие струи, надеясь, что холод поможет прийти в себя. Ледяные капли воды били в лицо и смешивались с горячими слезами, которые хлынули из глаз Степана. Обняв колени, он содрогался в рыданиях. Боль не отступала. Она въелась под кожу, пробралась в самые потаенные уголки души и тела, сплелась с нитями ДНК, намереваясь остаться со Степаном до самого конца.       Почувствовав наконец-то зверский холод, Данилов тряхнул головой и, с трудом выбравшись из ванной, направился на кухню, оставляя за собой мокрые следы. Он открыл холодильник, извлек из него початую бутылку виски и сделал большой глоток прямо из горла. Пищевод, а затем желудок, обожгло, но это совершенно не важно. Главное перестать ощущать терзавшую его душевную боль и вытеснить из сердца любовь к старлею. А для этого все средства сгодятся.

***

      Света не сводила сочувствующего взгляда со своего брата и ее сердце разрывалось от жалости к нему. — Я боюсь представить, что бы произошло, не приедь я к тебе. Я прям как чувствовала… — Да тебя хоть сейчас можно на Битву Экстрасенсов, — без тени улыбки произнес Степан.       Он понимал, что сестра в самом деле появилась вовремя. Он даже не понял, как это произошло, просто в какой-то момент осознал что рыдает, как мальчишка, уткнувшись в теплое и такое родное плечо. Света ласково гладила его по голове и что-то шептала, но он не понимал ни единого слова. Затем она стащила с него мокрую одежду, укутала в теплый плед и заставила брата все ей рассказать. Сначала слова не шли, казалось, что Стёпа напрочь позабыл человеческую речь, но вскоре уже он говорил и говорил, не в силах остановиться, и дрожь в теле понемногу отступила. Способность разумно мыслить вернулась, но боль все равно не прошла. А еще Степан обнаружил, что внутри него поселилось еще одно чувство, словно боли, отчаяния и невыносимой горечи было мало… Этим чувством оказалась ненависть. — А что ты хотел? — разведя в сторону руки, поинтересовалась Света. — Чтобы у него никого не появилось за это время? В конце концов, он тебе ничего не обещал. Это ты совершенно спятил. Искал его, словно одержимый, думал о нем постоянно. — Да я все понимаю, Свет! — Степан крепче сжал стакан с горячим чаем. — Если бы у Лёни был парень, которого он любит по-настоящему — я бы отступился. Да если бы он сказал, что я ему нафиг не сдался, что ничего ко мне не испытывает, мне стало бы намного лучше. Но нет же! Он заявил, что я ему нравлюсь, но… В общем… Я устал от этой неопределенности, устал быть третьим не лишним. Но я ведь даже не запасной. Кто я для него? — Парень запутался, — Света сжала пальцами плечо брата. — Так бывает. Тяжело разорвать старые отношения, я это понимаю. — Ну да! — в голосе Данилова звучал откровенный сарказм. — Намного ведь проще страдать самому и делать несчастными других. Глядишь, станешь мучеником и тебе возведут памятник.       Степан горько рассмеялся, с трудом сдерживая вновь подступившие слезы, но внезапно его лицо исказилось от боли. Стакан с чаем выпал из его пальцев, а он сам мешком повалился со стула на пол. — Стёпа! — закричала Света, кидаясь к брату, который не подавал признаков жизни.